Помоги проекту - поделись книгой:
Гарий Немченко
«Газыри»
Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!
Вместо предисловия
Предполагалось, оно должно быть в этой книге, написать его я попросил старого друга, и он оказался настолько щедр, что довольно объемный свой текст украсил словами чрезмерной похвалы… Меня сперва это несколько смутило, а после вдруг насторожило.
Может быть, он, талантливый поэт и писатель, обладающий, конечно же, пылким воображением, увидел в рукописи не конечный результат, как говорится, — острым глазом профессионала разглядел авторский замысел и больше увлекся им, нежели его воплощением?
Мне ли не знать, как часто такое с нами случается!
Но что самому думать о новой книжке?
И ее записать в печальный баланс блестящих, но так и не использованных возможностей?.. Молить Бога, чтобы все остальные мои читатели были столь же благожелательны и великодушны, как работавший над предисловием он — первый читатель?
Долгие годы перед этим мне довелось заниматься переводом адыгейских романов, и только один я знаю, сколько собственного, нажитого тяжким трудом литературного опыта пришлось в них вложить. И только один я знаю другое: какое богатство я получил взамен, постигая тысячелетнюю мудрость адыгской традиции и глубину причудливого фольклора, испытывая непреодолимое обаяние чистого и цельного характера добровольных аульских помощников, близкое общение с которыми и нынче, спустя много лет, считаю подарком судьбы.
«Газыри», эти маленькие рассказы, — плод взаимного влияния соседствующих народов и взаимопроникновения их истории и культуры.
Оттого-то задним умом, которым русский человек особенно крепок, я и задумался: все ли сделал, что, мог, и что должен был сделать?.. Или это всего лишь первый, несмотря на зрелые годы, подступ к художественному исследованию общего меж нами — да сплотит оно разобщенный нынче Кавказ! — и отличного в нас, которое при уважительном и добросердечном знании друг друга сплачивает, может быть, еще крепче.
Поклон Казаку Луганскому
Несколько лет назад, в очередной раз переставляя книги таким образом, чтобы самые необходимые всегда были под рукой, четыре тома Даля я определил на самый низ ближней от рабочего стола этажерки, тут же, выравнивая золоченые корешки словаря, раз и другой над ним нагнулся и, выпрямившись, качнул головой: ну, конечно! Этим поиск целесообразности и завершился? Всякий раз теперь, когда потянешься за словарем, придется земной поклон отвешивать!
И вдруг во мне озорная радость зажглась: а почему бы — нет?
И ты, голубчик, и все из пишущей вашей братии не то что по нескольку раз на дню должны Владимиру-то Ивановичу до земли кланяться — вы к его драгоценным для русского сердца книжкам на коленях должны ползти!
Вот ты и станешь помаленьку должок ему отдавать. Если не за всех, то хотя бы за некоторых.
Хоть за себя.
В день, когда начал эти записки, отдавать дань благодарности великому знатоку и почитателю родного языка пришлось мне особенно усердно. Слово «газырь» у него не значилось, хотя еще в молодости «Казак Луганский», как сам он себя назвал, не только слышал о газырях — не раз, наверное, видел на груди у хлебосольных грузинских князей, давно сменивших неторопливый тифлисский быт на суету столичных салонов, на черкесках джигитов из Кабарды, дальние набеги которых, еще недавно вольные и молниеносно-стремительные, к тому времени уже нередко оканчивались строгими парадами в рядах конницы «урысов» либо даже унылым сидением рядом с ними за соседним столом в канцелярии какого-нибудь государственного ведомства. А служившие на Кавказе русские офицеры, до конца жизни сделавшиеся поклонниками горской экзотики?..
Сперва я решил было, что в ту пору слово «газыри» могли писать да и произносить несколько иначе, скорее всего — «хозыри», и принялся листать четвертый том, однако и тут я сперва разочаровался. Вот Даль: «Хозырь, м. квк., колоша, штанинка, штиблет, камаша, поножи.»
Оставалось искать на «к», и тут я вот что нашел: «Козырь, м., игральная карта той масти, которая по правилам игры считается старшею и бьет остальные масти. Заряды, патроны, трубки, цевки, нашитые на черкеске.»
— Конечно! — подумал я. — Так было — так есть: в мире, в котором нынче живем, «заряды и патроны» наверняка долго еще будут оставаться козырями.
Четвертый том, с «хозырями», все еще лежал на столе, я снова скользнул, по нему взглядом и на черкесский манер хмыкнул: ым!.. Что ж, мол? И то верно. У кого-то ведь он и в «колоше», в «штанинке», значит, припрятан: надежный козырь, данный самой природою.
