Изменить этот мир

– А зачем продолжать свой род? – так же бесстрастно спросил я.

– Чтобы… чтобы оставить что-то свое этому миру. Свои гены, например, свои мысли, воспитывая ребенка как своего преемника и продолжателя.

«Н-да, сделать его своим продолжателем… Эх, знала бы ты, дорогая, о чем говоришь!» – подумал я про себя, а вслух добавил:

– Плодить армию массажистов – это, наверное, круто! А потом собирать с них дань, когда сам стану немощным и жалким стариком, так, что ли?

– Не в такой грубой форме, но по смыслу примерно то.

– Значит, если я тебя правильно понимаю, ребенок нужен для того, чтобы я, потратив минимум шестнадцать-восемнадцать лет своей жизни, вырастил себе замену, приносящую домой деньги и все такое. Ах да, еще стакан воды перед смертью надо не забыть! Кстати, оставить о себе память можно и не плодя потомков, а просто написав хорошую книгу, песню, сняв фильм и тому подобное. Причем искусство будет жить намного дольше, чем память обо мне каждого последующего предка.

– Ты все утрируешь, – обиженно сказала Настя.

– В какой-то степени, но вот ты, например, до какого колена помнишь своих родственников?

– Ну, – она задумалась, – я прадедушку помню.

– Вот видишь, значит, если у меня, как ты говоришь, родится ребенок, то меня мои дети и внуки будут помнить только три поколения, и вряд ли дольше. Ничего себе, называется – оставил о себе память!

– Ну, если ты так считаешь…

– Это я сказал, чтобы внести ясность. Но ты знаешь такую вещь, что дети – это не цветы жизни, дети – это вампиры? Они пожирают наше время, они пожирают нашу молодость, нашу свободу, ну и наши деньги, хотя это уже в меньшей степени. Они высасывают из нас силы и молодость. Думаешь откуда они такие подвижные, веселые и жизнерадостные? Потому что у них всегда есть подпитка!

Я ожидал бурю протеста на такое высказывание, а услышал лишь:

– Ты действительно так думаешь?

– Ну, в общем, конечно да. – Ответ встал в горле комом, не люблю я разочаровывать людей.

– Откуда ты можешь знать?

– Я слишком много общаюсь с детьми, и я знаю многих родителей. Ребенок расцветает – родители увядают, арифметика проста.

– Ты не любишь детей?

– Почему же, люблю, даже очень люблю, но не у себя дома. Дети – это существа, которые помогают этому миру держаться. У них еще незамутненный разум, они чисты. Именно поэтому я могу работать с детьми, но плохо отношусь ко взрослому населению этой планеты.

– А как же счастливые семьи?

– И чем же они счастливы?

– Их счастье в детях!

– Вряд ли, их счастье в их надеждах на детей. Многие, в большинстве своем бессознательно, считают своих детей долговременным проектом, который должен в конечном итоге реализоваться. Зато как только ребенок выпадает из намеченного пути, начинаются побои, отлучение от семьи, выбрасывание из квартиры, лишение наследства.

– Но природа – она же дала нам способность любить, радоваться своим детям, – попыталась она применить свой последний аргумент.

– Ты говоришь о животном инстинкте? Так на то человек и старается быть выше животных, чтобы управлять своими инстинктами, вот и все. Кто-то справляется и замечательно живет, а кто-то подчиняется и рожает, рожает, рожает.

– Похоже, ты так и не повзрослел, – грустно сказала она.

– Это точно, но давай отложим этот разговор на годик, а потом ты меня спросишь еще раз. Может быть, я изменюсь?!

– Хорошо, через год я спрошу тебя снова, и только попробуй мне так же ответить! – Она ехидно улыбнулась, притворно набрасываясь на меня и хватая руками за горло. Ее хват быстро перешел в объятия, и мы молча сидели обнявшись, думая о чем-то своем. Я люблю такое время, когда мы вот так сидим молча, обнявшись. Мысли текут своим чередом, а мы сидим и наслаждаемся обществом друг друга, делясь теплом своих тел, и нежностью, которая сквозит во всех, на первый взгляд еле заметных ласковых прикосновениях и поглаживаниях. Человек со стороны вряд ли бы что-то заметил – сидит себе парочка и сидит – но единение душ, сплетение тел, это все непередаваемые ощущения. Может быть, мы и не две нашедшие друг друга половинки, но мы очень друг другу подходим.

