Конь легко мчался сквозь утренний лес, топотом копыт пробуждая птиц, и их гомон сопровождал Аленора до самого Имма. Никто, кроме двух глоннов с вереницей больших крытых возов, не встретился ему на пути, никто не пытался напасть на него – и разве кому-то в голову может придти что-нибудь недоброе в такое прекрасное летнее утро?

Проехав по тропинке вдоль старинного земляного вала, поросшего травой, бурьяном и кустарником, юноша, не заезжая в город, по скошенным лугам направился прямо к колонии адорнитов. Городу было тесно в кольце давным-давно ненужных оборонительных валов, и то тут, то там выплескивались за кольцо отдельные дома, улицы и целые кварталы. Поселение адорнитов тоже находилось с внешней стороны вала, примыкая к небольшой роще. Дальше, за широкой ложбиной, раскинулся лес, и где-то там тянулась дорога, по которой они с отцом ехали в год Черного Орла – третий год Птичьего Цикла – и где встретилась им похоронная процессия. А сейчас шел уже третий, завершающий, год Цикла Камней – год Опала, зловещего камня, камня раздоров и страхов.

Обогнув промытый дождевыми потоками овраг, Аленор спешился и пустил коня на лужайку, за которой начинались дома адорнитов. Дома были длинными и приземистыми, с выложенными из темно-красного неотшлифованного камня стенами, с односкатными, задранными вверх крышами, покрытыми чуть более светлой, чем стены, обожженной черепицей. Возле каждого дома росли деревья и пестрели цветами небольшие палисадники. За темными окнами с одинаковыми черными с серебром занавесками не угадывалось никакого движения. Несмотря на то, что утро уже сменилось разгорающимся днем, колония казалась пустынной: сколько не высматривал Аленор, он пока нигде не обнаружил ни одного живущего. То и дело бросая взгляд направо и налево, юноша неуверенно направился по вымощенной желтой квадратной плиткой улице мимо домов, недоумевая, где искать обитателей колонии, и есть ли они вообще. Он впервые был в этом квартале и его охватила непонятная робость. Только сейчас он обратил внимание на то, что здесь стоит тишина, нарушаемая лишь еле слышным шуршанием листьев, не раздается такой привычный птичий пересвист и не видно ни одной собаки, которых обычно полно на улицах Имма.

Только почти дойдя до рощицы, в которую упирался квартал, молодой альд обнаружил, куда подевались жители колонии. Двери скрытого деревьями длинного, такого же приземистого здания, стоящего в стороне от дороги, были широко открыты и там, в полумраке, испещренном бледными огоньками свечей, раздавалось тихое монотонное пение. Юноша понял, что попал в колонию адорнитов в час общей молитвы. Местных обычаев он не знал, поэтому решил не заходить в храм, а подождать окончания богослужения на улице. Устроившись на траве под деревьями неподалеку от входа, Аленор расстегнул сорочку и, ослабив крепления панциря, принялся платком вытирать пот с груди, стараясь не задевать свежих порезов, нанесенных мечом умелого бойца Дата. Одновременно он невольно прислушивался к доносящемуся из храма пению. Поминали Творца, Христа-Искупителя и Его нерукотворный незримый Чертог, но сама молитва была ему незнакома.

Внезапно юноша почувствовал, как сдавило виски, словно чьи-то невидимые сильные руки обхватили и сжали его голову. Он тряхнул головой, встал и прошелся по траве. Невидимые руки ослабили свою хватку, но тут же переместились ниже, легли на горло. Аленор несколько раз глубоко вздохнул и с опаской покосился на храм адорнитов: что-то подсказывало ему, что дело здесь именно в вершащемся в храме действе. Неприятные ощущения исчезли, но сердце никак не могло обрести обычный размеренный ритм и Аленор напряженно ожидал, что сейчас с ним случится что-нибудь еще. Колония адорнитов явно не была самым лучшим местом для праздных прогулок чужаков.

