Русский Берлин

ВИЗИТ РУССКОГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА

Николай Карамзин

Теплым июльским вечером 1789 г., ближе к ночи, к Берлину со стороны Бранденбургских ворот подъехала коляска, в которой сидел русский писатель Николай Михайлович Карамзин, возвращавшийся из Потсдама. Чтобы въехать в город, ему пришлось объяснить страже цель приезда в прусскую столицу. «Городские ворота были уже затворены, — писал Карамзин, — однако ж нас впустили».

Берлин был одним из многих городов, которые писатель посетил во время своего путешествия в Европу, предпринятого в 1789–1790 гг. Результатом поездки стали знаменитые «Письма русского путешественника». Появление их в печати сделало Карамзина известным литератором. Некоторые филологи считают, что с этой книги началась современная русская литература.

Бранденбургские ворота в 1735 г. Гравюра Даниеля Ходовецки (Ходовики)

В Берлине писатель остановился в трактире на Брудеригграссе (Bmederstrasse), что недалеко от станции метро «Шпительмаркт» (Spittelmarkt). При заселении потребовалось заполнить анкету, что немало удивило Карамзина. Зато, объяснил с важным видом хозяин, завтра о приезде русского путешественника будет объявлено в газетах.

Карамзин прекрасно говорил по-немецки, общался с берлинцами не через переводчика, оттого ценнее его воспоминания. В своих письмах он оставил весьма любопытные описания Берлина тех лет. Первое впечатление нельзя назвать приятным. «Лишь только вышли мы на улицу, я должен был зажать себе нос от дурного запаха: здешние каналы наполнены всякою нечистотою. Для чего бы их не чистить? Неужели нет у берлинцев обоняния? — Д (знакомый Карамзина, живший в Берлине. — Авт.) повел меня через славную Липовую улицу (Унтер-ден-Линден. — Авт.), которая в самом деле прекрасна. В средине посажены аллеи для пеших, а по сторонам мостовая. Чище ли здесь живут, или испарения лип истребляют нечистоту в воздухе, — только в сей улице не чувствовал я никакого неприятного запаха. Домы не так высоки, как некоторые в Петербурге, но очень красивы. В аллеях, которые простираются в длину шагов на тысячу или более, прогуливалось много людей».

В дальнейшем обоняние русского литератора, видимо, освоилось с местными ароматами, поскольку иначе как прекрасным Карамзин Берлин не называет. И даже защищает его жителей, когда слышит о них нелицеприятные высказывания. «Берлин по справедливости можно назвать прекрасным; улицы и домы очень хороши. К украшению города служат также большие площади: Вильгельмова, Жандармская, Денгофская и проч. На первой стоят четыре большие мраморные статуи славных прусских генералов: Шверина, Кейта, Винтерфельда и Зейдлица.

Нравственность здешних жителей прославлена отчасти с худой стороны. Господин Ц. (знакомый Карамзина, живший в Берлине. — Авт.) называет Берлин Содомом и Гомором; однако ж Берлин еще не провалился, и небесный гнев не обращает его в пепел. В самом деле, г. Ц забыл, что во всех семьях бывают уроды и что по сим уродам нельзя заключать о всей семье. Мудрено и людям считаться между собою в добродетелях или пороках, а городам еще мудренее.

Говорят, что в Берлине много распутных женщин; но если бы правительство не терпело их, то оказалось бы, может быть, более распутства в семействах — или надлежало бы выслать из Берлина тысячи солдат, множество холостых, праздных людей, которые, конечно, не по Руссовой системе воспитаны и которые по своему состоянию не могут жениться.

Мне сказывали, что однажды ввечеру… развращенные берлинские вакханты… бросились на одного несчастного Орфея, который уединенно гулял в темноте аллеи; отняли у него деньги, часы и сорвали бы с него самое платье, если бы подошедшие люди не принудили их разбежаться. Но когда бы рассказали мне и тысячу таких анекдотов, то я все не предал бы анафеме такого прекрасного города, как Берлин.

В похвалу берлинских граждан говорят, что они трудолюбивы и что самые богатые и знатные люди не расточают денег на суетную роскошь и соблюдают строгую экономию в столе, платье, экипаже и проч. Я видел старика, едущего верхом на такой лошади, на которой бы, может быть, и я постыдился ехать по городу, и в таком кафтане, который сшит, конечно, в первой половине текущего столетия. Ньшеиший король живет пышнее своего предшественника; однако ж окружающие его держатся по большей части старины. — В публичных собраниях бывает много хорошо одетых молодых людей; в уборе дам виден вкус».

Карамзин провел в Берлине около десяти дней. Посетил Королевскую библиотеку, которая потрясла писателя своими размерами. Особенно впечатлило его «богатое анатомическое сочинение с изображениями всех частей человеческого тела».