* * *

Зима – это очень хорошее время для размышлений. Идти никуда не хочется, холодно, противно, все, как говорится, белым-бело. Наверное, не зря в некоторых странах белый цвет – это цвет смерти. Я с этим совершенно согласен, ведь зима со своим снегом все замораживает и останавливает, останавливает бегущий жизненный сок в деревьях, усыпляет некоторых животных и насекомых, даже птицы бегут от нее куда подальше. Не все, конечно, есть продвинутые представители птичьего царства – вороны, воробьи и голуби. Их уже ничем не истребишь, да и не удивишь. Тридцатиградусный мороз – и ничего, прижались друг к другу или к веткам, распушили перья, и отлично. Еда под боком (благо помоек хватает), туалет вообще везде, так что живи – не хочу. А если жара тридцать градусов, так еще лучше – мясные отходы быстрее разлагаются, распуская вокруг себя умопомрачительные запахи, которые можно учуять и за пару кварталов от источника. В большей степени это относится к воронам, конечно, но и голуби не отстают – жуют все, что в клюв лезет. Вероятно, скоро перейдут на бумагу, резину и другие отходы человеческой жизнедеятельности. В небольшом отдалении стоят воробьи, которые съедают все хлебокрошечные изделия, находящиеся в округе. Как они успевают – непонятно, но голубям и воронам крошки перепадают нечасто.

Да, кстати, зима почти замораживает уличное движение, завалив большими сугробами все дороги. Скорости транспорта снижаются, иногда даже совсем тормозятся. Вот и сделаешь тут вывод поневоле: зима всегда ассоциируется со снегом (заметьте, белым), а где белое – там замораживание и остановка всякой деятельности, а значит, смерть.

Вот именно поэтому зима – это время остановиться и поразмыслить хорошенько. С Настей думать было сложновато, потому что всегда появлялся какой-нибудь отвлекающий фактор – то ее тело, то мелкие домашние дела, то покупки. Иногда я оставался дома, читал книги и играл в компьютерные игры, а иногда отправлялся к своему другу, который жил этажом выше и откликался на имя Алексей.

С Алексеем мы были знакомы еще с детского сада, и он был единственным человеком, которого я действительно мог назвать своим другом. На него всегда можно было положиться (во всяком случае, я всегда знал, в чем конкретно я могу на него положиться). На встречи он никогда не опаздывал, но зато уже раз в десятый поменял место работы. Более года он еще, по-моему, нигде не задерживался. Я всегда удивлялся такой его способности, но он объяснял все просто – скука. Работа слишком быстро надоедает, поэтому зачем себя мучить? Всегда можно найти что-то новенькое и интересное. В какой-то степени ему можно было позавидовать. Увольняться с одной работы, не имея в запасе другой – это в каком-то смысле мужественный поступок, я бы так не смог.

Поднявшись к нему в очередной раз, я спросил во время игры в шахматы – а что он думает по поводу того, чтобы с лица земли исчезли все гады, населяющие ее?

– Ты про змей, что ли? – уточнил он.

– Да нет, про людей, которые поганят жизнь остальным.

– Интересно, и как ты думаешь они могут все исчезнуть?

Я познакомил его со своей теорией естественного отбора и посетовал на то, что сейчас естественный отбор явно совершает ошибки, помогает жить и развиваться бессовестным людям.

– Естественный отбор никогда не ошибается, – ответил он мне. – Просто сейчас такое время, что людям, наделенным антисоциальными способностями, лучше живется. Они имеют неплохой процент выживаемости, да и возможностями к размножению их никто не обделял, вот и все.

– Возможно, ты прав. Но заметь, насколько лучше мы стали бы жить, если бы, например, не осталось ни одного вора.

– Можно не прятать деньги? – попытался съязвить он.

– И это тоже. Ну вот возьмем мою машину. Без воров мне не нужна сигнализация – это раз, замки на руль и на педали – это два, замок на бензобак – это три, секретки на колеса – это уже четыре. Да мне вообще будут не нужны никакие ключи, можно будет обойтись стартером. Это же какая экономия! Таскать ключи не надо, и, выходя из подъезда, не надо думать – увидишь ты свою машину или пустое место!