Однако невидимые руки больше не трогали его. Проведя платком по взмокшему лбу, Аленор привалился к дереву, испытывая нечто вроде слабого головокружения. Из глубины души медленно поднималась какая-то смутная тревога. К его величайшему облегчению, пение, наконец, смолкло, и тут же, словно только дожидаясь этого момента, порывами задул приятный ветерок, охлаждая горящее лицо юноши. Из храма потянулись адорниты в расшитых серебряными нитями черных одеждах. В сплошном потоке старческих фигур нет-нет да и мелькали молодые лица; вместе со взрослыми шли и дети, молча, как и все остальные, и так же, как остальные, не удостаивая застывшего у дерева юношу ни единым взглядом. Очень странными показались Аленору адорниты – и он решил расспросить о них знающих живущих в Имме. И кузину Элинию. И покопаться в библиотеке. Но это потом, потом… Главным сейчас для него было попытаться остановить кого-нибудь из этих безучастно проходящих мимо него живущих.

Дождавшись, когда поток отмолившихся почти иссяк, юноша вышел из-под дерева и обратился к одиноко бредущей старухе с худощавым, словно выбитым из камня лицом. Глубокие темные глаза старухи под почти сросшимися на переносице бровями все-таки остановились на Аленоре, когда альд преградил ей дорогу.

– Прошу тебя выслушать меня, – сказал юноша с легким поклоном, стараясь, чтобы голос его прозвучал как можно мягче и учтивее.

Старуха, поджав губы, смотрела на него, и взгляд ее был непонятным. Аленор вдруг заметил, что лицо ее хоть и покрыто сетью морщин, но вовсе не кажется дряблым, темные, с проседью, волосы, собранные в тяжелый узел на затылке, густы и пушисты, а в черной глубине ее неподвижных глаз померещилось ему какое-то сияние. Последние фигуры скрылись за поворотом и он остался наедине с пожилой адорниткой напротив распахнутых дверей храма, в котором все так же горели свечи, но не было заметно чьего-либо присутствия.

– Я альд Аленор, сын альда Ламерада, – продолжал юноша, ободренный тем, что адорнитка не делает попыток просто обойти его, как дерево или колонну, и молча удалиться. – Я сегодня приехал в Имм… приехал именно сюда, в колонию, чтобы поговорить с кем-нибудь из вас. Я очень хотел бы кое-что узнать.

Ответные слова адорнитки буквально пригвоздили юношу к месту.

– Вот ты и пришел, альд Аленор, сын альда Ламерада, – звучным глубоким голосом, похожим на колокольный звон в ночной тишине, сказала старуха и качнула головой. – Ты не мог не придти.

– Почему? – оторопело пробормотал юноша.

Старуха усмехнулась, но даже при этой усмешке выражение ее глаз не изменилось.

– А как ты думаешь, альд Аленор?

– Я н-никак не думаю, – выдавил из себя юноша. – Ты знала, что я приеду сюда? Откуда? Ты можешь заглядывать в будущее, как мерийские гадалки?

– Ты не мог не придти, – вновь усмехнувшись, повторила адорнитка. – Я не мерийская гадалка. Мое имя Ора-Уллия. Ты пришел сюда, потому что миром правит Неизбежность. Все, что должно случиться, обязательно случается, независимо от воли живущего.

– А-а! – облегченно выдохнул Аленор. – Ты хочешь сказать, что если я уже пришел сюда, то значит – должен был это сделать? Тогда конечно. Иначе я бы здесь не появился.

– Суть не в том, должен ты или не должен, – бесстрастно сказала Ора-Уллия. – От тебя это вовсе не зависит. Это зависит вовсе не от тебя.

– Ну да? – недоверчиво прищурился юноша. – От кого же это зависит? От Творца? Но Творец лишь созерцает наш путь, не лишая нас свободы выбора.

– От Неизбежности, – сухо произнесла адорнитка. – Запомни, альд Аленор: все без исключения подчиняется Неизбежности.

Аленор мог бы поспорить с Орой-Уллией. Например, спросить: а как же насчет Всемогущего? Он что, тоже подчиняется Неизбежности и просто не мог не сотворить мир? Но как это согласуется с абсолютной свободой воли Создателя и возможностями Его творений, созданных по Его образу и подобию и несущих в себе частицу Божества? Аленор мог найти и другие возражения – но не для споров приехал он сюда, в колонию адорнитов.

И все-таки он не удержался:

– Я вполне волен был сегодня свернуть у городских валов не направо, а налево и поехать на торжище или в Оружейный клуб.

– И все-таки ты не свернул направо, – жестко сказала в ответ Ора-Уллия.

– Мы теряем время, альд Аленор. Задавай свои вопросы. Мне пора уже очищать жилище. Я могла бы не отвечать на них…

– Однако этого требует Неизбежность, – вновь не удержался юноша.