Может, и правда все в мире держится на двух козырях — в «штанинке» да на груди? На двух этих «патронах»?
Неожиданно мне пришло в голову, что несколько лет назад — теперь уж, считай, десяток! — готовясь к разговору со мной… ох, первым атаманом Московского землячества казаков, Дима Быков, мало кому известный в то время журналист, тоже наверняка листал словарь Даля. Может, именно «
А было вот что. По телефону он первым делом мягко, уважительным и сердечным тоном сказал, что давно знает меня по книжкам и как бы между прочим, вскользь две-три строчки из одного довольно известного тогда, бывшего на слуху рассказа моего процитировал — ну, как тут даже суровому сердцу не растаять? Потом попросил о встрече, и я в полушутливой своей манере ответил: куда, мол, денешься? Само название еженедельника, в котором Дима работает — «Собеседник» — как бы лишает права на отказ. Ведь какое прилагательное перед ним в строку просится? Умный, мол, «Собеседник». Добрый. Заинтересованный… жду!
Смугловатый, с быстрыми глазами Дима сменил в своем «панасонике» две или три кассеты — так мы тогда у меня дома разговорились. Прощаясь, я попросил его: непременно, мол, покажите мне, что получится. А то какую статью о казаках нынче не возьми — всюду путаница. Так не хочется, чтобы и нас с вами в очередном вранье либо в некомпетентности обвинили!
Дима заверил, что непременно мне позвонит, но вот пролетели и две недели, и три… Чутье подсказывало, что после прошедшего недавно первого Большого круга, на котором создан был Союз казаков России, «Собеседник» наверняка поспешит с публикацией. И я решил позвонить в редакцию сам.
Материал готов, да, сказал Дима, должен выйти в завтрашнем номере.
Пришлось мне срочно идти в редакцию, благо до нее от моего дома на Бутырской улице — всего ничего, одна остановка на троллейбусе, пять-семь минут пешочком. Взял у Димы гранки, присел на диван. Беседа называлась: «Желание быть казаком или КРАСНОЕ, БЕЛОЕ, ЧЕРНОЕ». Последние, набранные крупно слова выделены были не только шрифтом, но и тремя соответствующими им яркими красками… Чего только под этим, с точки зрения Димы, конечно же, символическим, названием не было!
Тут же мне стало ясно, что коротенькие отрывки из нашей пространной и очень дружелюбной беседы служили всего лишь иллюстрацией к его домашним заготовкам: жестким и очень точно нацеленным. До зеленой тоски стало ясно, что я опять пропустил удар… а ведь какой симпатичный паренек, какой милый да вежливый: хоть за пазуху, казалось, сажай!
Послесловие Димы к нашей «беседе» мне придется привести целиком:
«Спасибо вам, Г. Л., за разговор, который я публикую без изменений и без своих комментариев. Но одну вещь я прокомментировать должен — на благо самой идее казачьего круга. В ДК завода „Серп и молот“ я пробирался бочком, и все ж и меня, и корреспондента „Родины“ пару раз окликнули бритоголовые мрачные люди: откуда, мол, братки?
„Памятка русскому человеку“ — это что, Г. Л. Это — лобовая книжонка, для русского человека весьма оскорбительная — авторы его за кретина держат. Интересно другое: воинская атрибутика большинства участников. Боевые газыри, казачья форма, а главное — и наша, теперешняя. Преобладание военных. Само по себе, в свете воинских традиций казачества, оно только радует. А рядом — продажа листка с цитатой из Военной энциклопедии 1912 года издания: статья „ЕВРЕИ“. Суть в том, что Е. уклоняются от военной службы, сдаются в плен к неприятелю, физически мало годны к защите Отечества… Короче, с точки зрения военной Е. никуда не годятся.
Эх, раззудись, плечо, размахнись, рука!.. Не стоило бы полемизировать со врем этим кипящим квасом, с листками „Информации к размышлению“, с обличениями Е., да только, не глядя на солидные цены продукции, ее охотно покупали участники круга.
И еще. Так уж совпало, что директиву о расказачивании подписал Свердлов, о казачестве дурно говорил Троцкий, Кубань разорял Каганович, и все они были Е. Другое дело, что директивы их выполняли те самые русские люди, которым предназначена памятка. И еще как выполняли! — не могли же все они быть Е. И местные власти, много усердствуя, предавали, по сути дела, своих. Это не снимает вины ни с одного из людей, причастных к расказачиванию, к величайшей трагедии и казаков, и России в целом. А вторая попытка расказачивания предпринимается теперь. Ибо желание гулять на чужой свадьбе, исподволь превращая ее в тризну, некоторым присуще не меньше, чем желание казаком быть.»