В театре, посмотрев драму Коцебу «Ненависть к людям и раскаяние», Карамзин был «приятно растроган» и «плакал как ребенок».

В один из вечеров Карамзин побывал в «Зверинце» (парк Тиргартен, в дословном переводе «Зоосад»), который «простирается от Берлина до Шарлоттенбурга и состоит из разных аллей: одне идут во всю длину его, другие поперек, иные вкось и перепутываются: славное гульбище!». В одном из ресторанчиков угостился «белым пивом», которое ему, однако, «очень не полюбилось».

БЕРЛИН. АЛЕКСАНДЕРПЛАЦ

Привычное словосочетание и вместе с тем символичный для «Русского Берлина» факт — центральная площадь немецкой столицы носит имя русского царя.

Клятва у гроба

Армия Наполеона в 1805 г. на всех фронтах громила войска Антифранцузской коалиции, в которую входила Россия. Пруссия держала нейтралитет, и в октябре Александр I приезжает в Берлин, чтобы заключить с королем Фридрихом Вильгельмом III союз против Наполеона. Почти две недели шли переговоры. О совместных военных действиях не договорились, но прусский король обязался направить Наполеону ультиматум и обещал поддержать Россию военной силой, если французский император отвергнет посредничество Пруссии. Перед расставанием в ночь на 25 октября оба монарха дали обет взаимной дружбы перед гробницей Фридриха II в гарнизонной церкви Потсдама. Это создало видимость дипломатического успеха миссии в глазах Европы. Рисунки с изображением клятвы у гробницы широко распространялись в Германии. А в качестве политического жеста именем русского царя назвали «Скотный рынок» — площадь, где тогда муштровали солдат, торговали скотом и шерстью. Из Берлина Александр I отбыл в войска с надеждой, что пруссаки все-таки выступят. Но когда 2 декабря 1805 г. разразилась битва при Аустерлице, пруссаки не пришли. Армия Фридриха Вильгельма числом более 100 тысяч солдат оказалась вне игры. Направленный к Наполеону с ультиматумом граф Ганс Христиан Гаугвиц, как писал Талейран, «совершив либо глупость, либо преступление, не сделал ничего того, что было ему поручено, и вырыл пропасть, поглотившую затем… и его собственную страну». Гаугвиц задержал выполнение полученного им поручения до битвы под Аустерлицем и был вынужден потом, после наполеоновской победы, подписать постыдный для Пруссии Шенбруннский договор.

Александерплац (тогда еще «Скотный двор») в конце XVII — начале XIX в. Гравюра Ф. А. Калау

Но монархи в дальнейшем сохранили дружеские отношения, а Россия осталась верным союзником Пруссии, когда та впоследствии, все-таки вступив в войну, проиграла несколько сражений Франции, в которых теперь уже Россия не могла помочь своему союзнику. Благодаря настойчивости Александра I, который сам находился в сложном положении, Франция по Тильзитскому миру вернула Германии Старую Пруссию, Померанию, Бранденбург и Силезию.

Москва-спасительница

Проигранная под Аустерлицем битва не означала поражения в войне. Через восемь лет, в феврале 1813 г., русские вошли в Берлин, преследуя наполеоновские войска, изгнанные с территории России.

К столице Пруссии, по иронии судьбы, как и 53 года назад, снова подошли российские войска под командованием генерал-адъютанта Чернышева. Конечно, не Захара Григорьевича Чернышева, но его однофамильца Александра Ивановича Чернышева, который привел к Берлину корпус, состоявший из казачьей бригады и шести драгунских и гусарских эскадронов. И снова отличились русские немцы. Казачьей бригадой командовал полковник Фридрих Карл фон Теттенборн.

Белый атаман Петр Николаевич Краснов, в послереволюционной эмиграции ставший писателем, так описал этот эпизод заграничного похода русских войск:

«В феврале 1813 года генерал Чернышев… бросился к Берлину, столице Прусского королевства, занятому французами. Русских там совсем не ожидали. Чернышев отдал распоряжение о медленном, осторожном и постепенном занятии Берлина, но когда полк Киселева подошел к воротам, оттуда выехало тридцать французских всадников. Казаки с места в карьер двинулись на них, вогнали в город и влетели за ними в ворота. За полком Киселева вскочил и полк Власова, а за ними и Чернышев. Казаки промчались по улицам Берлина и выскочили на реку Шпрее, протекающую через Берлин (в районе Александерплац. — Авт.). Все мосты через реку были сломаны, кроме одного каменного. На этом мосту стояла батарея из шести пушек. Под выстрелами французской пехоты казаки пронеслись по всем улицам Берлина и потом ушли, по приказанию Чернышева, из города, наводя ужас на весь французский отряд».