– Ты плохо воспитан, альд. – Аленору почудилось, что глаза старухи на мгновение полыхнули темным пламенем. – Но твои слова истинны: это не мы с тобой разговариваем сейчас; это Неизбежность говорит сама с собой. Не сегодня, так завтра ты все равно узнал бы ответы на свои вопросы. Задавай вопросы.

– Прости, Ора-Уллия, – юноша отступил на шаг и еще раз поклонился. – Я был неучтив. Но это не от невоспитанности, а от желания добраться до истины. Существует множество кажущихся противоречий…

– Теперь уже я вынуждена быть неучтивой, – перебила его Ора-Уллия. – В третий раз говорю тебе: задавай свои вопросы, мне нужно идти очищать жилище.

– Да-да! – поспешно сказал Аленор. – Однажды, двенадцать лет назад, в год Черного Орла, я был здесь с моим отцом, альдом Ламерадом. Наверное, весной, потому что трава, помнится, была совсем редкой. Мы встретили на дороге похоронную процессию. Я видел ушедшего: это был седобородый старец в черной шапочке… Я хотел бы побывать на его могиле.

Аленор замолчал и с трудом заставлял себя не опускать глаза под долгим, тяжелым, пристальным взглядом Оры-Уллии. Капельки пота щекотали шею, стекая на спину, под панцирь, щекам было жарко. Ему показалось, что цепкий взгляд старухи обшарил всю его душу и Ора-Уллия знает его истинные намерения. Он из последних сил выдерживал ее безмолвный мрачный напор.

– Что было изображено на охранном уборе ушедшего? – наконец прервала молчание адорнитка.

– Охранном уборе? – недоуменно переспросил Аленор.

– Да. То, что ты назвал черной шапочкой, – это охранный убор.

Юноша задумался, припоминая, потом неуверенно произнес:

– Я точно не помню… Это было давно, мне было всего шесть лет… Какие-то узоры… красные… зеленые… Пo-моему, круг со звездой… Да, круг, а внутри звезда. И кресты… Кажется, кресты… – Он с сомнением посмотрел на адорнитку. – Или нет…

– Я знаю, о ком ты говоришь, – сказала Ора-Уллия. – Я могла бы спросить, почему у альда вдруг возникло желание побывать у склепа ушедшего адорнита. Но ты вряд ли скажешь правду.

– В тот день отец впервые показал мне черного орла, – терзаясь от того, что приходится кривить душой, глухо произнес Аленор. – Перед тем, как мы встретили похоронную процессию. Отец умер десять лет назад… Я знаю имя птицы: черный орел. Я знаю имя отца: Ламерад. Я знаю, где это было: неподалеку от Имма… Я не знаю имени ушедшего… Мне нужно знать имя ушедшего… Не могу объяснить почему, но я должен побывать на его могиле…

– Неизбежность, – пробормотала Ора-Уллия, опустив голову, и юноша был рад, что она перестала сверлить его взглядом. – Куда ни повернись – везде лишь одна Неизбежность. И ничего более… И никуда не деться от Неизбежности… Его похоронили под именем Гpax. Настоящее его имя принадлежит его душе, и оно ушло вместе с ней. Он вновь воплотится со своим настоящим именем и вновь заменит его на другое. – Звучный голос старухи потускнел и Аленор с трудом разбирал слова, которые почти сливались с шумом ветра в ветвях. – Грах… Ему уже некому было передать искусство владения таинствами… Нить оборвалась… Разлетелась цепь… Круг больше не замкнется. То, что происходит там, – Ора-Уллия обернулась к затихшему храму, – лишь слабый отблеск, отражение отражения, общедоступное и много утратившее. Наивные мечтатели… Они думали уйти от Неизбежности, они надеялись перехитрить Неизбежность… Разве можно ускользнуть от собственной тени?

Адорнитка вновь посмотрела в глаза Аленору странным взглядом ожившей на мгновение статуи, которая готова вот-вот застыть, и юноша подумал, что в словах Оры-Уллии мелькают крупицы каких-то неведомых истин, и что, наверное, есть смысл тщательно собрать эти крупицы, разложить их перед собой и попробовать составить правильный, единственно верный и возможный узор.

– Иди туда, через рощу, альд Аленор. За рощей дорога: по ней мы носим своих ушедших. Повернешь налево, увидишь. Склеп из черного камня. Наверху

– изваяние тунгра.

