Впрочем, случайные люди в отделе минералогии не редкость. Их сюда привлекают тишина и безлюдье. Например, какая-нибудь парочка, у которой нет денег на «места для поцелуев» в кинотеатре, бывает, забежит. Обычно такие посетители очень удивляются, что они не одни, когда под тетей Агнессой заскрипит стульчик или она чихнет, очнувшись от дремы, или зевнет…
Тетя сама уже давно похожа на экспонат. И внутренне (чего только стоят ее старомодные радения за «народное достояние», «идеалы науки», ее стыдливость, ее совестливость?!), и внешне. Так что не заметить ее среди других музейных экспонатов ничего не стоит.
Но на сей раз на месте Агнессы Йозефовны была я. И меня явно заметили. Стрельнув глазами — причем довольно воровато! — в мою сторону, посетитель принялся бродить по залу, а я…
Увы… Бдительность — мое слабое место. Отметив про себя лишь, что выглядит посетитель довольно странно, я потерта к нему всякий интерес.
Я даже решительно усмирила Диди, недовольно и как-то чересчур злобно заворчавшего в рюкзаке. «Нельзя шуметь в музее!» — прошептала я. И Диди недовольно, но послушно затих. А я снова стала думать о своем. Ну, может, не совсем «о девичьем», но о своем…
А этот тип прошелся не спеша вдоль стеклянных витрин и, остановившись возле раздела «Метеориты», принялся задумчиво их разглядывать. Время от времени он тянул себя за нос — и без того, надо сказать, довольно длинный! — словно поставил перед собой цель превратить его в конце концов в небольшой хобот.
Ну разные у людей вредные привычки: одни, когда задумаются, грызут ногти, другие — чешут затылок, третьи — барабанят пальцами, а этот вот тянул себя за нос.
Созерцать это не доставляло мне никакого удовольствия, и я отвернулась к окну, глядя на вечерний, уже освещенный огнями город. Тем более что прозрачный ящик для пожертвований, украшением которого была стодолларовая купюра, подаренная для поддержания музея некоторое время назад каким-то заезжим американцем, находился у меня в поле зрения. Он отражался в зеркально чернеющем оконном стекле и был хорошо мне виден. Бриллиантов в нашем зале номер четырнадцать нет. А более этому посетителю в отделе минералогии покуситься было не на что. Так думала я…
И тут раздался звон разбивающегося стекла. Я испуганно оглянулась. Однако ящик для пожертвований стоял на своем месте — целехонек. А вот в одной из застекленных витрин зала зияла дыра.
Я бросилась к витрине. Увы… Рядом с одной из табличек теперь была пустота.
Я-то боялась за стодолларовую купюру. А он, этот рыжий, вот что оказывается — похитил экспонат!
Растерянно наклонившись над разбитой витриной, я прочитала название экспоната.
Там было написано: «Хондрит».
То, что началось дальше, нельзя сравнить даже с накалом страстей в древнегреческой трагедии. К тому же в древнегреческой трагедии во всем виноваты древнегреческие боги, а тут во всем оказалась виновата я.
Когда дядя Мирослав узнал о том, что случилось в музее, он та-ак закатил глаза! Я уж даже думала: они больше и не вернутся на привычное место.
Дело в том, что этот самый довольно невзрачный на вид хондрит — обломок астероида, пояс которых располагается где-то (уж не знаю точно где!) между Марсом и Юпитером. Хондритам испокон веков приписывают особые свойства. Считалось, например, что поскольку они падали с неба, то вполне могли быть посланы богами. Так думали необразованные народные массы. Но не только массы. Особенно хондриты ценят ученые. Поскольку в них, кроме элементов, обычных для земных пород, есть еще и так называемое «металлическое железо». На земной поверхности это самое железо встречается довольно редко. Большая его часть, принесенная на Землю вместе с космической пылью, расплавилась и опустилась к центру планеты. И составляет, между прочим, теперь металлическое ядро нашей Земли.