Все это — о вездесущих пролазах, о шустрых ребятишках из «Памяти», которые, тогда во всяком случае, имели манеру появляться со своим товаром — брошюрками да плакатами — где и когда угодно. Я их тогда в «Серпе и молоте» не заметил, не до того было. Но о любителях «на чужой свадьбе погулять» сказал Диме: стилистика, само собою, моя. И вот теперь «моим же салом», как говорится — меня же и «по мусалам»? Поставил Дима «памятников» казакам в пристяжку, поставил. Как бы сказали в моей Отрадной:
Пришлось мне держать марку — заговорил лишь о явных несуразностях: «Тут есть фраза о „боевых газырях“. Звучит примерно как „пусковая установка“ на дежурстве. Одно неловкое движение или какая ошибка, сбой, и тут же — роковой выстрел. А между тем… хотите на этот счет — сказочку?»
Я ведь по натуре по своей — добровольный массовик-затейник. Просветитель-бессребреник. Столько лет уже при этой мало кому понятной по нашим временам и совсем не престижной должности состою. Как говорит мой дружок и соратник Сережа Гавриляченко, не только хороший, с крепкой рукой и метким глазом художник, но и склонный к «любомудрию», как говорили встарь, к философии да к истории знаток народного творчества, во мне «сильно анонимное начало»… куда теперь от него?
Стоя посреди кабинета, взялся рассказывать им, нескольким паренькам да девицам — надежде, может быть, нынешней журналистики — старую адыгейскую сказку: о том, как джигит при полном, значит, параде заметил на тропинке у себя под ногами крошечного муравья, тащившего рисовое — «сарацинское», как раньше называли, — зернышко, подставил ему палец, пересадил на свою ладонь и спрашивает: куда, мол, ты это тащишь? Домой, отвечает муравей. На пропитание! Ну, и на сколько тебе его хватит? — джигит спрашивает. Если только одному мне, отвечает муравьишка, — на год ровно я едой обеспечен. На целый год?! — джигит переспрашивает. — А что, если я проверю?
Вынул из рядка на груди газырь, снял колпачок и определил внутрь муравьишку с его ношей.
Два года прошло, и однажды вдруг джигит спохватился: как там его маленький пленник? Поди, давно помер!
Снова снял колпачок, чтобы вытряхнуть муравьишкин прах, значит, а муравей на ладони вот он — не только живехонек, но еще и половинку зернышка в лапках держит. Джигит строго так и говорит:
— Ты обманул меня, муравей!
— Да почему же? — удивился муравей. — Вовсе нет.
— Но ведь половина зернышка цела еще! — корит его джигит.
А муравей ему:
— Сказать правду? Когда ты взял меня к себе на ладонь, я глянул на тебя и подумал: этот разодетый бездельник редко в свои газыри заглядывает! Забудет обо мне, и останусь я там сидеть неизвестно сколько. И на всякий случай я разделил зерно на четыре части — две из них ты сейчас видишь!
— Понимаете, братцы мои? — я им пытался втолковать. — Даже в те далекие времена, когда они не были украшением, а применялись еще по прямому назначению, даже тогда нельзя было с полным основанием на это сказать:
Но боевые газыри конструкции Дмитрия Быкова так-таки появились на страницах проницательного, чрезвычайно тонкого и умного «Собеседника»… Видать, нужны были. Позарез!
Это с легкой руки Димы Быкова, не только известного нынче публициста, но и довольно мастеровитого поэта, стихи которого нет-нет, да и появляются в «Новом мире», сподобился Ваш покорный слуга, я, грешный, попасть теперь в пространный интернетовский файл с суровым, как приговор прокурора, названием: «Национализм. Экстремизм. Ксенофобия.»
Под первым номером!
Возглавил список…
Ну, да ведь для нашего брата, для литератора, все — в дом, все — в дом.
Разве мало я потом размышлял, почему это Дима сперва был ласков и обаятелен, а после — ну, как будто бы его подменили!.. Частенько вспоминал я и о «боевых газырях», и о муравьишке с крошечным зернышком «сарацинского пшена» так долго продержавшимся в темном газыре на груди у забывчивого джигита… Откуда же еще эти мои нижеследующие записки, совсем коротенькие и чуть подлинней, которые я решил скатывать в трубочку и определять на хранение не куда-нибудь, а именно в газыри, благо этого добра теперь пруд пруди: жестяные, костяные, деревянные, пластмассовые… А бездельников-то, которые с неприступным видом их носят, бездельников!