– Тунгра?

– Да. Ты не знаешь наших древних охранников. Здесь нет наших древних охранников. Тунгр – это рогатая птица с глазами зелеными, как трава. Ты найдешь. Я ответила на твои вопросы, альд Аленор, и мне давно уже нужно идти.

– Благодарю тебя, Ора-Уллия, – поклонившись, ответил Аленор. – Пусть твой род всегда процветает.

– Ушли времена процветания. Запомни: все, что происходит с тобой, направляется рукой Неизбежности. Даже тот черный орел над твоей головой – неспроста. Даже отдаленный гром за твоим окном…

Ора-Уллия кивнула и, наклонив голову, направилась к желтой полосе дороги. Аленор смотрел ей вслед – и ему было как-то не по себе от последних слов адорнитки. Над всем этим стоило поразмыслить. Потом…

Бросив последний взгляд на безмолвный храм, юноша прямо через луга, позади домов, обходя купы деревьев, направился к тому месту, где оставил коня. Сердце его тревожно сжималось, но он уже не мог просто так отказаться от задуманного и как ни в чем не бывало вернуться к прежней беспечной жизни. Даже если ты берешься за дело, последствия которого трудно предсказать, оно становится твоим делом… И если следовать убеждениям Оры-Уллии, каждый твой поступок, каждый поворот – налево ли, направо ли – это очередной лик Неизбежности.

Сев на коня, Аленор не стал возвращаться в колонию, которая уже не казалась пустынной – то тут, то там виднелись фигуры адорнитов, – а поехал в объезд, огибая дома по широкой дуге: ему не хотелось привлекать ничьего внимания, хотя Ора-Уллия, конечно же, могла известить о его намерениях всех обитателей колонии. Солнце уже одолело путь до своей верхней точки, но особой жары не чувствовалось: приближалась осень, последняя осень Цикла Камней, осень года зловещего камня опала.

Надвинулась роща, прошуршала под копытами коня первой осыпавшейся листвой. Аленор выехал на дорогу, оглянулся: за деревьями виднелись темно-красные дома. Да, это была та самая дорога. Та самая дорога, по которой он когда-то ехал с отцом.

А вот и поворот; именно о нем говорила Ора-Уллия. Дорога разветвлялась и Аленор направил коня налево, на тропу, поросшую пучками невысокой травы; видно было, что по ней ходят очень редко. Когда юноша уже довольно далеко углубился в чащу, впереди показался просвет, а потом открылась обширная пустошь. Судя по многочисленным пням, здесь когда-то тоже стояли деревья, павшие под ударами топора. Тянулась из травы редкая поросль, пытаясь заменить предшественников, но она пока была не в силах скрыть вздымающиеся над землей каменные надгробия и массивные черные и серые пирамиды склепов. Это было то, что искал Аленор: кладбище адорнитов.

Оставив коня у черной решетчатой ограды, которая уходила в обе стороны от тропы, Аленор открыл тихо скрипнувшие решетчатые ворота и оказался на большой круглой площадке, выложенной черным мрамором. В центре площадки лежала такая же черная плита – сюда, вероятно, ставили гроб, прощаясь с ушедшим. Юноша пересек площадку и, стараясь ступать как можно тише, направился к надгробиям, отыскивая взглядом рогатую птицу тунгра с глазами зелеными, как трава. У него почему-то пересохло во рту, а спина под панцирем, наоборот, взмокла от пота. Он не то чтобы боялся – ведь тут не было ничего, кроме праха, укрытого под землей и за отсвечивающими на солнце мраморными гранями пирамид, – но охотно променял бы сейчас пребывание в этом застывшем и беззвучном обиталище тленных оболочек ушедших хотя бы и на ту же отрешенную от мира колонию адорнитов.

Медленно огибая вертикально стоящие плиты надгробий с выбитыми на них непонятными символами и рисунками, Аленор разглядывал вершины черных четырехгранников высотой в два его роста. «Склеп из черного камня», – сказала Ора-Уллия. Каменные птицы, звери и рыбы с красными, лазурными, желтыми, белыми глазами слепо смотрели на него со всех сторон. Вот! Рогатая длинноклювая серая птица венчала вершину черной пирамиды и солнце играло в изумрудах больших круглых застывших глаз.

Юноша провел языком по сухим губам, оглянулся и крадущимися шагами приблизился к склепу. Основание пирамиды было выложено из красного камня, а выше, над этой красной полосой, сходясь в острие на вершине, угрюмо блестел черный мрамор, подобный застывшему мраку подземных глубин. Птица тунгр безучастно смотрела с вышины на притихший лес. Обойдя пирамиду кругом, Аленор обнаружил нишу с низкой деревянной дверью, закрытой на широкий железный засов. Можно было отодвинуть засов и войти в склеп, но юноша решил не рисковать: он не мог поручиться, что чьи-нибудь внимательные глаза сейчас не наблюдают за ним из-за ограды. Нет, он вернется сюда ночью и возьмет то, что искал.

При мысли о предстоящем ночном посещении этого кладбища защемило сердце, но Аленор, разозлившись, обругал себя: не можешь, трусишь – сиди в своем замке и мечтай о прекрасных девах и дрожи, как мышь, от каждого шороха за окном. Трусу незачем пускаться в путь, трусу лучше сидеть, забившись в угол, и презирать себя. Он, Аленор, никогда не был и не будет трусом! И не в этом ли доблесть живущего – победить, сломать в себе страх, вырвать его из души, превратить в пепел и навсегда развеять с самой высокой башни?

Опустившись на колени, Аденор начал молиться за ушедшего Гpaxa и, взывая к Всемогущему и Искупителю, просил их не препятствовать в свершении задуманного.

«Этой ночью Неизбежность проявит себя», – пришла невольная мысль.

«Этой ночью я должен забрать из склепа черную книгу. Таинственный голос неспроста прозвучал в моей спальне…»

ТАЙНЫЕ ПУТИ

Въехав в Имм через восточные ворота, Аленор направился прямо к Оружейному клубу: там можно было пообедать, посидеть с бокалом темного пива, слушая разговоры и коротая время в ожидании вечера. Хорошо еще было бы повидаться с другом Риоленом; тот, наверное, уже вернулся с континента, из Пятнистой долины, где мерялся силами со смуглолицыми из Западных Земель. Кому же досталась синяя чаша Летних Ветров? Правда, не то сейчас было у Аленора настроение, чтобы общаться с друзьями. Даже с самыми лучшими друзьями. Все его мысли сосредоточились на том, что предстоит ему сделать ночью. От этих мыслей все чаще и чаще сжималось сердце. После встречи с Орой-Уллией юноше стало казаться, что адорниты – не простые живущие, что они владеют какими-то тайнами… И как знать, не чревато ли бедой посещение места, где покоится прах их ушедших?.. Предохранит ли трижды освященный нательный серебряный крест от недобрых сил ночи на чужом кладбище?..

Погруженный в тревожные размышления, Аленор не заметил, как пересек улицу, ведущую к клубу. Только миновав еще несколько многолюдных кварталов и выехав на тенистую набережную, опоясавшую небольшое озеро, он словно проснулся и, обнаружив, что попал совсем не туда, куда хотел, повернул коня назад.

Старинное белое здание Оружейного клуба возвышалось на зеленом холме посреди сада. Клуб имел давнюю историю, уходящую в глубины Больших Циклов, и существовал еще до нашествия орров, когда Имм был совсем крохотным городком на одной из дорог, ведущих в глубь острова Мери. В клубе могли на равных общаться юнцы, только-только прошедшие все этапы испытаний, и ветераны турниров, опытные бойцы, обладатели целых коллекций турнирных наград. Оружейный клуб Имма был известен далеко за пределами острова и его членов всегда с уважением и почетом встречали в любых землях. Аленор состоял в клубе уже третий год и очень гордился тем, что был принят сразу, без повторных испытаний. Как когда-то и его отец.

Поднявшись по широкой лестнице, Аленор вошел в здание и отметился в толстой клубной книге, лежащей на белом мраморном столе, ножки которого были сделаны в виде старинных мечей, не очень удобных в бою, но разящих наверняка. Пробежав глазами список, он обнаружил знакомые имена и направился через анфиладу залов в трапезную, славящуюся своими отменно приготовленными блюдами.

