— Чего?
— А где же все-таки собака?
— Верно, нет…
— Может, она выбежала, когда мы дверь открыли?
— Да непохоже.
— Но ведь нет же собаки?
— Нет.
— Но ведь была!
— Да, жильцы говорят, что выла… Очень выла.
— Да что там выла… Погляди! — Милиционер Свистунов указал на обглоданные кости, разбросанные по комнате. — Видно, сырым мясом пса кормили.
— Точно.
— Знаешь, что… Осмотри-ка еще эту квартирку!
И милиционеры, снова разделившись, стали обходить квартиру, рассматривая немногие под толстым слоем пыли находившиеся в ней вещи.
— Ну что? — не обнаружив ничего примечательного, наконец окликнул Свистунова Юра. — Нашел что-нибудь интересное?
— Я — нет…
— Вот и я — нет.
— Если только вот это?
— Камень?
— Ага… Камень какой-то!
— Орехи колоть?
— Да нет… Смотри, как упакован. В коробке лежит.
— Да?
— Там еще что-то есть.
Свистунов достал из коробки вслед за серым, размером с два милицейских кулака камнем какую-то тетрадь.
— Что в ней?
— Откуда я знаю? На обложке написано: «Тетрадь для рисования». И листы, видишь, какие плотные…
Свистунов открыл первую страницу тетради.
Она была довольно мелко исписана карандашом. Свистунов перевернул страницу.
— Смотри-ка, Ростовский, а тут и правда рисунки.
— Ага. — Юра тоже заглянул через плечо Свистунова в тетрадь.
— Ростовский, ты когда-нибудь такое видел?
— Вроде нет. Не приходилось.
— Похоже, это дневник. И, похоже, девчачий…
— Почему ты так решил?
— А почерк мелкий… аккуратненький такой… как у отличницы.
— Да?
— Ну говорю же. У меня девчонка знакомая была — такие же тетрадочки все вела.
— Знаток, значит?
— Тут и имя, кажется, есть. В самом начале. Элла. Так и написано. Элла Фишкис. Дневник.
— Фишкис? Это что — фамилия? Или так — кликуха?
— Не знаю. Может, фамилия, а может, кто-то прикалывался…
— Вот именно — «кто-то»! Зачем этой девчонке писать свое имя? Дневник пишут для себя.
— Ну, может, на случай, если потеряется.
— Кто?
— Не «кто», а «что» — дневник.
— А может, на случай, если потеряется она сама?
— Ага. А эта тетрадка вроде бутылки с запиской, которую она в море бросили?
— Скажешь тоже…
— А вообще, Ростовский, мне пора.
У Свистунова и правда в это время ожила и забубнила рация.
— Я тут с вашими несуществующими «собаками Баскервилей» и так сильно подзадержался, — заметил патрульный.
— Ну уж и задержался.
— Короче! Давай, Ростовский, составляй протокол. Пусть твои понятые подпишут. А я пошел!
— А камень?
— Его что — убили этим камнем? Этого парня?
— Да вроде нет. Никаких следов, свидетельствующих, что камень использовали как орудие преступления, — стараясь выглядеть солидно, заметил Юра, — крови запекшейся или чего другого вроде бы не заметно.
— Ну вот видишь!
— Да и голова у мужика не пробита, — заметил Юра. — Я вообще не понимаю, почему он умер? Вроде не душили. Непонятно, в общем! Причин, во всяком случае видимых, нет.
— Ну так и оставь его, этот камень, — посоветовал Свистунов. — Кому он нужен?
— А тетрадь?
— Ну хочешь, почитай на досуге.
И Свистунов протянул Юре тетрадь.
— Почему я?
— Ну твой же участок… твоя территория. Может, чего обнаружишь. Какие-нибудь заметки содержательницы притона. Вот и будешь «в курсе».
— Только притона не хватало на мою голову.
— Ну, не хочешь — не читай. Мне как-то по фигу.
Лучше б Юра не читал…
Дневник
«Каждый год недельку-другую я непременно гощу в столице одной из стран Балтии — у своей тети Агнессы Йозефовны Горчицкой.
Дело в том, что тетя Агнесса и ее муж профессор Мирослав Горчицкий умудрились появиться на свет в один и тот же день и в один тот же год…
Это совпадение настолько их спустя даже и сорок лет после женитьбы потрясает, что на этот свой «сдвоенный» день рождения они непременно приглашают всех самых дорогих им людей, где бы они в это время ни находились.
А уж приедут гости — не приедут, как получится…
В общем, они приглашают всех, кого только можно пригласить.
А судьба, по правде сказать, разбросала наш родственный клан по всему свету.
«Выписывают» Горчицкие и меня вместе с Диди на недельку из Москвы.
Диди — это моя собачка. Удивительная собачка. Диди, на мой взгляд, обладает немыслимыми достоинствами. Сверхчувствительностью, интуицией, знанием людей, мудростью и необъяснимой для такого хрупкого и легко уязвимого существа храбростью. Легко быть смелым, если ты весишь сто килограммов и вооружен здоровенными клыками, а вот попробуй сохранить чувство собственного достоинства, когда твоя бесстрашная душа вселилась в такое смешное и хрупкое тело. И весит вся эта конструкция — душа плюс тело — не более килограмма. Но бесстрашному Диди это удалось!
Мы никогда не расстаемся с ним. И эта поездка тоже не стала исключением. Горчицкие заранее прислали приглашение, и мы тронулись в путь.
Надо заметить, что именно в этот раз мне, как ни странно, очень не хотелось ехать в гости к моим родственникам. Странно, потому что обычно я всегда еду к ним с удовольствием. Но в этот раз…
Вот и говори после этого, что предчувствия обманывают. Может, кого-то они и обманывают, но не меня!
