Вендари. Книга третья

Картины Первенца, где центр небрежен, а горизонт идеален, показывают Эрбэнусу единственного после замужества любовника Клео из обычных людей. Мужчина заражен вирусом двадцать четвертой хромосомы. И вирус меняет его, превращает в уродца, хотя, вступая с ним в связь, Клео и убеждала себя, что этот любовник может стать таким же, как она – человеком, которого пощадит вирус. Но у вируса свои планы или свой хаос выбора, где никто не может быть в безопасности. И мужчина превращается в уродца. Его кости гнутся, сухожилия тянутся. Череп сворачивается, перестраивается, сдвигая рот к уху. Большинство зубов выпадает, а те, что остаются, заостряются. Ничего общего с хищником подобная метаморфоза не имеет – это лишь хаос эволюции, возможное развитие, которое природа отвергла много лет назад, сделав людей такими, какие они есть сейчас, но вирус не чтит правила природы.

Зараженный любовник Клео Вудворт отправляется в резервацию, где содержится большинство зараженных людей. Теперь ему остается память о прошлой жизни, где он был высоким, смуглым красавцем с крепкими мышцами и челюстью боксера, которая некогда привлекла внимание красивой и доступной Клео, готовой на все, лишь бы доставить удовольствие своему любовнику. Он понимает, что и в резервации, став уродцем, не сможет забыть о ней, о ее теле, о той крошечной квартире, которую она нашла для них, когда его корабль стоял в порту Валдиза. Он всегда считал себя опытным, состоявшимся мужчиной, но в постели с Клео превращался в наивного, незрелого мальчишку. Она представлялась ему гурманом, исследователем. Она словно видела каждую его мысль, каждое желание. Видела и спешила реализовать их, воплотив в жизнь. И так продолжалось пять долгих ночей. Всего пять. Потом наступила расплата.

И что теперь? Пытаться жить? Приспособиться? В резервации были и другие женщины – уродливые, но смирившиеся, надеявшиеся завести семью. Вирус двадцать четвертой хромосомы не забирал жизнь. Он лишь изменял тело и кровь, делая людей непригодными для питания вендари, но бывший любовник Клео, конечно же, ничего не знает о древних. С ним знакомятся женщины в резервации, но он уже принял решение. Брат должен приехать на выходных. Брат надеется ободрить его, вселить надежду. Он не понимает, что надежды нет. Он не знает, что бывший любовник Клео принял решение – когда приедет его брат, он будет уже мертв. Правда, повеситься, когда твое тело изогнулось и скрючилось, изменив шею и череп, не так просто, но тот, кто хочет добиться результата, ищет способы, а не причины, чтобы отказаться от затеи. И жизнь бывшего любовника Клео обрывается. Картина, которую видит Эрбэнус, становится настолько небрежной, что можно понять лишь суть, но не уловить деталей. И суть проста – любовник Клео Вудворт мертв. Любовник-человек. Любовник без сверхспособностей. Она виновата в его смерти. Но разве ее это заботит? Нет. Для нее время остановилось. Она не вспоминает о прошлом и не страшится будущего.

Эрбэнус видит картины спальни Мэтоксов. В тот самый момент, когда ее любовник-человек лишает себя в резервации жизни, Клео тает в руках любовников-сверхлюдей, которых привозит Фэй. Кровать огромная, словно из призрачного прошлого, где Дионисий устраивал экстатические оргии. Сознания людей обнажены, но в эту ночь мир грез разворачивается в реальности. Им нужна реальность, чтобы почувствовать себя живыми. Даже Клео нужна. Горячая плоть. Капли пота на коже. Шепоты. Взгляды. Запахи. Звуки. Близость. Дыхание. Никто не выключает свет – они все видели сердцевины своих сознаний, а чувства и мысли куда интимнее, чем обнаженная плоть. Внутренний мир может быть уродливее, чем несовершенства тела. Так что плоть не смущает их, она лишь зовет, обещая реальность, понимание жизни.