В клубе, как всегда в это время дня и в эту пору года, было не очень людно и не очень шумно. Сгрудившись у стола, обсуждали тактику боя на предстоящем турнире. Бились на деревянных мечах, восстанавливая и шлифуя навыки нападения и защиты. Рылись в книгах и спорили, кому достались награды донаррийского турнира в год Огня. Делились впечатлениями от поездок. Формировали пятерки, десятки и двадцатки. Принимали посланников с континента. Хохотали, слушая веселые истории. Проклинали на чем свет стоит оружейную мастерскую в Цветочном квартале за неудобные шлемы. Строили планы охоты. Играли в камни, шары, тройные полеты и звезды небесные. Просто потягивали пиво, устроившись в креслах и на диванах.

Аленор по пути приветствовал всех, кого видел, но на предложения присоединиться к той или иной компании отрицательно качал головой. Он прошел через все длинное крыло Оружейного клуба и открыл дверь трапезной.

В большом, но уютном зале трапезной, тоже было немноголюдно. Скорее, почти пусто. Два незнакомых бородатых альда, склонившись над доской, переставляли с клеточки на клеточку костяные игральные диски, стремясь перехитрить друг друга в «турнире Белливра Бродяги». Они были настолько увлечены игрой, требовавшей и смекалки, и тонкого расчета, и риска, что не замечали ничего вокруг. Их бокалы с почти нетронутым пивом стояли на самом краю стола и в любой момент могли оказаться на полу от нечаянного толчка локтем. Наискосок от игроков задумчиво ковырялся вилкой в салате бледный чернобровый юноша. Он еле заметным кивком ответил на приветственный жест Аленора и вновь впал в задумчивость. Это был Гиллемольд, довольно удачливый боец, озорник и любитель мистификаций. Аленор не раз встречал его на турнирах и молодежных сборищах, слышал о его похождениях от приятелей и мог почти определенно сказать, что значит столь меланхолический вид Гиллемольда. Чрезвычайно влюбчивый Гиллемольд либо разочаровался в очередном предмете обожания, либо размышлял, к чьим прелестным ножкам на этот раз бросить свое неугомонное сердце. Небольшая компания, окружив стол, уставленный тарелками, кувшинами и бокалами, вела негромкую беседу, не забывая управляться с зеленью и мясом и запивая копчености красным виноградным вином, которым славились иммские виноделы.

Заглянув на кухню, где среди котлов, больших сковород и кастрюль лениво переговаривались повара, Аленор заказал обед и, повесив на вешалку плащ и вымыв руки в маленьком серебряном бассейне с проточной водой, устроился неподалеку от беседующей компании. Хотя он и чувствовал голод, но ел без всякого аппетита, не отдавая должное вкусу наваристого мясного бульона и свежайших морских длиннохвосток, что каждое утро доставляли в клуб с побережья. Голова его была занята другим, перед глазами стояло видение лесного кладбища с тусклым блеском черной пирамиды, и чтобы отвлечься, он начал прислушиваться к ведущемуся за его спиной разговору. Игроки по-прежнему стучали дисками, а углубленный в себя Гиллемольд уже покинул трапезную, так и не доев свой салат и оставив почти нетронутым высокий бокал с душистым рубиновым вином.

Некоторое время юноша не мог сообразить, о чем идет речь, но потом ему все стало понятно: один из присутствующих с восхищением описывал другим театральное представление, на котором он побывал в портовом городе Балле. Он давал характеристики актерам, отмечал удачные находки театр-мастера, филигранную технику хора, делал кое-какие замечания по поводу оформления сцены и предлагал свое решение некоторых эпизодов. Был он, по-видимому, заядлым театралом, истинным знатоком и ценителем театра и, судя по ответным репликам, вся компания, собравшаяся за столом, неплохо разбиралась в театральном искусстве. Аленор не знал никого из них. Говор у них был явно нездешний и юноша подумал, что их могли пригласить в клуб какие-нибудь местные любители театра. Например, лихой турнирный боец и такой же лихой сочинитель эпиграмм Одросстор. Уличные афиши извещали о новой постановке в иммском театре неувядающего «Брата ночи» и, возможно, именно на премьеру и прибыли в Имм заморские театралы.

Аленор с возрастающим интересом слушал разговор, перемежаемый плеском льющегося из кувшинов вина и звоном бокалов, и внезапно ему стало жарко в прохладном зале с большими распахнутыми окнами, выходящими в тенистый сад. Словно Ора-Уллия в своем темном одеянии возникла у его стола, словно вновь прозвучали ее слова: «Миром правит Неизбежность…» Аленор перестал слышать голоса за спиной и погрузился в задумчивость, машинально перемешивая вилкой остатки рагу в тарелке, как это совсем недавно делал с салатом впавший в меланхолию Гиллемольд.