В общем, что-то удерживало меня от этой поездки.
Но дядя Мирослав не однажды уже намекал мне в письмах, что тетя Агнесса, возможно, тяжело больна. Правда, якобы сама Агнесса Йозефовна, да и врачи тщательно это от него скрывают. Но у него есть ощущение, признавался мне в письме дядя, что этот их «сдвоенный» день рождения может оказаться последним… Да, вот так, ни больше ни меньше!
Дядю своего я уважаю необычайно. Профессор Мирослав Горчицкий — главный хранитель отдела минералогии в Национальном музее природоведения. А моя тетя…
Тетя Агнесса после того, как вышла на пенсию, уже лет пять просто «сидит» в залах этого музея и следит за тем, чтобы посетители не трогали экспонаты. Такая у нее работа. И так оно и происходило до самого последнего времени. На все попытки дяди Мирослава заставить ее уйти с работы и заняться своим здоровьем Агнесса Йозефовна отвечала решительным отказом. И все ходила и ходила на работу в свой зал номер четырнадцать!
Это существенная деталь, поскольку именно с того, что тетя Агнесса попросила меня посидеть вместо нее в зале номер четырнадцать, все и началось. Тетя Агнесса с самого утра выглядела в тот день неважно. Но все равно отправилась в музей. К концу дня ей стало еще хуже, и к тому же вдруг выяснилось, что у нее закончилось какое-то очень важное лекарство.
Дядя Мирослав в тот день в музее отсутствовал. Он был на какой-то очень важной научной конференции. Для него, разумеется, важной — у большей части человечества название этой конференции вызвало бы зевоту. Что-то вроде: «Глобальные катастрофы Земли и массовое вымирание на границе мелового и третичного периодов в свете новых данных анализа содержания иридия в отложениях вулканических кратеров».
Не каждому это и выговорить удастся. Собственно, если говорить проще: речь идет лишь о том, что на нашей матушке Земле время от времени «отчего-то» случались эти самые глобальные катастрофы. Катастрофы, после которых на планете вымирало почти все, что на ней двигалось и шевелилось. И существует предположение ученых, что происходило это в результате столкновений Земли с кое-какими довольно крупными космическими телами… Очень крупными камешками типа астероидов!
Кстати сказать, одно такое место, где шестьдесят шесть миллионов лет назад подобный астероид шлепнулся, даже обнаружено: это вулкан Чикхулуб в Мексике. Этот самый вулкан — не что иное, как вмятина от удара. На дядином языке называется «ударным кратером».
Но кого из прохожих, торопящихся мимо Национального музея по своим делам, скажите, это волнует? Люди сейчас озабочены тем, как наскрести сто долларов, чтобы заплатить за горячие батареи в своих квартирах. Какая им разница, кто, отчего и как вымер «на границе мелового и третичного периодов»? Самим бы не вымереть!
Дядя же Мирослав, напротив, относится к тем редким чудакам, которых совсем не колышет, куда подевались его запонки и сколько что стоит сегодня в магазинах. Зато таких чудаков, как он, до мурашек на коже волнует: действительно ли облако пыли, которое поднялось оттого, что гигантский астероид треснулся о Землю, закрыло когда-то свет солнца? И потому прекратился фотосинтез, и растения погибли, и те, кто ими питался, тоже — ведь им нечего стало есть. И «цепочка жизни» оборвалась. И так «они все и вымерли»?
В общем, то, что нисколько не волнует прохожих, торопящихся по улице, до глубины души волнует моего дядю Мирослава.
Некоторым людям даже кажется, что таких чудаков, как профессор Горчицкий, на самом деле не бывает, что их придумали те, кто пишет книжки. Так вот, мой дядя Мирослав существует на самом деле!
Но так случилось, что в тот день профессор был «страшно занят» на «очень важной конференции», а тетя Агнесса, чтобы его не беспокоить, позвонила мне.
Позвонила и попросила меня прийти в музей — посидеть в зале вместо нее. А сама тетя Агнесса пошла к врачу.
Конечно, я выполнила ее просьбу. Я взяла Диди и отправилась в Национальный музей природоведения.
Дело в том, что в отличие от других представителей этой породы, отличающихся тревожностью, мнительностью и невероятной брехливостью, мой тойтерьер высокоразумное и врожденно интеллигентное существо. Его можно брать в музей. У Диди есть только один недостаток. Если оставить его в квартире одного, он может заболеть от одиночества и даже умереть. Однажды, когда я попробовала это сделать, Диди и в самом деле чуть не умер. Я ушла по магазинам, а когда вернулась — на диване вместо моей собачки лежала какая-то безжизненная тряпочка с померкшим от тоски и отчаяния взором. Когда я вошла в комнату, у Диди даже уже не было сил залаять. С тех пор я всегда беру его с собой. В особой сумке ношу, как носят маленьких детей.
Надо сказать, что выполняла я тетину просьбу с большим удовольствием. Я люблю Национальный музей, люблю его тишину, пустынные залы. В его прекрасной тишине моя жизнь не кажется мне очень уж нелепой, и так хорошо просто сидеть и мечтать и думать обо всем на свете…
Диди дремал в моем рюкзачке, день за окном потихоньку угасал. Увы, это великолепное уединение «на рабочем месте» было нарушено.
Потом я не раз вспоминала: о чем я подумала, когда этот посетитель вошел в зал номер четырнадцать?
А подумала я тогда, что внешность и облик этого вызывающе рыжего человека были слишком плутоваты и простоваты для завсегдатая музейных залов. Проще говоря, это была самая настоящая рожа! Парень отнюдь не был похож на посетителя «культурных учреждений». Где-нибудь на блошином рынке таких личностей навалом, но в музеях они бывают редко.