А вот как запомнилась лихая атака русских конников немецкому писателю Виллибальду Алексису, который наблюдал за ней «изнутри»:

«Уже несколько недель мы с нетерпением ожидаем освободителей… И вот, наконец, прозвучало это слово — казаки! Жуткое для французов… магическое слово… Для Берлина наступил день, когда каждое молодое патриотическое сердце прыгало в груди от блаженства… Казаки, как будто появившись из-под земли, вдруг оказались в центре Берлина… С пиками наперевес они гнали группы бледных и дрожащих врагов по широким улицам. Атаки, бой, удары копьями перед тысячами зрителей, которые торжествующе наблюдали из окон этот невероятный спектакль».

В авангарде шел казачий эскадрон в 150 сабель. Ошеломленные его яростным напором, французы отступили до Александерплац, сумев там организовать сопротивление и даже перейти в атаку. Казаки, однако, применили военную хитрость. Укрывшись во дворе одного из домов, они пропустили преследователей и ударили им в тыл. Французы были рассеяны. В память об этом бое на доме 2 по Палисаден-штрассе берлинцы укрепили памятную доску с изображением казака с пикой и назвали его «Казачьим домом». Но сегодня этой улицы уже нет на карте города.

Не стоит думать, что казаки атаковали прусскую столицу, охваченные «безумством храбрых». Бросившись в дерзкий рейд, они рассчитывали на то, что их поддержат горожане. Об этом писал впоследствии один из прусских офицеров. Но местным жителям, а также городской полиции было приказано не вмешиваться. Французы оставили город только через пять дней, когда к нему подошел корпус регулярных русских войск. Командовал им опять-таки русский немец, граф Петр Христианович Витгенштейн.

Торжественно принимал Берлин русских солдат в ноябре 1815 г., спустя несколько месяцев после битвы при Ватерлоо. Санкт-Петербургский гренадерский полк вступил в прусскую столицу во главе со своим шефом Фридрихом Вильгельмом.

«В русском мундире ехал он перед первым взводом и салютовал Государю. Офицеры обедали во дворце за королевским столом, а солдат угощала прусская гвардия. Примечательнее всего, что в тот день караулы были заняты в Берлине русскими солдатами. Людовик XIV, возведя своего внука на испанский престол, сказал: «Пиренейские горы более не существуют!» Русским можно было в подражание ему, но с большим правом сказать, что при Александре I Россия и Германия составляли одно семейство».[2]

Дочь Фридриха Вильгельма III Шарлотта (в православии Александра Федоровна) вышла замуж за брата Александра I великого князя Николая Павловича, впоследствии российского императора Николая I, отца Александра II. Таким образом, Фридрих Вильгельм III был его дедом.

Весной 1818 г. Фридрих Вильгельм III приехал в Россию по случаю рождения внука, великого князя Александра Николаевича. Вместе с кронпринцем, будущим королем Фридрихом Вильгельмом IV, он едет в Москву, где поднимается на бельведер Пашкова дома и опускается на колени со словами: «Вот наша спасительница», вознося благодарность Москве за ее жертвенную роль в войне 1812 г. Дружба Александра I и Фридриха Вильгельма III была одной из самых светлых страниц в истории отношений наших стран.

АГЕНТ РУССКОГО ЦАРЯ

Около пяти часов дня 23 марта 1818 г. к угловому дому возле церкви иезуитов в Мангейме подошел молодой человек не старше 25 лет. Он был одет по моде немецких студентов тех лет: в короткий сюртук, панталоны в обтяжку и короткие сапоги. На голове — картуз с тремя посеребренными дубовыми листьями на козырьке. Бледное, в оспинах лицо обрамляли длинные черные волосы. Это был студент богословия Эрлангенского университета, фанатик националист и буржуазный либерал Карл Людвиг Занд — один из лидеров «Всегерманского студенческого союза» («Буршеншафт») и тайного общества «Тевтония». В доме, к которому он подошел, жил известный драматург, писатель и политический деятель Август фон Коцебу. Занд пришел убить его…

Совместная борьба против Наполеона дала новый толчок развитию дружественных и деловых связей между Пруссией и Россией. Одним из первых совместных проектов стала «Русско-немецкая народная газета» (Russisch-Deutsches Volks-Blatt), издававшаяся в Берлине в первой половине 1813 г. Ее задачей было создание в Германии положительного представления о России и русских как освободителей Германии. В газете был, например, опубликован «Призыв к немцам» Михаила Илларионовича Кутузова. «Будущее устройство возрожденной Германии должно определяться только князьями и народами, — писал он. — Император России хочет только простирать над ней защитную длань. Это прекрасный памятник, который Александр воздвиг себе в мировой истории. Да будет использован знак, который он подает особенно о будущем единстве обновленной страны!»

Главным редактором газеты стал Август фон Коцебу — человек кипучей энергии, авантюрист по натуре, автор более 200 литературных произведений, очень популярный в Европе и хорошо известный в России, где он жил и работал несколько лет. Здесь он испытал и тяжесть монаршего гнева, и сладость царской милости.