Напрасно Дима Быков так переживал и так суетился: в эти-то газыри весь казачий пар и вышел — ну, как в свисток. Разве только мне вот они для настоящего-то дела и пригодятся… Так что, если кто вдруг случайно найдет в газырях, взятых у доверчивых сыновей моих напрокат, «на выход», да так и оставленных у себя, бесстыдно зажиленных, эти записочки, — вы уж первого-то своего атамана, который так и несет крест записного антисемита, не обессудьте!
Ну, а если среди записочек станут иной раз попадаться такие, что газырь с ними и впрямь можно будет именовать боевым, — что ж!
По нашим-то временам, когда в результате глубоких демократических перемен и неукоснительного соблюдения свобод и прав человека чуть ли не у каждого сознательного, исповедующего общечеловеческие ценности гражданина хранится дома хотя бы гранатомет «муха», а при себе подмышкой старенький «тэтэ» либо завалящая лимонка в кармане, без газырей-то, сами понимаете, боевых — и в самом деле, никак!
«Хочется кольнуть…»
На Северном Кавказе нету, пожалуй, городка, станицы, хутора, где в разных вариантах не повторяли бы одну и ту же историю: «Один русский был в гостях у своего кунака в горах (у ингуша, чечена, карачаевца и т. д.). Хорошенько выпили, закусили, русскому домой пора. Поехал кунак его провожать. Едут по ущелью, тропинка узкая, двум лошадям никак рядом. Вот русский едет впереди, а черкес (кабардинец, адыгеец и т. д.) сзади. Ну, едут себе, все нормально, вдруг балкарец (даргинец, кумык и т. д.) и говорит: „Дай-ка лучше я первым поеду!“ „Да пожалуйста! — русский отвечает. — А в чем дело?“ „Да не могу тебе в спину спокойно смотреть! — с чувством восклицает кунак. — Как гляну — рука сама за ружьем тянется!“»
Ну, и делается, конечно, многозначительный вывод: разве можно, мол, горцам верить?! Тут ухо надо востро держать!
А я тут как-то размышлял о наших местах, о том, что связано с ними — обо всем помаленьку, как говорится, и вдруг вспомнил об этом обычае, который у адыгов называется в переводе на русский примерно так: «хочется кольнуть.» А заключается он вот в чем. Если мальчишки играют в ножичек, и у кого-то из них кончик лезвия вдруг оказывается направленным на товарища, то он должен тут же бросить его тычком в землю, себе под ноги и сказать это самое:
«Хочется кольнуть.»
Это не то чтобы извинение, но как бы подтверждение того, что паренек знает правило — нельзя направлять нож на человека, — и правилу этому неукоснительно следует…
То же самое за адыгским столом: нож не должен лежать кверху лезвием либо к гостю острием.
И вот, как знать: не является ли эта байка насчет эмоционального кунака в каком-то смысле и подтверждением крепости традиции на Кавказе, и доказательством искренности… а что, что?
Кодекс чести очень высоко держит духовную планку, она, верхняя — как бы идеал, к которому должен настоящий джигит, настоящий рыцарь стремиться, и другое дело, как кому это удается.
Как удается нам всем.
«Взвейтесь, соколы, орлами!..»
В Кобякове, дома у Жоры поворчал я в очередной раз на сынов: гоняются, мол, за всеми этими «казачьими» книжками, за газетами, за кассетами для магнитофона и «видика», тратят деньги, а толку-то, толку, если они не делают главного — к самим себе не прислушиваются, к голосам предков, которые внимательному и чуткому сердцу становятся различимы, к зову крови… ну, и все в том же духе.
Прошло какое-то совсем малое время, и я, подбадривая внука, обронил:
— Взвейтесь, соколы, орлами!.. Знаешь, Глебка, такую песню?
Сережа, старший, как будто вспомнил: — Да!.. Прочитал недавно. Знаешь, батя, историю этой песни?
Я не знал.
— Ну, наши ведь солдатики всегда были соколами, на равнине, в степи какая птица считалась самой стремительной — сокол! — взялся Сергей рассказывать. — А когда пришли на Кавказ, там другое дело, там хозяин — орел! И нашим предстояло не только сравняться с орлами — подняться выше… ну, нельзя было горцам уступать! И вот эта песня и призывала собраться, расправить крылья…
Ну, не молодец ли, и правда? Утер, значит, нос отцу.