– Все это замечательно, для тебя это действительно выгодно, но выгодно ли это для производителей сигнализаций и других замковых приспособлений? Конечно, нет, так что делай выводы. Твоя выгода, выгода одного человека, сталкивается с выгодой многих – фирм-производителей, рабочих на местах и так далее. Воры дают работу многим тысячам людей, давая им обеспечить свои семьи и просто-напросто нормально жить.

– Интересная логика, – с сомнением ответил я. – А как же быть с насильниками и убийцами?

– Без зла нам не понять что такое добро.

– Ну, это все и так знают. Если есть тень, значит, есть предмет, если есть хорошее, значит, есть и плохое – иначе как бы мы их отличали друг от друга, если бы все было одинаковым, – заунывным голосом тут же продолжил я.

– Тогда что же ты меня спрашиваешь? – пожал Алексей плечами.

– Вот ты слышал об убийстве в нашем парке? – я уже очень давно хотел поговорить с Алексеем об этом, но все не решался, голос подводил всегда в самый последний момент, но сегодня я справился с собой.

– Это когда действовал Раскольников нашего времени? – шутя спросил Алексей.

– Точно, точно. Три трупа, один топор, арифметика проста.

– Нормально отношусь, а как же еще. Я тоже не против того, чтобы насильников и маньяков всегда кто-нибудь останавливал, но только тебе не кажется, что, убивая других, так называемый мститель или защитник – я уже и забыл, как там его газеты окрестили – сам становится маньяком?

– Не думаю, – я поспешно перебил его. Он затронул как раз струну, к которой я сам боялся подойти, но которая тихонечко звенела где-то на дальнем плане моей души.

– А почему нет? Кто чаще всех сходит с ума? – спросил он и тут же сам ответил: – Психиатры. А кто с трудом управляет собой и своей жизнью? Психологи. Помнишь пословицу – сапожник всегда без сапог? Так и мститель. Первое время у него будет эйфория: вот я какой, помог девушке, помог обществу, спас от преступников! Но ты не боишься, что через день-другой он посчитает преступниками тебя или меня?

– А почему он должен так посчитать?

– А ты не сказал ему «будь здоров», когда он чихнул, или нечаянно толкнул его в метро – здесь каждая мелочь может стать решающей.

– Тогда этот человек уже психически больной, если он так резко на все реагирует, – попытался ответить я.

– Так он уже больной. Какой нормальный человек стал бы убивать этих балбесов? В лучшем случае просто постарался бы их остановить, избив и вызвав милицию.

– Зато если бы он не справился, то избили бы уже его, и девушке бы он так и не помог.

– Кто знает? Вполне возможно, что достаточно было бы гневного окрика – люди, нападающие втроем на одного, редко бывают смелыми. Но тот, скорее всего, даже не пытался этого сделать.

– Вполне возможно, – задумавшись, повторил я его слова. – Ну ладно, не будем о грустном. – Пора было завершать это разговор, который уже стал меня напрягать, и во время которого Алексей умудрился поставить мне мат. – Давай-ка сыграем еще разок…

Неприятный разговор

Зима постепенно подходила к концу, а я все никак не мог определиться: что же лучше – нож или топор? Для верности решил купить и то, и другое. Топор купить оказалось намного легче, чем нож – ведь топоры, как оказалось, в общем-то, стандартные, – а вот с ножом пришлось повозиться. Мне очень хотелось купить точно такой же ножик, но такой никак не попадался. Похоже, опять придется орудовать топором, подозрения к которому у меня остались: все-таки много крови получается. Так можно с ног до головы извозиться и оставить чертову уйму следов, будь они неладны. Даже набор одежды с рюкзаком уже ждал своего часа, а ножа все не было.

Весенняя капель объявила о начале тепла. Такое событие нельзя было не отметить, поэтому я решил купить кучу мороженного и отправиться к Насте.

– Привет! Я что, не вовремя? – спросил я, услышав за дверью голоса.