О его полной приключений жизни впору писать исторический роман. Коцебу родился в 1761 г. в Веймаре. Выучился на юриста и в 1781 г., в 20 лет, по протекции прусского посланника при русском дворе получает место секретаря генерал-губернатора Санкт-Петербурга фон Брауна. Потом служит в Ревеле (ныне Таллин), где начинает заниматься драматургией. Затем Коцебу переезжает в Германию, откуда, однако, ему по политическим причинам приходится возвратиться в пределы Российской империи. С 1795 г. Коцебу живет с женой в своем имении Фриденталь под Нарвой. Через три года он отправляется в Австрию, где вскоре становится директором придворного театра в Вене. В 1800 г. неутомимый Коцебу снова едет в Россию, где в Петербурге в кадетском корпусе воспитывались его сыновья. Однако на границе его арестовывают по подозрению в шпионаже, Коцебу попадает под арест и приговаривается к ссылке в Тобольскую губернию. Возможно, такая жесткость была формой воздействия на слишком активного немца, который, как полагала российская контрразведка, обладал интересной для нее информацией. Впоследствии это косвенно подтвердилось. Из Сибири Коцебу обращается к Павлу I с просьбой о помиловании, прилагая к ней список возможных иностранных агентов в России, а также пьесу «Лейб-кучер Петра Великого». Императору пришелся по душе такой ход. Он милует писателя, жалует ему должность директора немецкого Императорского театра в Санкт-Петербурге и одновременно назначает надворным советником при театральной дирекции.

В Европе романы Коцебу издавались солидными тиражами. Его пьесы «по силе своего влияния и месту, которые они заняли в репертуаре всей Европы, не знали себе равных». В тревожные времена Наполеоновских войн Коцебу выступил родоначальником жанра «трогательной пьесы», которая, пробуждая эмоции сопереживания, одновременно утешала, так как обычно имела благополучный финал. Многие европейские театроведы называют Коцебу родоначальником немецкой комедии.

В России были переведены и поставлены свыше двадцати пьес Коцебу, а он переводил на немецкий Державина. В спектаклях по пьесам Коцебу играли ведущие российские актеры тех лет: Е. С. Семенова, В. А. Каратыгин, П. С. Мочалов, М. С. Щепкин, А. С. Яковлев… Среди приверженцев немецкого драматурга были первые лица русской культуры: Г. Р. Державин, В. А. Жуковский, Н. М. Карамзин. «Коцебу знает сердце», — писал Карамзин.

Российская публика хорошо шла «на Коцебу», но критики, обвиняя автора в потакании низким вкусам, говорили о засилье «коцебятины» на русской сцене. Понадобилось почти два столетия, чтобы в русском театроведении этот талантливый человек был определен как «ответственное звено и в цепи взаимодействия культур, и в истории русского театра», а период 1797–1801 гг. назван «эпохой Коцебу».

Утверждается, что Коцебу был последним иностранцем, с которым беседовал Павел I. Разговор шел о свершившемся союзе с Бонапартом, обсуждались планы похода в Индию. Это было вечером 11 марта 1801 г. Ночью император был убит.

Лишившись своего покровителя, Коцебу выходит в отставку, уезжает в Германию и селится в Берлине. Вместе с тем, не отвергая Россию, в 1802 г. он становится одним из главных политических агентов русского правительства в Европе. Свои отчеты Коцебу ежемесячно направлял лично Александру I. В них он сообщал о степени распространения идей Французской революции в Германии, сообщал информацию о состоянии немецкой экономики, литературы, народного просвещения и т. п.

После того как Пруссия после поражения войск коалиции под Аустерлицем заключила вынужденный союз с Францией, Коцебу уезжает в Эстляндию, где проявляет себя как яркий публицист, обличитель наполеоновского режима, сторонник России. Некоторое время он выполняет обязанности русского консула в Кёнигсберге. Вместе с русскими войсками Коцебу возвращается в Германию в 1813 г., где и становится по поручению Александра I редактором берлинской «Русско-немецкой народной газеты». Несмотря на активную прорусскую позицию, он навлекает на себя неприязнь берлинского шефа полиции Лекока и российского посланника графа Нессельроде. Оба считали газету излишне либеральной, в некоторых излишне вольных, по их мнению, статьях звучало эхо идей Французской революции о «свободе, равенстве и братстве».

Тем более что за Коцебу уже был так называемый «грех». В 1791 г. он издал перевод сочинения маркиза Жозефа де Буа-Робер де ла Вале, известного своей приверженностью идеям Французской революции. В июне 1813 г. «Народная газета» была закрыта.

Несмотря на это, в октябре 1815 г. Коцебу избирают в члены-корреспонденты Императорской Санкт-Петербургской академии наук, а через год он вновь назначается русским консулом в Кёнигсберге.

С 1817 г. Коцебу состоял при Министерстве иностранных дел России в качестве платного агента с содержанием в 15 000 рублей в год. Продолжая литературнополитическую деятельность, он издавал «Литературный еженедельник» (Literarisches Wochenblatt), оставаясь последовательным сторонником Священного союза России, Пруссии и Австрии, созданного по инициативе Александра I, в то время как местные национал-патриоты считали Россию главным душителем свободы и демократии в Европе. Коцебу отрицательно относился к зарождавшемуся тогда буржуазному либерализму. Со страниц его изданий не раз звучала резкая критика немецкого романтизма и политических идеалов патриотически настроенной немецкой молодежи.

Для Занда и таких, как он, экзальтированных немецких националистов Коцебу был ненавистен. Они однозначно считали его «русским шпионом». В октябре 1817 г. на праздновании трехсотлетия Реформации в замке Вартбург члены «Буршеншафт» жгли ненавистные «противонемецкие» книги. Среди них были и сочинения Коцебу.

…Постучав в дверь дома Коцебу, Занд попросил принять его. Ему предложили подождать в приемной. Как только туда вошел хозяин дома, Занд со словами: «Вот изменник Отечества!» — нанес ему удар в лицо и вонзил кинжал прямо в сердце. Тот вскрикнул и рухнул в кресло. На крик в комнату вбежала шестилетняя дочь Коцебу и бросилась к отцу. Он уже не дышал.

Убийство Коцебу. Литография.

Потрясенный этой сценой, Занд поражает себя кинжалом, еще покрытым кровью Коцебу. Но лезвие проходит мимо сердца. Спасаясь от прибежавших слуг, убийца с кинжалом в груди выбегает на улицу и здесь наталкивается на проходивший мимо военный патруль. С криком «Отец небесный, прими мою душу!» Занд падает на колени, наносит себе еще один удар и теряет сознание. Обе раны были очень серьезные, но юноша выжил для того, чтобы быть казненным на эшафоте 20 мая 1820 г. Смерть он встретил мужественно и кротко. За несколько мгновений до конца он промолвил: «Беру Господа в свидетели, что умираю за свободу Германии». В глазах многих представителей либеральной молодежи тех лет Занд обрел образ романтического героя, включая А. С. Пушкина, который посвятил ему стихотворение «Кинжал»:

…О юный праведник, избранник роковой, О Занд, твой век угас на плахе; Но добродетели святой Остался глас в казненном прахе…

После трагической гибели Коцебу все его семейство перебралось в Россию. У него было 12 детей. Большинство из них обрели в России новую родину, многие добились заметных успехов. Отто Коцебу совершил вместе с Крузенштерном первое в России кругосветное путешествие и сам впоследствии стал известным мореплавателем; художник Александр Коцебу писал батальные картины, полное собрание его работ хранится в Эрмитаже (среди лучших работ Коцебу — картина «Русские в Берлине»); Павел Коцебу, русский генерал, участник Крымской войны, проявил себя как доблестный и храбрый воин.

ПРАЗДНИЧНОЕ ДЕЙСТВО «ЛАЛЛА РУК»

Преподавателем русского языка великой княгини Александры Федоровны (дочь прусского короля Фридриха Вильгельма III, в девичестве принцесса Шарлотта) был поэт Василий Андреевич Жуковский. Зимой 1821 г. он был причислен к ее свите во время предпринятого великокняжеской четой путешествия на воды в Германию. Берлин — родной город супруги будущего русского царя Николая I — стал первой большой остановкой в поездке.

Жуковский ехал в Берлин первый, но не строил особых планов относительно пребывания в прусской столице. «Еду прямо в Берлин, — писал он, — где пробуду до начала марта. Это не лучшая часть моего вояжа: буду видеть прусский двор — тут нет поэзии, но буду видеть Шиллеровы и Гетевы трагедии, буду слушать лучшую музыку — это поэзия». Но вышло так, что именно благодаря прусскому двору русский поэт стал свидетелем и участником событий, которые впоследствии составили одно из главных впечатлений его жизни. Прибытие дочери и ее супруга, будущего русского царя Николая I, в Берлин король распорядился отметить великолепными празднествами. Главным стало театрализованное действо «Лалла Рук», поставленное по мотивам одноименной «восточной» повести Томаса Мура, ставшей тогда широко известной в Германии и Франции.

Исполнительница роли Лаллы Рук великая княгиня Александра Федоровна. Картина Кристины Робертсон

В повести рассказывается о романтическом путешествии индийской принцессы Лаллы Рук к своему жениху, бухарскому принцу Алирису, в Кашмир, где они должны были обручиться и отпраздновать свадьбу.

Сценарий театрализованного действа был написан так, что в образах восточных жениха и невесты легко угадывались черты Александры Федоровны и ее супруга, а также обстоятельства путешествия немецкой невесты русского великого князя из Берлина в Петербург, которое она проделала перед свадьбой.

В основу режиссерской идеи лег принцип чередования живых картин, в которых были представлены эпизоды четырех поэм, входивших в «повесть». Перемена картин отражала этапы пути, проделанного свадебным поездом принцессы. В последнем эпизоде на празднично убранной ладье невеста вместе со свитой переправлялась через реку к дворцу принца. Тот выходит навстречу, и Лалла Рук узнает в нем поэта, который сопровождал ее во время всего пути, развлекая прекрасными стихами и песнями. Надо ли сомневаться в том, что главные роли исполнили Александра Федоровна и ее супруг? Русской княгине тогда было 23 года, она выглядела потрясающе красиво и в жизни, и в роли индийской принцессы.

Других героев представления изображали члены королевского дома и часть русской свиты. В спектакле было более 120 действующих лиц. Общее руководство подготовкой действа осуществлял директор Берлинского королевского театра граф Карл фон Брюль; декорациями, костюмами и сценическими планами занимался художник-архитектор Карл Шинкель; музыку написал придворный композитор Гаспаро-Луиджи Спонтини.

Праздник состоялся 27 января 1821 г. в Королевском дворце, где большой зал и ряд комнат были превращены в сценические площадки. Антракты между действиями заполнялись танцами.

Жуковский был в восторге от зрелища.

«Несравненный праздник… — писал он в своем дневнике, — всему давала очарование великая княгиня; ее пронесли на паланкине в процессии — она точно провеяла надо мною, как Гений, как сон; этот костюм, эта корона, которые только прибавляли какой-то блеск, какое-то преображение к ежедневному, знакомому; эта толпа, которая глядела на одну; этот блеск и эта пышность для одной; торжественный и вместе меланхолический марш; потом пение голосов прекрасных и картины, которые появлялись и пропадали, как привидения, живо трогали, еще живее в отношении к одному, главному, наконец, опять этот марш — с которым все пошло назад, и то же милое прелестное лицо появилось на высоте и пропало вдали — все это вместе имело что-то магическое!»

БЕРЛИНСКИЕ УНИВЕРСИТЕТЫ

Заложенная Петром I традиция направления за границу на учебу подданных России получила продолжение в XIX в. В Берлин русские ехали учиться как по направлению правительства, так и частным спсобом, опираясь на свои средства. Для многих из них Берлин стал не только «учебной аудиторией», но и школой жизни.

Римское право для России

Довольно большая группа студентов — кандидатов правоведения была направлена российским правительством в недавно основанный Берлинский университет (ныне Университет имени Гумбольдта) для изучения юриспруденции в 1829 г. В российском отделе университетского архива (Русской библиотеке) сохранились журналы учета, куда вносились сведения о русских студентах, учившихся в университете. Когда в 1933 г. нацисты сжигали на площади перед университетом книги неугодных им авторов, о Русской библиотеке забыли.

Берлинский университет в 1850 г. Гравюра Альберта Пэйна

Поездка была организована с высочайшего соизволения Николая I по инициативе Михаила Михайловича Сперанского (1772–1839), выдающегося государственного деятеля времен Александра I и Николая I, крупного реформатора и законотворца, составителя «Полного собрания законов Российской империи» в 45 томах, награжденного за это Андреевской звездой. Сознавая недостаток в России квалифицированных юристов, Сперанский основал «Высшую школу правоведения», в которую по «дарованию, поведению и успехам» в российских учебных заведениях отбирались наиболее способные студенты. Отправляя студентов в Берлин, Сперанский постарался, чтобы там для них были обеспечены хорошие условия для жизни и учебы. Научными руководителями русской группы выступили основоположник «исторической школы права», известный ученый Фридрих Карл фон Савиньи и ректор Берлинского университета Кленц. Занятия проводились по специальной программе, разработанной в России с упором на самые важные для нее проблемы правоведения. Во главу угла ставилось изучение римского права, которое, по мнению российских властей, могло наилучшим образом способствовать успокоению в умах мечтавших о реформах западников, одновременно препятствуя распространению «в русской общественной мысли праворадикальных течений, черпавших вдохновение в славянофильской традиции».

В Берлин были направлены 12 человек. Среди них Д. Мейер, П. Редкин, Н. Крылов С. Орнатовский, А. Пошехонов, С. Богородский, В. Знаменский, К. Неволин и А. Благовещенский, в будущем известные деятели российской юриспруденции.

Курс обучения был рассчитан на три года. Вернувшись в Россию, «берлинцы» получили назначения в российские университеты в Москве, Санкт-Петербурге, Киеве и Харькове. Так за относительно короткий срок был образован скрепленный корпоративным духом костяк нового корпуса русской профессуры, обеспечивавший единый проблемный подход в российском правоведении.

Многие студенты, однако, привезли из-за границы «не столько прочные знания по римскому праву, сколько багаж тех самых философских идей, противовесом которым по идее должна была стать их солидная романистическая подготовка»[3]. Правительство восприняло это крайне негативно. «Наши студенты, — писал консервативный «Русский вестник», — недостаточно обращали внимание на римское право и не довольно оценили его значение в области юриспруденции». Русским действительно во многом претило кумиротворение, которое отличало немецких профессоров в отношении правоведческого наследства Римской империи. «Эти господа налегают более на римское право, — писал домой один из студентов. — Оно для них вещь, а остальное все — гиль (чушь, нелепость в старом русском литературном языке. — Авт.). Они хотели бы, чтобы мы знали оное так же, как это нужно у них. Нам же хочется образования более общего во всех отраслях правоведения и политики, а потом и в истории, и в философии, поскольку это взаимно связано».

Желание глубоко внедрить постулаты римского права в отечественную юриспруденцию российским правительством, однако, оставлено не было. Спустя несколько десятков лет, после отмены крепостничества, новые экономические отношения, снижение в них роли государства и увеличение роли частного капитала потребовали новых подходов в правотворчестве. И российское правительство, с учетом опыта Сперанского, предпринимает вторую попытку создания в Берлине курсов для подготовки русских юристов за границей. При Берлинском университете в 1887 г. создается Русский институт римского права, просуществовавший почти десять лет. В Германии его называли «Русским семинаром», в России — «Временными курсами» и «Берлинской семинарией». Как и институт Сперанского, он финансировался из российской казны. Занятия вели корифеи немецкого правоведения Г. Дернбург, А. Пернис, Э. Экк… В числе выпускников Русского института мы видим таких выдающихся деятелей российской научной юриспруденции, как И. А. Покровский, Л. И. Петражицкий, П. Э. Соколовский, А. М. Гуляев, А. С. Кривцов, М. Я. Пергамент, В. Юшкевич, В. фон Зеелер…

Требования к слушателям были очень высокие. Из 26 студентов приват-доцентами и профессорами российских университетов стали только 15 человек. Как и в группе Сперанского три с лишним десятилетия назад, часть студентов оказалась восприимчивой к либеральным идеям, поляк Фома (Тадеуш) Семирадский даже использовал учебу в Русском институте как прикрытие своей социал-демократической деятельности.

Возвращавшихся из-за границы «берлинцев» на российских юридических факультетах нередко воспринимали как баловней судьбы, потому что им еще до сдачи экзамена на магистра гарантировались трудоустройство, право чтения своего лекционного курса и защиты диссертации, а следовательно, повышенное жалованье.

«Но, так или иначе, — пишет в своем исследовании директор Санкт-Петербургского филиала Центра изучения римского права Антон Дмитриевич Рудоквас,[4] — нельзя не признать, что именно выпускники Берлинского института определили высокий уровень российской юридической романистики начала XX в., тот уровень, которого она не имела ни до, ни после этого периода».

Первые русские салоны

Николаевская Россия считалась весьма душным местом, оттуда, как тогда говорили, «все русское рвалось в Берлин». Прусская столица почиталась свободным городом, где легко дышалось и хорошо писалось, хотя его законопослушные граждане ложились спать «гораздо раньше куриц». Поэтому туда неудержимо тянуло молодых российских либералов-западников.

В конце первой половины XIX в. в Берлине образовались два центра общения русских «колонистов»: кружок Станкевича, объединявший в основном русских студентов, приехавших за «вторым дипломом» в Берлин, и литературно-философский салон Фроловой, который посещали многие представители немецкой культурной элиты тех лет.

Берлинский кружок Станкевича был проекцией на Берлин московского литературно-философского объединения молодых людей, сгруппировавшихся на основе увлечения философией, эстетикой и литературой во время обучения в Московском университете в первой половине 1830-х гг. Сохранив дружеские отношения после завершения учебы в российской столице, они отправились в столицу прусскую за новыми знаниями. По словам Герцена, их роднило «…глубокое чувство отчуждения от официальной России, от среды, их окружавшей… Основной задачей русской интеллигенции они видели пропаганду в России либеральных идей гуманизма. В их понимании ключ к этому давали знания немецкой классической философии (прежде всего диалектики Гегеля) и западнохристианской этики. Германия была для них «Иерусалимом новейшего человечества».

Объединяло участников кружка, как отмечается в энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, также «обаяние необыкновенно светлой, истинно-идеальной личности главы кружка» Николая Владимировича Станкевича (1813–1840).

«И все кричит: «Скорей в Берлин!.. В Берлин! В Берлин! Мне нету мочи!» О, друг! В Берлине шумны дни! О, друг! В Берлине сладки ночи!.. Там Гропиуса диарама Ее хочу увидеть — страх! Тиргартен там, на лошадях В нем скачут кавалер и дама!» (Из стихотворения Н. Станкевича)

Помимо Станкевича в кружок изначально входили талантливый историк Сергей Строев, создавший обширное «Описание памятников славяно-русской литературы, хранящихся в публичных библиотеках Германии и Франции», поэт Василий Красов, которого называли «певцом рано порванной жизни, не сбывшихся надежд юности, обманутых ожиданий», будущий писатель Януарий Неверов, один из крупнейших представителей «славянофильского» направления Константин Аксаков и звезда российской литературной и театральной критики середины XIX в. «неистовый» Виссарион Белинский. К кружку тесно примыкали известный впоследствии публицист Михаил Катков, будущий анархист и пламенный революционер Михаил Бакунин, Василий Боткин, брат известного доктора, именем которого названа больница в Москве, либеральный историк Тимофей Грановский.

Николай Станкевич. Акварель художника Беккера

Николай Станкевич, может, не имел крупного литературного дара, но горячо любил искусство, обладал тонким вкусом, прекрасно умел вести беседу, превращая ее в наслаждение роскошью живого плодотворного общения. …Весь наш товарищеский кружок, — рассказывал Януарий Неверов, — очень часто у него собирался и проводил целые вечера в чтении и в одушевленной беседе». Многие идеи Белинского были намечены и нередко сформулированы Станкевичем. Атмосфера его кружка запечатлена Тургеневым в романе «Накануне». Из рассказа Станкевича о трагической судьбе приемной дочери московского музыканта Ф. Гебеля возник сюжет тургеневской повести «Несчастная». Тургенев оставил и лучшее описание внешности этого удивительного молодого человека, о котором сегодня мало кто помнит, но который в свое время сыграл выдающуюся роль, объединив вокруг себя светлые и пылкие молодые умы.

«Станкевич был более, нежели среднего роста, очень хорошо сложен… У него были прекрасные черные волосы, покатый лоб, небольшие, карие глаза; взор его был очень ласков и весел; нос тонкий, с горбиной, красивый, с подвижными ноздрями; губы тоже довольно тонкие, с резко означенными углами; когда он улыбался, они слегка кривились, но очень мило; вообще улыбка его была чрезвычайно приветлива и добродушна, хоть и насмешлива; руки у него были довольно большие, узловатые, как у старика; во всем его существе, в движениях была какая-то грация и бессознательная величавость (в оригинале distinction), точно он был царский сын, не знавший о своем происхождении».

Дом в Москве, в котором собирались участники кружка, сохранился. Одноэтажный особняк с мезонином под номером восемь стоит в Большом Афанасьевском переулке. С 1980 г. он внесен в список памятников истории и культуры. В здании, где в XIX в. собирались московские студенты-западники, сегодня расположена школа английского языка, истории и литературы «Дом Станкевича», входящая на ассоциированных началах в ЮНЕСКО.

В конце лета 1837 г. Станкевич выезжает за границу на лечение чахотки и сначала проводит около месяца в Карлсбаде (Карловы Вары). За ним, бросив мужа, едет сестра Бакунина Варвара Дьякова. После заметного улучшения состояния здоровья Станкевич отправляется в Берлин, намереваясь всласть позаниматься там его любимой немецкой философией. Там он встречает также приехавших для продолжения учебы Неверова с Грановским. Чуть позднее к ним присоединяется Строев — так в прусской столице вновь собрался основной костяк московского кружка. Товарищи селятся на улице Фридрихштрассе (Friedrichstrasse, 22 и 88). Жили довольно весело. Обаятельный Станкевич пользовался немалым успехом у местных барышень. Случалось, денег не хватало, и Неверов пытался подрабатывать игрой в лотерею, что, как ни странно, ему удавалось.

Друзья посещали лекции в Берлинском университете, в коридорах которого или на занятиях русские студенты вполне могли пересекаться с молодым Марксом. Он изучал там философию и юриспруденцию, а по своим взглядам был тогда гегельянцем, что роднило его с кружковцами. Те же лекции по философии слушал выдающийся немецкий естествоиспытатель Александр фон Гумбольдт, хотя известному ученому было уже за 70 лет. Он работал над главной книгой своей жизни «Космом: план описания физического мира», в которой отразил уровень познания мира того времени в самых разных областях.

«Здесь довольно русских, готовящихся в профессоры», — писал родным Станкевич. Русские студенты не ограничивались философией. В круг их интересов входили и история, и география, и другие предметы. Находясь под наблюдением лучшего берлинского врача доктора Баре, Станкевич, давно изучавший гегельянство, дополнительно брал частные уроки у молодого профессора Карла Вердера (1806–1893), с которым у него установились очень теплые отношения.