Но он не то что не подал вида — у него даже мысли об этом, уверен, не появилось, он даже не сложил все это — недавнее мое ворчание и то знание, которым он с нами со всеми поделился, настолько Сергей, несмотря на свои, сорок два, бесхитростен…
А я все вспоминал потом эту «строевую»: когда работали с Михаилом Тимофеевичем Калашниковым над его книжкой «От чужого порога до Спасских ворот», одну главу так и назвали: «Взвейтесь, соколы, орлами!»… Сперва он вообще-то сопротивлялся обилию рассказов о конструкторах-оружейниках в его рукописи, предшественниках либо современниках. Не знаю, проявлялась ли тут ревность или какая-то неясная мне до сих пор забота о главенстве собственного образа, который мог оказаться как бы в тени… С кем уж он там советовался, куда уносил для консультации написанные мною странички… сейчас вот я впервые подумал: а вдруг — к «сосватавшей» меня коллеге Зое Алексеевне Богомоловой, писательнице и литературоведу, оренбургской казачке, которая живет этажом выше Калашникова… вот был бы номер, как говорится! Но нет, нет, Зоя Алексеевна — человек тонкий и все понимающий, а от замечаний главного советника Конструктора «по литературе и искусству» веяло такой канцелярской скукой! Однажды я сказал ему: «Михаил Тимофеич! А, может, тот, кто все эти замечания делает, взял бы да сам и написал?» «Нет-нет, вы продолжайте, продолжайте!» — «разрешил» Конструктор.
Что касается этой песни.
— Что это в нашей книжке так много имен? — упрекнул он меня однажды. — Мы ведь с вами не телефонный справочник составляем!
Видимо, этот «главный советник» так и сказал ему: мол, телефонный справочник получается!
Но почему — не «Справочник оружейника»? Заодно? Почему — не «История русского оружия»? Как всякий родившийся на Кавказе, я старался — я-я!..
И старался, само собой, возвысить тем самым Конструктора: разве доброе слово о других не возвышает? Тем более, что многие из них, ой, многие, так или иначе Калашникову поспешествовали.
К царскому генералу Владимиру Григорьевичу Федорову это не относилось, во времени они с Михаилом Тимофеевичем разошлись, но ведь Федоров был — сама история! Из его книжки «Поиски оружия» — о том, как в начале «германской», как мы стали называть потом эту войну на простонародный манер и которую тогда еще русское офицерство называло Великой, ему выпало закупать винтовки и патроны за рубежом, в странах не очень дружественных, а после в прифронтовой полосе пришлось обустраивать мастерские-«лазареты» для ремонта оружия.
Позволю себе процитировать то, что вошло потом в книжку Калашникова: «из Федорова»:
— Помню, однажды я вышел из мастерской и направился к этапному коменданту, чтобы попросить у него лошадь для поездки на передовые позиции. Навстречу мне попалась маршевая рота, которая шла к нашей мастерской за винтовками. Раздалась обычная команда прапорщика:
— Смирно, равнение направо!
Я внимательно рассматривал проходивших мимо солдат, их лица, выправку, одежду, и остался не удовлетворен их видом. Лица солдат — понурые, недовольные: шинели сидели на них мешком, фигуры сутулились, равнение по рядам отсутствовало, многие шли не в ногу. Маршевая рота не была похожа на воинскую часть и напоминала толпу людей, наскоро одетых в военную форму.
Через час я выехал верхом от этапного коменданта на позиции. Впереди меня двигалась какая-то часть. Залихватская, бодрая песня неслась по рядам. Замыкающий унтер-офицер, услышав топот лошади и увидев полковника, хотел было скомандовать «смирно». Но я отмахнул ему и поехал шагом рядом.
заливались солдатские голоса.
Лица стрелков были бодрые, веселые, шаг широкий, часть шла в ногу, слышался ровный хруст снега, начинающего уже подтаивать на февральском солнце.
Я поравнялся с офицером и изумился: это был тот же прапорщик, который вел маршевую роту к нам в мастерскую. И солдаты были те же. И тот же длинный правофланговый, отбивающий теперь мерный шаг в первом ряду роты. Но что случилось с командой? Как произошло такое быстрое превращение понурой толпы в молодецкую роту?
Причина ясна! Теперь на плече у каждого солдата была винтовка, теперь из безоружного он превратился в бойца. И войсковую часть не узнать! Я с удовольствием смотрел на бодро шагающие ряды…
Эта картина, однако, заставила меня подумать и о другом. Я видел теперь, какое значение имеет снабжение оружием, как оружие преображает человека.
Ну, разбивка, само собою, уже моя. Так горячо любимая мной разбивочка.
А дальше идет уже «калашниковский» текст, словно объясняющий то, ради чего я и взялся за работу, от которой сперва открещивался:
«Не для того ли и мы создавали наше прочное и надежное оружие, чтобы над Родиной звучали победные марши и песни уверенного в себе солдата?!
Поделиться книгой: