Газыри

Взвейтесь, соколы, орлами!

Полно, и правда, горе горевать. Будем работать!»

«Полно… горе горевать» — слова из любимой нами, всеми Немченками песни «Полно вам, снежочки, на талой земле лежать…»

Полно, братцы, и действительно, — полно!

С чемоданом над Родиной

Если вы не летаете во сне, то говорить нам не о чем, все — пока! Если понимаете в этом хоть что-нибудь, пошли дальше. Или вернее, может быть, — полетели?

Ну, первые, еще в детстве, полеты, кто их помнит! Я, во всяком случае, — нет.

В памяти устойчиво живет самый яркий, приснившийся, когда мне было около двадцати пяти. Дело было в Новокузнецке, на нашей скрежещущей металлом, пропахшей бензином да соляркой большой стройке, а приснилось, будто кувыркаюсь посреди голубиной стаи высоко над нашей тихой станицей. Небо голубое и ясное, какое бывает либо совсем ранним утром, либо глубокой, теплой и солнечной осенью… И вот переворачиваешься и плаваешь посреди мелькания белых крыл — все они были почему-то молочно-белые. А станицы внизу вроде и не видать, и между тем она как бы чувствуется, именно она, Отрадная, со своими садами, зелеными латками огородов, черепичными и шиферными, крашеными в разные цвета железными да синеватыми цинковыми крышами.

Тихое и долгое это парение среди голубей так меня тогда умилило, что я написал крошечный, строчек на тридцать-сорок этюд, иначе это не назовешь — он потом пригодился как лирическая вставка между главами толстенного, и правда что, как кирпич, романа «Тихая музыка победы», в нем я поместил такие набранные курсивом словно бы отдельно, сами по себе живущие вставки.

Потом было много всяких других полетов во сне — после прыжка со скалы, с обрыва, с высокого-превысокого дерева, с многоэтажного дома… Планируешь, опускаешься и немножко пробегаешь потом по земле, гасишь скорость. Было наоборот: разбегаешься и — вверх. Было, что — в дождь, было — в шторм: летишь, и правда, как всепогодный истребитель.

Один полет очень запомнился, потому что он был беспомощный такой… Летать пришлось в очень глубоком подвале здания, которое было снесено, разрушено — тут уж не знаю, что с ним произошло, но сверху подвал был раскрыт. Не исключено, что это был подземный этаж, потому что на стенах, уходящих глубоко вниз, кое-где выступали пилястры, и вот на головках их, на капителях я подолгу отдыхал — либо наваливался грудью, либо держался руками, как держатся за край бассейна, предположим… Что это за полет? Такая в нем усталость была, такая тоска и горечь. Но вот подняться выше и вылететь из этого странного помещения я не мог — почему-то даже и не пытался.

Истребитель — уже в другом смысле — приходится припоминать и вот в каком случае: однажды приснилось, будто я летаю в низком, но очень длинном подвальном помещении, затопленном водой. Вода не то что темно-синяя — почти черная, но все-таки с явной просинью, и вся кишит длинными, чуть не в руку толщиной серыми гадами, а у меня в руке факел с ярким огнем, лететь мне с ним удобно и радостно, чувствую я себя комфортно и весело… Куда не поверну, гады внизу шарахаются, вспенивают воду, оставляют после себя борозды и, почти не поднимая плоских своих голов, шарахаются от меня, разбегаются вплавь по углам, забиваются там то ли в норы, а то ли уходят на глубину, ложатся на дно.

Снилось в Москве, но происходило на Запсибе, явно там — это в нашем поселке я видел затопленные, с мерцающей под светом факелов черной водой подвалы — в ледяную воду ныряли тогда, чтобы зачеканить порвавшиеся трубы, герои моих первых очерков, слесари «главного сдергивателя», как его Геннаша Емельянов, мой шеф — редактор нашей многотиражки «Металлургстрой» и строгий, слишком строгий иногда мой литературный наставник называл главного, на самом деле, механика жилищно-коммунальной конторы Юры Лейбензона. Чаще всего — жилистый, малого росточка и, конечно же, покладистый и терпеливый Казанцев Алексей, его так и звали тогда: Леха-Безотказный…

Но гадов я тогда хорошо погонял, ух — хорошо!

Теперь вот думаю: надо было поразмышлять. Когда это мне приснилось? После каких событий в моей жизни? Или — перед какими событиями?..

Потом случился перерыв на несколко лет, я даже беспокоиться стал: что случилось? Постарел?.. Моторесурс вылетал? Душа устала?

Даже как бы пожаловался Анатолию Попову, серьезному, со связями — в Индии, имею в виду, — Учителю, йогу. А он говорит: может, это и хорошо? Летает ведь на самом деле ваша душа… и заблудиться может, а может и не вернуться. Что плохого-то, если перестали? Лучше вообще не летать.

Но тут я опять взялся за старое… Что произошло? Что переменилось? Не знаю! Но кроме обычных полетов случился вот какой: летел очень низко над землей, лицом вверх — примерно так ползут по земле, работая лопатками, ягодицами, всеми частями тела, спецназовцы: видел, как это делается, в Краснодаре на занятиях у знаменитого «рукопашника» Алексея Алексеевича Кадочникова. Потом пошли другие полеты, всех и не упомнишь, запомнил только число, когда взлетел после долгого перерыва — 29 марта. И после пошло-поехало. Вернее, опять же, полетело…

Вот, в ночь с 10 на 11 мая 1998.

Накануне я сказал Ларисе, когда она позвонила от соседей из Кобякова, что холодильник, мол, дома пуст. Ну, намекал как бы: ты там внука обихаживаешь, день рождения у него, видите ли, — шашлыки куриные жарят… А дед тут, выходит… ну, и, так далее.

Подъел колбишки, черемши — ха-рошую как раз передали из Новокузнецка, и лег спать. И вот снится: с большим своим старым коричневым чемоданом иду в Отрадной с автовокзала домой — по Революционной, по обычной, по левой стороне, уже прошел мимо школы, скоро и наша улица… Чемодан тяжеленный и я его взялся переставлять рывками — он мне при этом придавал как бы какое-то, вслед за собой движение по инерции. Дело хорошо пошло, дальше — лучше, а потом я подумал вдруг: а почему бы мне и не полететь?

Сильным рывком подаю чемодан вперед, он меня тащит за собой и перед самой Пионерской я взмываю, к дому поворачиваю уже на лету. Все набираю и набираю высоты, вот уже я и над нашим подворьем, внизу стоит Лариса — приложила ко лбу ладошку козырьком, смотрит. Неподалеку от нее, посреди двора, задрал мордаху вверх старший из внуков, Гаврила, для которого шашлыки-то куриные поджаривали — даже во сне я подумал: а, может, это — покойный Митя?.. Скорее то был на мгновение совмещенный из двух образов — погибшего сына и здравствующего внука — образ мальчика вообще?

Или, пожалуй, это был все-таки Гаврила? Потому что я — с явным расчетом на то, что это слышит Лариса — кричу ему: а если бы дед — без чемодана, а? Ты представляешь?!

Мол, как высоко мог бы взлететь?

Вообще-то символический сон: бесконечная дорога, все с рюкзаком, все с сумками, и непременное возвращение на родину, и постоянное желание высоты… И так уже к дороге привык, что даже душа с чемоданом не расстается…

Полный дамский набор

Нынче Оксана учится на третьем либо уже на четвертом курсе Сельскохозяйственного университета — так теперь бывший институт, в просторечии «сельхоз» — называется. Случайно встретил ее в Краснодаре неподлеку от редакции «Кубанских новостей» — по каким-то делам шла к главному редактору Петру Придиусу, нашему, отраденскому всеобщему радетелю и благодетелю, — так вот встретил ее: прямо-таки красавица! Давно невеста.

И все вспоминаю, как о ней когда-то, уже давно теперь, рассказывала ее бабушка Мария Михайловна, у которой в станице Малотегинской — в Малотегинке — мы были вместе с родителями Оксаны: Станиславом и Натальей Филипповыми.

«Лет пять было ей, — посмеивалась Мария Михайловна, — чего-то она у меня раскапризничалась. Бойкая росла, а тут я ей решила укорот дать — ну, и заспорили. Я ей: не станешь бабушку слушаться, и ничего из тебя путного не выйдет, только отрошница из тебя и получится. Жить будешь не как все люди, а как босячка: ни дома своего с садом, ни коровки с таким вкусным молочком как у нашей — тогда ничего этого не жди! А Оксана кричит: и нет, и нет — все у меня, бабушка, будет, все как у людей, вот увидишь — все: и дом с садом, и огород сорок соток, и две коровы с телком, и барашки, и свинья с поросятами, и стадо гусей, и муж-пьяница!»

Скопидом

На улице мелкий осенний дождик, и, перед тем, как выйти из корпуса санатория «Предгорье Кавказа» в Горячем Ключе, определяю складной зонт на конторку, за которой сидят двое дежурных: «Можно, девчата, арендовать у вас краешек?»

Обе они — совсем молодая и куда, куда старше — скользят по мне отсутствующим взглядом: маются над кроссвордом. Как людям не помочь — при моей-то общительности?

— Ну, что там, — спрашиваю с пониманием, — что?

Молодая оживляется: — Да вот: скряга.

— Жадюга! — начинаю я весело. — Жадина — говядина… нет? Жадоба!

Собрался было произнести еще одно весьма распространенное на юге словечко, но молодая спасла меня от греха антисемитизма: «Тоже — на „эс“!»

— Скупец! — сказал я с явным облегчением.

— Н-нет, здесь больше букв…

— Торжественно обещаю, — произнес я проникновенным тоном. — Буду думать. И на обратном пути скажу.

Мог бы не обещать: все равно это — как зараза.

«Эс… угу, эс, — бормотал неслышно по дороге на почту. — Эс…»

В московском метро однажды, глядя на всех этих уткнувшихся в газетный лист «кроссвордистов», я вдруг подумал: умный человек это нынче всем им подсунул! Злой, добрый ли — это другое дело. Но — умный. Разве нет?

Есть вопросы, над которыми бьемся годами, раздумываем тяжело и мучительно, но толку чуть, как говорится — продолжают висеть над нами, словно дамоклов меч. А тут — на тебе: пять минут, ну, пусть десять… сколько там? И вдруг, вдруг: о радость, вот это слово, вот же!

Человек и переживает вспышку озарения, и ощущает радость победы… Все это на пустом месте, как говорится, но настроение ему может улучшить и даже вернуть чувство собственного достоинства… а что, что? Главное — чтобы он не поднимал головы и не отрывал глаза от всей этой белиберды. Что, если все мы, все-все вместе, отложив дела, враз вдруг задумаемся над главными вопросами нынешнего нашего скотского бытия: что может статься?

Недаром ведь есть пословица: мир охнет-камень треснет.

А вот этого как раз и не надо!

И всеми, какие только есть, кросс-, чайн-, сканвордами наша психическая энергия капля по капле растаскивается… нет-нет, хитрый человек все это придумал, конечно, — большой хитрец!

И вот понимаешь все это, а сам: «Скряга… скупец… эс, эс?»

Сходил на почту, сыну Сергею в Климовск позвонил, вернулся обратно к санаторию, вдоль корпуса пошел по аллее, вчера еще такой ослепительно-нарядной: денек простоял до вечера солнечный. С наслаждением дышал похолодавшим воздушком, смотрел на мокрые деревья впереди, а сам опять: эс, эс…

Понимающе сам себе улыбался: отлыниваешь?

В номере на столе лежит начало статьи о межнациональных отношениях на Кубани, так скажем… и ты вместо того, чтобы… Тот самый вариант: подсознание выбирает работенку полегче, пока с тяжким трудом готовится к почти неподъемной — разве это не так? Я ведь с того статью и начал: мол крута, гора, да миновать нельзя… Родина!

Невольно вспомнил другую историю с кроссвордом: и грустную, и смешную.

Как-то в московской мэрии мне пришлось довольно долго дожидаться помощника Лужкова по печати Цоя, корейца, который на телевизионном экране все мелькает у него за спиной. Дожидались его и несколько знаменитых в ту пору телевизионных ведущих с московского канала, которые и взялись-то кроссворд решать: убить время.

Они сидели в приемной, а я ходил взад-вперед по коридору, все помалкивал, не встревал, хоть иногда очень хотелось: случалось, бились они над вещами ну, просто очевидными… И вот я все же не выдержал: встрял.

«Не подходит!» — небрежным тоном сказал мне один из телеведущих, переквалифицировавшийся на время в кроссворд-ведущего, в кросс — жокея.

Стали там раздумывать дальше, но по отрывкам разговоров мне было ясно, что угадал я верно: как это может «не подходить»? Остановился возле парня с газетным листом в руках: Вы позволите? Да, пожалуйста! — сказал он снова небрежно. — Вот тут оно должно быть.

Я глянул и оторопел, как говорится: угаданные ими слова были вписаны с ошибками… с вопиющими ошибками, с потрясающими!

Что там родная моя жена, которая «корову через ять пишет», как я всегда над нею пошучиваю… Но тут-то ведь: мастера слова! Политические обозреватели. Чуть ли не властители дум!

И так мне сделалось скучно.

— Да, да, — я только и сказал. — Вы правы: извините.

— Говорил вам! — донеслось мне в спину.

И лужковские грамотеи снова напрягли свой коллективный разум…

Расскажу-ка, думаю, об этом девчатам за конторкой: и о лужковских грамотеях, и о родной жене — чтобы им не обидно было, если что… эс, эс?.. Что же это может быть…

…скопидом! СКОПИДОМ, ну, конечно же!

Стыдно сказать; какая неудержимая волна самой искренней радости подхватила меня и понесла обратно к корпусу!

«Скажу сейчас девчатам», думал на ходу… «а вдруг они уже угадали? Надо мне с порога выпалить: скопидом!.. Ну, конечно, конечно, — что же еще на „эс“?»

Скопи — дом — дом — дом!

Как все-таки мало человеку надо. Как мало!

Вот тоже: русский писатель… мыслитель!.. А угадал слово и счастья — полные штаны, как любил говорить незабываемый друг молодости Гена Бицон… ну, когда я о нем все-таки напишу?!

Скопидом!

Пожалуй, я прежде в стекло им постучу: как бы заявку сделаю — мол, отгадал, а вы думали? А потом — с порога!

На месте их не видать.

Помаячив перед стеклом, открываю дверь: та, что куда моложе идет к своей конторке с чашкой в руке.

— Скопидом! — говорю я с видом победителя. — Скопидом!

— Это что? — не понимает она. — Кому это?

— Кроссворд! — напоминаю я. — Скряга, ну?.. Скопидом!

Она удивляется совершенно искренне:

— Есть такое слово?

— А как же, как же!

— Никогда не слышала.

— Да как же это так?

— Теть Женя! — позвала она. — Мужчина вот говорит: скопидом. Есть такое слово?

Эта тоже появилась теперь с чашкой чая в руке:

— Да вроде не слышала…

— Вот, видите, — обрадовалась младшая. — Нету такого слова!

— А сникерс — есть?! — оседлал я любимого конька. — А круиз?.. Шоп-тур какой-нибудь… слалом-жилет… дезодорант, а?!

— Так это — нам уши прожужжали…

— А — скопидом?!

Никак они не хотели его признавать — скопидома моего… собирателя, эконома… во всем себе отказывал — ради них как раз, может, а они: нету такого слова!

Вот и соображай: злой человек придумал все это — с кроссвордами? Или — добрый? Радетель-скопидом, который не хочет, чтобы люди забыли родной свой язык… Но то, что они идут нынче за обезболивающее средство, кроссворды… что отвлекают от главного — это точно.

Недаром и я ведь вот: вместо того, чтобы продолжить с таким трудом начатую статью, сел за стол и написал эту безделушку.

Косвенное доказательство того, что это кому-то очень нужно: чтобы мы были духом разобщены. И чтобы наша внутренняя энергия не собиралась бы в единый, в мощный пучок, а так вот и бродила рассеянно: как «зайчик» от зеркальца у дошколенка в руке…

Последний солдат империи

В день прославления преподобного Серафима Саровского, первого августа, ехали с Георгием, с младшим — которому давно уже идет четвертый десяток — в храм Успения Божией Матери, что на Городке, в Звенигороде. Петлявший асфальт пошел дальше в гору, а мы свернули на еле видный среди зарослей проселок, тоже начавший выписывать зигзаг за зигзагом.

Все это, наверное, и есть подножие той самой возвышенности, еще и нынче сохранившей остатки дремучих лесов горы Сторожи, на которой стоит Саввино-Сторожевский монастырь. С Успенской церкви, построенной звенигородским князем Юрием Дмитриевичем еще в 1398 году — теперь она считается в Подмосковьи самою древнею — он начинался, с нее же началось потом и совсем недавнее возрождение обители, недаром на вчерашней литургии отец Иероним, настоятель, не без некоторой печали сказал: еще, мол, в прошлом году, когда в монастырь переносили мощи преподобного Саввы, крестный ход к «пещерке» его, на месте которой стал потом скит, совершался от нас, но нынче, мол, они — и «сами большие». В таком смысле.

— Сколько отец Иероним тут служит? — спросил у Георгия.

— Семнадцать лет уже, — сказал Жора. И словно припомнил. — А до него тут, знаешь, кто был?.. Я тебе все хотел рассказать: отец Николай. Ее закрывали тоже, церковь, но совсем ненадолго: на год что-то или на полтора. А потом он как раз и пришел: очень хороший, говорят, батюшка был, но — строгий. Умер-то он совсем недавно, в очень преклонном возрасте, но я его, к сожалению, не застал. А с отцом Иеронимом отношения у них вроде бы не так просто складывались, во всяком случае — он не особенно любит, когда его об отце Николае: это уже так, от старых прихожан больше… Говорят, что отец Николай был царский офицер, каким-то чудом сберег свою форму и уже перед смертью, несколько раз видели, надевал ее, поднимался на ближайшую горку рано утречком и все стоял в ней, глядел на восход… Полковник, говорят. Царский.

— Ну, что ты? — начал я возражать, хотя история эта меня, конечно, растрогала. — Как он мог быть полковником? Посчитай! Сколько лет надо, чтобы даже при самом счастливом стечении обстоятельств до чина до этого дослужиться. И сколько потом годков пролетело…

Жоре явно не хотелось расставаться с легендой:

— Могли, конечно, в звании ошибиться. Но то, что старая русская форма и золотые погоны — это все в один голос.