– Почему же, как раз наоборот. Просто сейчас ко мне зашли подруги, поболтать о том о сем. Так что ты в самый раз. Особенно с мороженым, – тут же добавила она, заметив пакет.

Поздоровавшись со Светой и Таней, я присел на табуретку и затаился (как это состояние называла Настя). На самом деле я просто не знал, чем помочь их разговору – они прекрасно справлялись и без меня.

– А правда, что ты прочитал всего Диккенса? – почему-то обратилась ко мне Света.

Честно говоря, не люблю я, когда малознакомые люди мне тыкать начинают, а Света хоть и была Настиной подругой, но я ее знал очень плохо – видел лишь несколько раз. Да и Таню я знал почти только понаслышке. Но ничего не поделаешь – гость в доме, и все такое.

– Вроде как, – ответил я.

– Почему вроде? Ты что, уже не помнишь?

– Что-то помню, что-то смутно… А к чему Вы это спросили?

– Да так, я вот тоже им увлеклась, но очень уж тяжело он идет. Видимо, слог у него трудный, что ли… Тебе так не кажется?

– Нет, нисколько. Я прочитал его очень легко. На самом деле он все книги пишет с таким юмором, что остается только улыбаться. Конечно, встречаются и грустные моменты, но юмор проходит через все его произведения, как говорится, красной нитью.

– Это ты про «Пиквикский клуб»?

– Да нет же, про все его произведения. Я считаю так: если ты книгу понимаешь, то читаешь ее легко, если нет, то тяжело. Так что если Вам она тяжело дается, значит, Вы что-то недопонимаете. – Она смотрела на меня как на идиота, медленно переваривая слова.

– Это типа ты намекаешь, что я ничего не понимаю в Диккенсе?

– Я ни на что не намекаю, а озвучиваю свою точку зрения, вот и все. – Ссориться ни с кем не хотелось, и тут вовремя вмешалась Настя, ставя на стол блюдца с мороженым.

– Налетайте, разбирайте, пока все не растаяло, – весело сказала она и первой взяла себе блюдце.

Мы дружно ухватились за свои порции и почти целую минуту ели молча. Потом все же Таня не выдержала:

– Не понимаю, и что люди находят в книгах? Сейчас есть кино, чего себя мучить?..

Если бы я стал отвечать, то это наверняка было бы грубо, поэтому я сдержался и заел вылезающие слова большим куском мороженого, который чуть не застрял в моем горле.

Через некоторое время подруги стали вяло собираться с фразами: «Кажется, нам пора, да и засиделись мы у вас», и все в том же духе. На прощание, так сказать, Света протянула мне руку (честно говоря, терпеть не могу, когда женщина протягивает мне руку для пожатия).

– Вам будет приятно, если я пожму Вам руку? – немного невнятно спросил я.

– А тебе, видимо, нет, – то ли спросила, то ли констатировала она в ответ.

– Да я не об этом. Просто этот жест входит в столкновение с моим восприятием.

– Это каким же?

– Ну… Что такое рукопожатие? – немного замявшись, спросил я.

– Обмен приветствиями – ответила Света.

– Рукопожатие в дни своего изобретения означало то, что в руках у тебя нет оружия, вот и все. А какое главное оружие у девушки или женщины? – Все промолчали. – Это красота! Так значит, если вы протягиваете мне руку для рукопожатия, то вы этим показываете, что у вас нет оружия – а значит, нет красоты. Чего мне признавать не хотелось бы. Вот и все.

– Так ты считаешь меня красивой, поэтому не пожимаешь, – довольно быстро нашлась Света.

– В какой-то степени, – я уже и не знал, что ответить.

– А поконкретней? – настаивала Света.

Меня спасла Настя.

– Ты что, уже отбиваешь его у меня? – почти с вызовом спросила она.

– Нет, что ты. Просто он очень хорошо умеет играть со словами – хотелось посмотреть, как в этой ситуации он будет выкручиваться, – пошла на попятный Света, и мы наконец-то распрощались.

– Как же я устаю от твоих подруг, – пробормотал я, когда за ними закрылись двери лифта.

– Ты просто не умеешь с ними общаться, – нисколько не смутившись, сказала Настя.

– Думаю, ты права. Как говорится, я «просто не умею их готовить».