Клео всегда говорит, что ненавидит эти оргии – это часть ее личности, часть поведения, которая позволяет не чувствовать вины за случившееся. Достаточно подчеркнуть, что ты против, и с головой окунуться в непотребство. Потом можно будет убедить себя в чем угодно. Ведь ты не хотел этого, не тянулся к этому. Хотя в реальности это и не так. Мир материален. Плоть материальна. И невозможно отрицать желания плоти, сохраняя естественное восприятие мира. Да никто и не собирается отрицать – лишь изменяет и подстраивает обстоятельства под себя и тех, кто рядом. Это падший мир, где живут падшие ангелы, оставляя бога в нематериальном мире. Хотя сверхлюди уже пробираются и в это эфемерное пространство. Эти странные, непонятные сверхлюди, на близость с которыми обречена Клео, потому что природа сделала их нечувствительными к вирусу двадцать четвертой хромосомы.

Иногда Клео вспоминает первую близость с Эндрю Мэтоксом после того, как он заразил ее вирусом двадцать четвертой хромосомы, чтобы отомстить слугам за смерть Крины. Знал ли он, что вирус не причинит ему вреда? Или же просто хотел сыграть с жизнью в русскую рулетку? Потому что он всегда боялся вируса, превратившего в урода его мать. Будучи психологом, Клео рассматривала их близость, как чувство вины Мэтокса. Подобным образом он надеялся очистить свою совесть за то, что заразил Клео. И еще была Крина – любовь Мэтокса. Он грустил о потере Крины и винил себя, что не смог спасти ее. Когда за ней пришли свихнувшиеся слуги, Мэтокс сбежал – убедил себя, что она уже мертва, и сбежал, чтобы уцелеть и отомстить. Иногда, наблюдая за ним, думая о нем, Клео удивляется, почему он не сбежал от нее после того, как искупил свою вину, переспав с ней? Может быть, виной была беременность Клео, может быть, Клео напоминала ему о Крине, или же просто Мэтокс принял новую жизнь. У них был дом, пара близнецов, и кровь плененного вендари, способная пробудить и усилить скрытые способности сверхлюдей, подарив вдобавок вечность. И еще у Мэтокса была Фэй – чокнутая женщина, которая привозила в Валдиз сверхлюдей, находя их по списку своего отца, некогда служившего вендари.

Отец ее был мертв, но Фэй все еще хранила его список, где значились имена и адреса других детей, рожденных от слуг. Но несмотря на то, что когда-то работала психологом, Клео так и не смогла до конца понять причины и поступки Фэй. Не смогла она понять и почему Фэй тянется к Эндрю Мэтоксу. Наверное, ни одна наука, ни одно исследование не могли объяснить природу принятия решений сверхлюдьми, потому что этот молодой вид никогда не изучался прежде и, чтобы разобраться в них, нужно было провести собственное исследование. Клео пыталась это сделать, но потом все как-то потеряло смысл. Проще было принимать мир таким, какой он есть, чем понимать причины и следствия. Да и когда впереди целая вечность, сложно заставить себя работать и двигаться, понимая, что ты никуда не опаздываешь. Не нужно спешить жить. Не нужно бояться, что жизнь закончится раньше, чем ты закончишь свое исследование. Да и само исследование уже не нужно. Есть мир мысли и мир плоти. Есть дом, дети, муж и дионисийские ночи, когда Фэй приезжает в компании сверхлюдей.

Мэтокс выкачивает из Гэврила кровь. Все собираются в гостиной. Клео готовит ужин. Разговоры, смех. Затем тишина. Мир фантазий. Грезы. Обнаженные личности изучают друг друга, находят общность. Затем возвращается реальность. Они поднимаются в спальню Мэтоксов, где стоит огромная кровать, способная вместить несколько пар. Хотя пар, по сути, и нет. Плоть не любит стереотипов. Еще утром Клео сменила постельное белье. Остается погасить верхнее освещение, оставив торшеры и бра. Одежда падает на пол. Поцелуи, объятия, ласки. Если гости приезжают впервые, то все происходит скованно, смущенно. Но смущение тает. Плоть приспосабливается. Рамки и запреты рушатся. Мужчины Фэй ласкают Клео. Мужчина Клео ласкает Фэй. Все это уже было в мире грез и фантазий, который создавали сверхлюди, так что сейчас нужно лишь вспомнить это и перенести из эфемерных слоев возвышенного и божественного в мир плоти, где кожа потеет, мышцы отзываются усталостью. Мир, где оживают запахи близости тел, звуки. Организм выделяет жидкости, вырабатывает химические соединения. В мире грез ничего этого нет. Мир грез не ограничен плотью, но человеку иногда просто необходима эта ограниченность. К тому же в мире грез сложно испытать оргазм. Здесь же проблем с этим нет. Да и кровь вендари усиливает чувства и ощущения, как кокаин, – последнее Клео пробовала в своей прежней жизни, когда не было еще Мэтокса, не было древних, детей.

Ее любовником был зрелый дантист. Клео хорошо знала его семью. Она познакомилась с ними, когда дочь дантиста проходила у нее лечение. Ничего серьезного – проблемы переходного возраста. Но потом, во время сеансов, Клео узнала, что девочка нашла у отца тайник, где он прячет кокаин. Ничего личного, дочь просто хотела очернить строгого отца, указав на его собственное несовершенство, как это делает большинство подростков. Клео не поверила ей, встретилась с дантистом и деликатно сообщила об обвинениях дочери. Потом было понимание, что дочь дантиста не врала, тяжелый разговор, пара личных встреч.

Клео сама посоветовала дантисту частную клинику, где ему помогут избавиться от зависимости. В благодарность он пригласил ее поужинать – дружеская встреча. Отношения завязались, когда он закончил лечение. Одни из самых длительных отношений в жизни Клео и одни из самых бесперспективных в плане образования семьи. Возможно, именно поэтому дантиста и не волновали недостатки ее тела. Да он и сам не был «гигантом», скорее, наоборот. Так что Клео считала, в каком-то роде они нашли друг друга, ограничиваясь в большинстве случаев ласками и лишь иногда добавляя немного пряности в отношения, которые закончились сразу после того, как Клео узнала, что дантист снова вернулся к кокаину.

– Ты не понимаешь, что это такое. Ты никогда не пробовала, – сказал дантист во время последней встречи, и так же, как много лет спустя с Мэтоксом, подчеркивая свое отвращение к дионисийским ночам, но и не отказываясь от них, Клео приняла вызов дантиста.

Это было просто безобидное любопытство, не повлекшее за собой развитие зависимости, в отличие от подстерегших ее в будущем дионисийских ночей, к которым пристрастилась Клео. Эрбэнус не знает, почему и зачем видит в своем сне эти ночи, но они – часть истории реинкарнации Первенца. Или же часть отвращения, пробудившего гнев Илира, когда он увидел все это в воспоминаниях Фэй? Ведь Эрбэнус заглядывал в мысли Илира, и теперь эти картины – часть его мозга. Вот только в своем сне он не помнит об этом. Во сне есть лишь статуя Первенца да небрежная картина с Клео Вудворт в центре этого нечеткого мира. Мэтокс вгоняет ей иглу в вену и забирает зараженную кровь, способную ослабить древнего, превратить в раба. Есть и другие картины, но они уже передают исключительно безумие Илира и то, что вызвало в нем отвращение, послужившее причиной безумия. И цвет картин становится все более и более кровавым. Он заполняет холсты. Ничего другого не остается – только кровь. И кровь пробуждает голод.

Эрбэнус проснулся, слыша, как бьются сердца соседей. Именно этот стук и разбудил его – так казалось в первые мгновения. Сладкий желанный звук пульсации жизни. Эрбэнус метнулся к стене, тело вспыхнуло метаморфозами, появились искрящиеся когти, которые он воткнул в стену, замер, прислушиваясь к аппетитным жизням соседей. Собственное сердце почти остановилось. Эрбэнус чувствовал, как по вытянувшемуся подбородку стекает слюна. «Наверное, это цена за ответственность, которую я взвалил на свои плечи», – подумал он, когда смог успокоиться. Страха не было. Главное – не зайти слишком далеко, и для этого у него есть пример – безумие Илира. Учесть ошибки старого друга и избежать их в будущем. А сейчас… Сейчас ему нужно отправиться в резервацию и найти человека, зараженного вирусом двадцать четвертой хромосомы. Ведь именно это ему посоветовала реинкарнация Эмилиана во сне. Нет, Эрбэнус не верил, что это действительно был Первенец – скорее всего, просто подсознание нашло ответ, но представлять в советчиках Эмилиана было куда приятнее. Первенец обещал отсутствие ошибок, хотя в свете того, что узнал Илир в доме Мэтоксов, ошибки совершали все. Включая Эмилиана.

Теперь Эрбэнус не сомневался в ошибках Первенца. Ведь именно Эмилиан помог Мэтоксу пленить Гэврила, от которого сейчас Ясмин – дочь Эндрю Мэтокса и Клео Вудворт – вынашивала ребенка, способного изменить равновесие сил в мире. Так что ошибаются все. Вопрос лишь в том, какова цена за эти ошибки, и будет ли время, чтобы исправить последствия. В прошлую ночь Эрбэнус тоже допустил ошибку. Не фатальную ошибку. Теперь он примет во внимание непокорность вендари. Древние не ведают страха. Так что договориться или запугать их не удастся. Пленение возможно лишь грубой силой. И если в открытой схватке дети Наследия не могут победить, сломить вендари, значит, нужен обходной путь, как это сделал Первенец, использовав зараженную вирусом кровь Клео Вудворт, которая ослабила Гэврила, после чего пленить его уже не составляло труда. Эрбэнус планировал поступить так же – отправиться в резервацию, найти зараженного человека и использовать его кровь при следующей схватке с вендари. Пока это был лишь каркас плана, но деталям надлежало прийти в процессе.

Он покинул Чикаго, как только зашло солнце. Дорога до резервации обещала занять чуть больше пары часов. Эрбэнус надеялся, что на входе у него не возникнет проблем с охраной. Можно было, конечно, связаться с искателями и узнать, нет ли в резервации своих людей, но Эрбэнус не хотел лишний раз беспокоить их, тем более что как только он найдет зараженного вирусом человека, ему снова потребуется помощь искателей, чтобы найти нового вендари. Значит, придется дождаться, когда охранник резервации выйдет проверить, кто приехал ночью, заглянуть в его мысли, изучить имевшиеся там образы и подменить восприятие. Это будет проще, чем ломать сознание. Эрбэнус планировал просто обмануть глаза охранника, внушить ему, что в машине находится не чужак, а один из докторов. Главное, чтобы охранник был один – подчинять сознание сразу нескольких людей Эрбэнус так и не научился. Но в эту ночь ему везло.

Охранник был старым и усталым. Он открыл ворота и грубо направил луч фонаря Эрбэнусу в лицо. Мысли у него были простыми и такими же потертыми, как и внешность, а в воспоминаниях сквозил трепет перед начальством. Эрбэнус протянул ему визитку, внушив, что это пропуск ведущего врача резервации. Охранник вздрогнул, спешно убрал фонарь, извинился, что не узнал. Эрбэнус молчал. Охранник извинился еще несколько раз, назвав себя старым дураком, и пошел открывать ворота. Враждебная территория разверзлась перед Эрбэнусом. Совершал ли кто-нибудь из Наследия нечто подобное? Эрбэнус чувствовал, что заходит в своем отступничестве все дальше и дальше. Можно было, конечно, попробовать достать кровь Клео Вудворт, но подобное могло раскрыть его карты прежде, чем он пленит вендари, а если так, то Габриэла никогда не одобрит его план. Нет. С ней нужно договариваться только когда на руках будет плененный вендари.

Охранник на воротах сообщил о ночном визите другим охранникам. Эрбэнус неспешно ехал по улицам, вдоль которых выстроились одноэтажные дома зараженных. Яркие фонари освещали дорогу, лишь изредка позволяя ночи отвоевать часть пространства. Эрбэнус решил, что выберет самое темное место. Неважно, кто живет в доме, главное не ребенок, потому что этого Габриэла точно не сможет понять. Зрелый мужчина или женщина будут приемлемы. Эрбэнус свернул к обочине, остановился под старым дубом. Свет в доме не горел. Не горел и фонарь. Темнота сама указала Эрбэнусу цель. Он изучил мысли спящих людей. Сны мутантов. Это была семья из трех человек: отец, мать и дочь семи лет. Их уродство вызвало отвращение, соизмеримое с нежеланием разлучать семью. Эрбэнус не стал заходить в этот дом. Резервация большая. Он сможет подыскать что-то подходящее. Желательно одиночку…

Он ехал по пустынной улице, изучая сны местных жителей. Вирус превратил их в монстров и сделал непригодными для пищи – Эрбэнус не хотел думать об этом, но понимание невозможности утолить в резервации голод вызывало гнев. Где-то подсознательно он хотел уничтожить это место – этого требовала его природа, кровь вендари, давшая Наследию жизнь. Потому что пища в жизни – это главное, ради чего стоит бороться, ради чего можно умереть или убить. Пища, а не правила, согласно которым он забрал жизнь оступившегося Илира. Все это кипело и бурлило в Эрбэнусе на уровне чувств и инстинктов, хотя сознание оставалось ясным, блокируя первозданный хаос.

Когда Эрбэнус заглянул в мысли Ланы Зутерман, то вначале решил, что ошибся – увиденные им сны не принадлежали обезображенному вирусом мутанту. Но девушка определенно была заражена. И девушка жила одна. Даже во снах и мыслях ее не было места кому-то близкому. Последнее особенно нравилось Эрбэнусу. Одиночка. Для предстоящего лучшего было и не придумать. К тому же девушка не была уродцем, а значит, не станет привлекать внимание. Эрбэнус остановился, вышел из машины, поднялся на порог и постучал в дверь. Сон у Ланы Зутерман был чуткий. Она проснулась, казалось, раньше, чем услышала стук в дверь, почувствовав инородные мысли, вторгавшиеся в ее голову.

– Кто ты? – спросила она Эрбэнуса, хоть он и пытался проделать с ней тот же трюк, что с охранником. – Ты не доктор, – качнула головой Лана. – Ты… – ответ казался таким очевидным, что девушка усомнилась в его реальности. Нет. Что-то здесь было не так. – Я вызову охрану, – сказала она, отступая в дом и понимая, что не успеет исполнить угрозу, буквально чувствуя кожей опасность, исходящую от незнакомца.

– Ты не должна меня бояться, – сказал Эрбэнус, прикрывая за собой дверь.

– Зачем же тогда ты пришел ко мне ночью?

– Мне нужна твоя помощь.

– Помощь? – Лана поморщилась, сжала руками свою голову. – Что происходит? У меня такое ощущение, что кто-то забрался мне в голову и копается там, изучает, словно хирург во время операции.

– Я не хирург, – сказал Эрбэнус.

Он изучал воспоминания девушки, и ему нравилось то, что он там видел. Нравилось в общих чертах, потому что какая-то часть Ланы была таким же отступником, в которого он превращался сам после того, как черви сомнений Илира поселились в его голове. Эти черви изменили его восприятие наподобие тому, как вирус изменил Лану. Не физически, нет. Вирус изменил ее внутренний мир, ее отношение к людям. Особенно к мужчинам, один из которых заразил ее, вычеркнул из летописи современного общества.

Он был молод и красив – почти греческий бог с черными вьющимися волосами до плеч. Лана растаяла в тот самый момент, как только встретилась с ним взглядом. Он широко улыбнулся, показав крупные белые зубы, подошел, рассекая толпу душного бара подобно волнорезу, вспарывавшему океан. Лана обмерла. Мужчина представился и предложил купить ей выпить. Разве могла она отказать? Спустя четверть часа они покинули бар и занялись любовью в его машине. А не успело все закончиться, не успела Лана отдышаться, как красавец, широко улыбаясь, сказал, что он заражен вирусом двадцать четвертой хромосомы.

– Поздравляю, теперь заражена и ты, – похлопал он Лану по плечу, натянул штаны и велел ей проваливать из его машины.

Она была в шоке. Стояла с задранной к поясу юбкой в центре автостоянки и смотрела, как уезжает греческий бог, который вдруг превратился в коварного дьявола. Растерянность была такой сильной, что Лана не могла как следует испугаться.

В эту ночь она так и не сомкнула глаз, дожидаясь утра, чтобы пойти в больницу и сдать анализы, уверяя себя, что это была просто дурацкая шутка чокнутого красавца, чтобы побыстрее избавиться от очередной попавшей в его сети дурочки. Она рассказала об этой связи врачу, который брал у нее на анализ кровь. Врач выслушал ее и хмуро подметил, что если заражение произошло меньше суток назад, то анализ не даст результата.

– Приходите через две недели, – сказал он и посоветовал воздержаться от случайных встреч.

Лана вышла на улицу. Солнце было жарким, ярким. Она вспотела, но внутри все сжималось от холода. Подобное состояние лихорадило ее еще несколько дней, затем Лана забылась, убедила себя, что ничего страшного не случилось, и поклялась, что впредь не попадется на подобный прием. Она не хотела идти в больницу для повторного анализа, тем более что первый не обнаружил вируса в крови. Но врач, на приеме у которого она была, сам позвонил ей и по-отечески строго настоял на визите. Лана пришла. Она старалась держаться беззаботно, потешаясь над шуткой случайного любовника до тех пор, пока не узнала, что заражена. И снова мир замер. Мысли онемели. Лана замерла и стояла какое-то время в приемной врача, проводившего обследование, не понимая, где находится. Потом реальность навалилась на плечи, и Лана едва успела сесть на стул, чтобы не упасть.

– Лечения не существует, – сказал ей на приеме пожилой врач, выдал пачку брошюр о вирусе двадцать четвертой хромосомы и посоветовал обратиться в резервацию, где содержатся зараженные люди.

– Я должна там жить? – монотонно спросила Лана.

– Нет, – сказал доктор, – но когда вирус изменит вас, а это происходит довольно часто, многие люди откажутся воспринимать вас. Вы хотите превратиться в изгоя здесь или жить среди подобных себе в резервации?

– Вы хотите сказать, жить среди уродцев?

Врач предпочел промолчать. Лана покинула кабинет, зашла в первый попавшийся на глаза бар и напилась так сильно, что очнулась лишь утром. Кровать была чужой. Рядом лежал мужчина. Голова его была запрокинута, рот открыт. Он негромко храпел во сне. Похмелья не было, но Лана почувствовала, как сжался желудок. Все естество сжалось, запаниковало.

– Как же так? – заскулила она. – Я не хотела. Я правда не хотела…

– Чего не хотела? – сонно спросил незнакомец, открыл один глаз и отпустил пару грязных шуток касательно минувшей ночи.

Лана прикусила язык. Чувство вины сменилось гневом. Незнакомец был отвратительным, мерзким. Все мужчины в этот момент казались Лане отвратительными и мерзкими, недостойными жить. Она поднялась с кровати, собрала свою разбросанную по грязной комнате одежду и ушла, лишь на улице обнаружив, что случайный любовник не только воспользовался ее телом в прошлую ночь, но еще забрал все деньги. «Вот так и рушится мир», – подумала отрешенно Лана, вспомнила о вирусе и не смогла сдержать улыбку. Сожалений не было. Она радовалась, что заразила этого мужчину. В этом был смысл. Лана вернулась домой пешком. Врач дал ей пару месяцев.

– Затем, – сказал он, – вирус начнет вас менять. Не всех меняет, но не настраивайтесь на лучшее.

Лана и не настраивалась, считая, что жизнь закончилась. Все. Финиш. Она станет уродцем и убьет себя. И никакой жизни в резервации. Никакого существования. Лана перестала выходить на работу, продала все, что у нее было ценного. Суета помогла отвлечься, но потом тяжелые мысли вернулись. Особенно сложно было в одиночестве полупустой квартиры, где не осталось ничего, кроме кровати и гардероба с одеждой.

«Наверное, смерть начинается с одиночества», – подумала Лана и убедила себя выйти на улицу и немного отвлечься. Она никогда не ценила эту жизнь, хотя и считала, что впереди минимум полвека, а возможно, и больше. Сейчас счет шел на недели. Позвонить родителям, поговорить с друзьями – к черту все эти слезные прощания. Лана бродила по шумным улицам родного города, планируя, как лучше лишить себя жизни.

В голову не приходило ничего подходящего. Резать вены было как-то грязно и мерзко, а повешенье ассоциировалось с каким-то извращенным фетишем, где затянутые в кожу люди подчиняются и доминируют, получая удовольствие от всех этих веревок и ненастоящих удушений. Можно было попробовать пробраться на крышу какого-нибудь небоскреба или на мост, чтобы прыгнуть оттуда, но в реальности это оказалось еще более сложным, чем купить оружие. Лана сделала выбор в пользу таблеток.

Подруга сказала, что в аптеках ей вряд ли смогут помочь, но дала адрес одного дилера, поставлявшего свой товар преимущественно подсевшим на транквилизаторы богатым домохозяйкам да стареющим актрисам. Лана позвонила ему и договорилась о встрече. Она нервничала и тщетно пыталась скрыть, что собирается убить себя товаром дилера. Что касается дилера, то он решил, что у нее абстиненция и заломил цену, которую не могла позволить себе Лана. Пара грязных намеков на близость в качестве погашения недостающих средств сначала заставили Лану растеряться, а затем вызвали гнев.

– Никогда не думала, что стою так много, – сказала она дилеру.

– Ну, мы ведь только начинаем наше сотрудничество, – пожал он плечами. – Считай это моим долгосрочным вкладом. Никогда не знаешь, когда понадобится молодая и свежая… – и Лана услышала пару непристойностей касательно своих половых органов.

Гнев закипел в груди, поднялся алыми пятнами к шее.

– Ну так как? Мы договорились? – спросил дилер и осторожно протянул руку, чтобы прикоснуться к щеке Ланы.

Она не отстранилась. Дилер улыбнулся, поманил ее к себе и поцеловал взасос, переместив руки с лица Ланы на ее ягодицы, а затем поднявшись к груди.

– Хороший товар, – подытожил он. – У нас обоих хороший товар. – Он улыбнулся и предложил пойти в его машину.

– Ну, в машину, так в машину, – сказала Лана, глотая гнев и ликование от понимания неизбежной мести, которую принесут ближайшие минуты унижения. А потом будет уже не важно. Она получит таблетки, и для нее в этот вечер все закончится. Для дилера же все только начнется.

«Надеюсь, вирус превратит тебя в насекомое, коим ты и являешься», – думала Лана, наблюдая, как он возится с ремнем своих затертых джинсов. Эти мысли принесли странное, противоестественное возбуждение, ошибочно принятое дилером на свой счет. Он улыбался, и Лана улыбалась ему в ответ. Раздражал только невысокий потолок старой спортивной машины, о который Лана снова и снова стукалась головой, пока все не закончилось.

– Теперь давай таблетки, – сказала она, сдерживая безумное ликование и пытаясь не улыбаться.

Дилер пересчитал ее деньги и протянул крохотный пузырек с пилюлями.

– Какого черта? – растерялась Лана. – Здесь нет и четверти от того, за что я платила.

– Получишь остальное потом, – улыбнулся дилер. – Мы ведь не хотим, чтобы ты увлеклась и попала в больницу?

– Надеюсь, ты сдохнешь в мучениях, – прошипела сквозь зубы Лана.

Она вернулась домой, купила бутылку «Джека Дениелса» и проглотила добытые пилюли, надеясь, что алкоголь усилит действие транквилизаторов. Так оно и случилось, и следующие несколько дней буквально вывались из жизни Ланы, вот только о смерти и желанной коме не было и речи.

– Веду себя как конченный неудачник, – бормотала Лана, отмокая в ванной после принятых таблеток.

Спустя два дня она перечитала полученные в больнице брошюры и позвонила в резервацию. Ей назначили встречу на конец следующей недели, пообещав показать местное жилье и познакомить с больными. Лана сказала, что обязательно приедет. Да она и приехала бы, если бы не позвонил дилер, сказав, что у него есть хороший товар, за который Лане не придется платить, а потом долго рассказывал о своем друге, поставлявшем этот товар.

– Так ты хочешь, чтобы я переспала с ним? – спросила напрямую Лана.

– А ты против?

– Нет, – сказала Лана и стала собираться.

Так началась ее странная, новая жизнь, в конце которой был арест и принудительное заточение в резервацию. Можно было, конечно, выбрать тюрьму, но комиссия решила, что помещать Лану в тюрьму небезопасно, особенно принимая во внимание, что вирус не изменил ее, дав возможность продолжить заражать людей и во время заключения.

– Лучше пристрелите меня, как бешеного пса! – кричала она, когда судья выносил приговор, но потом, спустя месяцы в резервации, смирилась, правда, идти на контакт с местными уродцами не согласилась и по прошествии трех лет.

Работавший с Ланой психолог пытался убедить ее завести ребенка, говоря, что у нее есть все шансы на здоровое потомство.

– Ребенка? – Лана улыбалась, вглядываясь психологу в глаза. – Вам нужен мой ребенок, чтобы ставить на нем опыты?

– Опыты?

– Ну да. Вирус ведь не изменил меня, и вам это не дает покоя.

Психолог выдержал ее гневный взгляд и мягко предложил отложить вопрос о ребенке и сосредоточиться в работе над доверием… Когда в жизни Ланы появился Эрбэнус, они с психологом все еще работали над ее доверием. Все это Эрбэнус видел в ее воспоминаниях.

– Странная у тебя была жизнь, – честно признался он, не пытаясь решить, осуждает ее или нет.

– Ты знаешь, каким было мое прошлое? – недоверчиво спросила Лана, вглядываясь Эрбэнусу в глаза.

– Нет, я не один из тех, кого ты заразила, и не один из их родственников, – сказал Эрбэнус, читая ее мысли. – Да и на человека я похож лишь внешне.

– Ты, что?

– Я не человек… – Эрбэнус увидел мысли девушки, в которых она начала подозревать его в безумии. – И не безумец, – сказал он. – И не часть твоей терапии. Мне, если честно, вообще нет дела до того, решишь ты завести ребенка или нет. Хотя ты сама уже задумываешься об этом. Просто боишься, что ребенок родится уродцем. Или над ним будут ставить опыты, – последние слова прозвучали уже в голове Ланы, заставив ее растерянно оглядываться.

– Как ты это делаешь? – спросила она.

– Я способен на многое. – Эрбэнус показал ей, как обманул охранника при въезде в резервацию.

Видение понравилось Лане, заставило улыбнуться.

– Могу я теперь показать свой дом? – спросил Эрбэнус.

– Дом?

– Место, где я родился. У тебя самой ведь был дом. У каждого из нас есть дом.

– И что не так с твоим домом?

– Он странный. – Эрбэнус позволил Лане увидеть город, окружавший комплекс «Зеленый мир».

– По-моему, ничего особенного, – сказала Лана, затем увидела, как рождаются клонированные дети. – Так ты дитя какого-то эксперимента? – В голове распустился образ Габриэлы.

– Это наша Мать, – сказал Эрбэнус, показал могилу Эмилиана и назвал его Первенцем. – Мать и Первенец создали Наследие – мой дом.

– А твой отец?

– Люди не всегда готовы узнать о моем отце.

– Ты показал мне, что можешь читать мысли и проектировать образы мне в голову, но не веришь, что я готова узнать о твоем отце?

– Мне нравится твое любопытство, – признался Эрбэнус. – Но пока все, что я показал тебе, можно объяснить современной наукой. Что касается моего отца… то он старше, чем ты можешь себе представить. Намного старше твоей науки. Старше культуры. Его история… Он жил, когда люди еще не появились на этой планете. И твой мозг… мозг человека… Зачастую люди боятся того, что не могут понять и объяснить… – Эрбэнус не хотел, но тени – его слуги – ожили, сгустились в углах гостиной, напугав Лану. – Извини, – сказал Эрбэнус.

– Это… – девушка растерянно вглядывалась в темноту под столом. – Это то, о чем ты хотел мне сказать?

– Это лишь часть изнанки ночи, – Эрбэнус позволил теням выбраться из укрытия. – Это не наука и не технологии, – сказал он, предугадывая мысли Ланы. – Это природа. Это нечто простое для Вселенной и в то же время невообразимо сложное для современного мира. – Эрбэнус замолчал, видя, как Лана подходит к теням, протягивает руку. – Не знаю, смогу ли я их контролировать, чтобы они не причинили тебе вред, – предупредил он, но тени уже почувствовали теплую человеческую плоть.

Лана вздрогнула, отшатнулась, чувствуя, как холод обжог руку. Кожа побелела, а затем начала краснеть.

– Это хищники, – извинился Эрбэнус, показывая, как недавно боролся с древним по имени Гудэхи.

Лана не противилась этим видениям. Любопытство усиливалось, подчиняло. Вот женщина думает о смерти, вот о том, чтобы родить ребенка, а вот уже встречает странное существо, способное читать мысли. Она вздрогнула, увидев в транслируемых в ее мозг воспоминаниях, как Гудэхи оторвал Эрбэнусу голову и выбросил в озеро Мичиган.

– Таких, как я и Гудэхи, могут убить лишь тени, – поспешил успокоить ее Эрбэнус. – Но вот слуги древних… Они уязвимы. – В голову Ланы стали поступать картины древних слуг вендари, которые горят на солнце, погибают от полученных физических повреждений. – Эти люди могут жить веками, не зная болезней и старости, пока принимают кровь древних.

– Но ты не древний.

– Верно. Один из древних стал Отцом детей Наследия, – Эрбэнус показал Лане еще одну историю. Он видел ее интерес к слугам и старался сделать акцент не на древних и Наследии, а на простых людях, которые им служат. – Наша кровь не дарит вечности, в отличие от крови древних. Она делает человека сильнее, но сокращает его жизнь. Мы сами сильнее вендари, но живем не больше года. Габриэла помогает нам контролировать голод. – Эрбэнус предвидел, что истина о дикой поросли не понравится Лане, но надеялся, что если девушка смогла принять предыдущую истину, то справится и с дикой порослью.

– Это отвратительно, – призналась она, видя в своей голове, как размножается и питается дикая поросль. – Они как крысы.

– Они живут гнездами и предпочитают ту же среду обитания, что и крысы, – согласился Эрбэнус.