— Вы хоть понимаете, Элла, что случилось? Украден ценнейший экспонат! Подобно Розеттскому камню, этот хондрит нес в себе информацию о древнейшей истории Солнечной системы! Вы хоть понимаете, что это значит?
Я только подавленно молчала, а главный хранитель отдела минералогии непрерывно твердил, что его седая голова отныне покрыта несмываемым позором. И виновата в этом была я.
Тетя Агнесса ничего не говорила. Она тоже молчала. Но она та-ак побледнела какого-то особого рода и оттенка зеленоватой бледностью, что я всерьез испугалась, как бы на том все ее земные терзания не закончились.
Я так расстроилась! Даже позвонила своей сестре Эмме, что бывает не слишком часто. Есть только один человек, у которого моя фамилия не вызывает желания посмеяться, — это моя родная сестра Эмма Фишкис.
Я очень редко вижу свою сестру. Она живет отдельно от меня и очень далеко…
По характеру Эмма полная моя противоположность. Насколько я «рохля», «мямля» и «не от мира сего», настолько Эмма всегда уверена в себе. Моя сестра спортивна — мастер спорта по стрельбе из лука! — деловита, собранна, логична. И даже немного цинична.
Например, она никогда не приезжает на «святые для всех нас» семейные праздники к Горчицким. «Назови мне хоть одну причину, Элла, почему я должна героически бороться там со скукой?» — обычно говорит мне она, когда об этом заходит речь.
Короче, Эмма в отличие от меня холодновата, простовата, резковата… ну и так далее. Как говорят, я по сравнению с ней настоящая «кисейная барышня».
По этой или по какой иной причине, но на Эмму мой взволнованный рассказ о пропаже редчайшего экспоната особого впечатления не произвел.
— Но кому он мог понадобиться, этот ваш метеорит… на букву «ха»? — вяло поинтересовалась Эмма. — Или как его там?
— Хондрит!
— Вот именно. Я и говорю: кому он мог понадобиться, этот ваш хондрит?
— Вообще-то это небесный камень, Эмма. Понимаешь? В старину таким камням даже поклонялись. Знаешь, сколько ему лет?
— Понятия не имею.
— Ну вот, — грустно укорила ее я. — А туда же… рассуждаешь!
— Ну и сколько ему лет? — вздохнула сестра. — Миллион?
— Три с половиной миллиарда. Он почти ровесник нашей Земли.
— Да, это много, — согласилась Эмма. — И кому могла понадобиться такая рухлядь?
— Но Эмма… — перебила я сестру.
— Да наша тетя Агнесса и профессор Горчицкий, — вздохнула в телефонную трубку Эмма, — как коллективная Спящая Царевна! Заснули в своем отделе минералогии на десяток-другой лет и не заметили, что за это время случилось. Какой хондрит?! О чем ты, Элла, дорогая? За это время разворовали целую империю! А вы там переживаете из-за какого-то камушка? Бриллианты из госхранилищ вывозили на миллионы долларов — и ничего… Получили люди по нескольку лет, как за украденную козу. Успокойтесь, родные! Да фиг с ним, с этим хондритом!
Однако все мои попытки успокоиться самой и хоть немного успокоить убитых горем Горчицких оказались совершенно бесполезны.
Надо было видеть этих несчастных стариков! Профессор, который привык пылинки сдувать со своих экспонатов, находился на грани сердечного приступа. В доме пахло лекарствами. Тетя Агнесса то и дело роняла слезинки, чувствуя себя самой виноватой в этой истории — ведь именно она ушла со своего «боевого поста». А я…
Я уезжала с грустным предчувствием, что, возможно, в следующий «сдвоенный» день рождения уже не увижу их. Ведь самые тяжелые болезни, как считает современная наука, начинаются именно с отчаяния.
А я оставляла моих милых стариков в отчаянии и печали.
* * *Но жизнь в Москве понемногу отодвинула неприятные воспоминания об этой истории в дальний угол. Моя жизнь вошла в обычную колею.
Однокомнатная квартира, преданный друг тойтерьер Диди, на обед салат из моркови и на ужин салат из шпината. И вечный душевный разлад, что важнее купить: краски или новые туфли?
«У тебя все смешное, — говорил когда-то мой бывший муж, — имя, фамилия, профессия… И сама ты, Элла, смешная. Настолько смешная, что плакать хочется».
Следует уточнить, что, говоря о профессии, он имел в виду, что я художница. То есть человек, занимающийся непонятно чем и неизвестно зачем. Поскольку это «непонятно что» не приносит практически никакого дохода. И тут он был полностью прав.
Единственный мой доход — это трактир «Ядрена-Матрена». Его хозяин Славик Чугунов в третьем классе был немного в меня влюблен. Школьная любовь. Чувство было недолгим, потому что уже в седьмом Славик стал отрываться от учебного процесса и терять связь с образованием. Но, очевидно, воспоминание об этом чистом детском чувстве он пронес через всю свою непростую жизнь.
Поэтому Славик Чугунов разрешает мне сидеть в углу его трактира, неподалеку от «телеги с закусками», и рисовать — на заказ — посетителей «Ядрены-Матрены». Они жуют, а я рисую. К тому времени, когда подают десерт и кофе, у меня уже готов портрет. Иногда я успеваю даже к горячему.
Если случается, что кому-то из посетителей портрет понравится, — они его покупают. Так я и живу — что нарисую, тем и поужинаю.
Самое же удобное, что трактир этот находится совсем близко от моего дома — не надо тратить времени на дорогу!
Что касается денег…
Почему-то считается, что настоящему художнику деньги не нужны. Они ему якобы только вредят. «Художник должен страдать и бедствовать». «Зайца надо гнать». Интересно, что обычно это говорят как раз охотники, у которых с финансами все в порядке.
Но я, видно, художник ненастоящий. Потому что так не считаю. С удовольствием получала бы побольше, а страдала поменьше. Устроилась бы на нормальную работу, сидела бы в каком-нибудь офисе и получала нормальную зарплату. В общем, жила бы, как все люди, «радуясь тому, что можно купить за деньги». Но, увы, увы… Рисование, по всей видимости, единственно возможная для меня форма существования. Не рисовать я, к сожалению, не могу. Возможно, все дело в том, что я слишком легко уязвимый, слишком ранимый человек. А когда я рисую, то переношусь в мир, в котором меня никто не может обидеть.
Вообще-то работа в «Ядрене-Матрене» — это неплохая работа. Особенно учитывая то, что Славик по старой дружбе великодушно разрешает мне приносить с собой Диди.
Диди лежит у меня в ногах, в своем рюкзачке, а я рисую посетителей трактира.
И в тот вечер все именно так и было.
А потом появился этот человек. Человек как человек. Заказал борщ, горилку, мясо по-карпатски и запеченные баклажаны.
Честно говоря, я стала его рисовать только потому, что он очень удачно сел — прямо напротив меня.
Низко склонясь над тарелкой, мужчина торопливо ел борщ, аппетитно закусывая его украинской начиненной чесноком пампушкой.
Он ел, а я рисовала.
Потом, расправившись с борщом, он откинулся на спинку стула и уставился в пространство перед собой бессмысленным взором объевшегося человека. Потом в задумчивости поднес ладонь к лицу…
И… я его узнала!
Когда он потянул себя за нос, я сразу его узнала. Это был тот самый человек из музея, Национального музея природоведения. Человек, укравший хондрит!
Я замерла, разглядывая его. Сомнений не было… В другом городе, в другой стране, но я узнала его! Просто в прошлый раз, в музее, у него была совершенно другая прическа, точней сказать, другие волосы. Сейчас, в трактире, он был не рыжим.
Возможно, тогда, в музее, он был в парике. И поэтому я и не сразу обратила на него внимание, когда он появился в «Ядрене-Матрене».
А потом у него запиликал телефон. Он достал его и стал разговаривать.
— Понял! — сказал он. — Завтра в десять вечера. Встречаемся возле «железки». Запиши: улица Станкостроителей, строение номер…
Он назвал адрес!
И я его записала. Я непонятно зачем, автоматически записала этот адрес в углу листа, на котором набрасывала его портрет.
Разумеется, я не стала предлагать ему купить у меня это произведение. Я оставила портрет себе.
Меня «человек из музея» не узнал, не обратил ни малейшего внимания. Возможно, просто потому, что таких, как я, обычно не запоминают.
* * *Как я уже писала выше, я очень редко вижу свою сестру Эмму. Она живет отдельно от меня и очень далеко. Но это был как раз тот самый редкий случай, когда, к счастью, мы могли встретиться с ней.
К счастью — для меня.
Ибо Эмма не только уверена в себе, спортивна, деловита, собранна, логична и так далее. Моя сестра — что очень важно — человек, который всегда «понимает, что делает».
В отличие от меня.
Ибо, если честно, я-то не слишком управляю событиями своей жизни. Скорей события управляют мною.
Меня всегда немного «несет». Иногда много!
Так было, очевидно, и на этот раз.
Я нашла Эмму в номере гостиницы «Белград» и, уговаривая отправиться со мной по следам «человека из музея» на встречу, которую он назначил, перечислила все великолепные достоинства моей сестры. Я льстила и хвалила…
Но она только рассмеялась.
— Элла, детка, сестричка моя дорогая! Я приехала в Москву всего на несколько дней. У меня куча дел. Я даже остановилась в гостинице, чтобы не тратить времени на уборку своей квартиры. Неужели ты думаешь, что я использую хоть небольшую часть этого драгоценного времени на какую-то детскую затеянную тобой игру?
— Но Эмма, — не унималась я, — ведь если мы узнаем об этом подозрительном человеке больше, то хондрит, возможно, легче будет найти?
— Элла, ты, очевидно, не поняла. Я стреляю из лука. Это вид спорта. Из лука, а не из автомата, ты понимаешь разницу? А твой «подозрительный человек», судя по тому, что отважился на кражу из музея, почти «заграничного», совершенно криминальная личность. В общем, я вряд ли смогу пригодиться в такой авантюре.
— Ну и что, Эммочка, что из лука?! Я-то вообще не из чего не стреляю! Из лука, конечно, не совсем то, что нужно бы. Но все-таки лучше, чем ничего. Точный глаз, верная рука. Это дорогого стоит.
— Не хвали меня. Я не индеец.
И она улыбнулась мне, как маленькой, поскольку, несмотря на одинаковый возраст, всегда относилась ко мне, как старшая к младшей.
Я подошла к Эмме, которая в это время причесывалась у зеркала.
— Мы сейчас, как Оля и Яло в «Королевстве кривых зеркал», — сказала я, глядя в зеркало. — Помнишь, был такой фильм для детей: две прелестные и одинаковые девочки в белых школьных фартучках?
— Помню.
— Понимаешь… Близнецы — один из наиболее эксплуатируемых приемов в детективах. Ибо здесь таятся большие возможности для криминальных хитросплетений. Но обычно сестры или главные злодейки, или жертвы преступника. Подумай только, Эмма, какие возможности открываются в игре с преступником, когда близнецы выступают в роли детективов?!
— Не смеши меня:
— Ну что, одинаковые девочки? — сказала я, по-прежнему глядя в зеркало. — Шагнем в Зазеркалье?
— Иди лучше что-нибудь еще нарисуй. — Эмма рассмеялась и покачала головой. — Никуда я с тобой шагать не буду. И пообещай мне, что и ты сейчас же позабудешь об этой истории. И будешь жить как прежде. Обещаешь, Элла?
И я пообещала.
* * *Однако чем ближе становился час, назначенный «человеком из музея», тем больше клочок бумаги, на который я переписала адрес, жег мне руки.
Это был тот случай, когда меня уже даже не несло, а просто затягивало, как в водяную воронку, неизвестно во что.
Конечно, когда я утверждала, что «вообще ни из чего не стреляю», это было правдой. Но…