Все дело было в содержании неизвестной ему пьесы, о которой говорил заезжий театрал. Может быть, еще вчера оно не привлекло бы особого внимания юноши – он перечитал немало пьес и бывал не на одном театральном представлении, – но сегодня, после встречи с адорниткой Орой-Уллией… Эта пьеса казалась подтверждением ее слов. В самом действии не было ничего необычного: то ли какая-то древняя легенда, то ли вымысел драматурга. Но финал…

Где-то когда-то жил некий живущий, которому гадалка (возможно, из тех, мерийских, гадалок) предсказала гибель от руки внука. Чтобы отвести от себя эту угрозу, Тиней (так звали живущего) заточил свою дочь в глубокую пещеру, поставив у входа охрану. Но, как оказалось, было уже поздно: пришел срок и дочь Тинея родила сына. Тиней был богобоязненным живущим м не решился взять на душу тяжелейший грех, подняв руку на младенца. Дабы обезопасить себя, он отнял у дочери дитя и попросил кого-то из своих друзей увезти его подальше от дома и где-нибудь пристроить. Дочь, сама не своя от горя, прокляла отца и пустилась на поиски сына. Там было много всяких перипетий – но главное случилось в финале. Через много циклов дед и внук, не зная, кем они приходятся друг другу, совершенно случайно оказались в одно время в одном и том же месте, очень далеко от тех краев, где жил Тиней. И там, спасая от пожара постояльцев дома для путешественников, внук, оступившись, случайно столкнул с лестницы собственного деда, исполнив предсказанное гадалкой. Их жизненные пути, которые доселе не только не сближались, но вообще тянулись в разные стороны и как бы в разных пространствах, все-таки в последний момент, круто повернув, пересеклись в одной роковой точке. Вот уж действительно: от своего последнего часа не ускачешь и на самом быстром коне…

Аленора поразило не только это внезапно сбывшееся пророчество, свидетельствующее о предопределенности судеб живущих – автором такой пьесы могла быть Ора-Уллия или любой другой живущий, разделяющий подобные убеждения. Аленора поразило другое: он услышал подтверждение слов Оры-Уллии почти сразу же после встречи с ней. Услышал случайно. Но случайно ли? Или это владычица Неизбежность лишний раз показывала свое присутствие и могущество?..

Подавленный таким странным совпадением, юноша в задумчивости вышел из трапезной. Все недавние события лишали его самообладания и он начинал казаться самому себе жалкой пылинкой, которую швыряет то туда, то сюда по прихоти неведомых сил. Вспомнились прочитанные когда-то слова, которые не привлекли его внимания, но, оказывается, все-таки отложились в памяти: «Если бы зажженная свеча могла мыслить, то она бы решила, что горит потому, что ей так захотелось».

«А если повернуть в другую сторону, совсем не туда, куда меня подталкивают? – внезапно остановившись, словно наткнувшись на невидимое препятствие, подумал Аленор. – Если поступать совсем по-другому?»

Но в глубине души он знал, что если поступит как-то иначе, то не простит себе этого до самого ухода.

Он шел, как слепой, приближаясь к выходу из клуба и не замечая тех, кто беседовал, играл, шутил и пил пиво в многочисленных залах.

– Аленор! – вдруг радостно окликнул его знакомый голос.

Юноша словно очнулся. Ему навстречу, широко улыбаясь, шел ладный, крепко сбитый молодой альд в легкой бледно-зеленой сорочке с кружевами и тонких, такого же цвета брюках, заправленных в поблескивающие вишневые полусапожки на высоких каблуках. Длинные, завитые локонами соломенные волосы альда контрастировали с темными, не очень густыми усиками, карие глаза лучились радостью.

– Риолен! – Аленор улыбнулся в ответ. – Я сегодня думал о тебе.

Они одновременно подняли руки и положили их на плечи друг другу. Замерли на несколько мгновений, потом трижды похлопали друг друга по плечам.

– Ты как будто бы возмужал и подрос за то время, что я тебя не видел, – улыбка не сходила с лица Риолена. – И вижу, решил не расставаться с панцирем, дабы защитить свое сердце от стрел, летящих из прелестных девичьих глаз.

– Нет, по-моему, это ты подрос, – возразил Аленор, кивая на высокие каблуки друга. – Снял со смуглолицего? Или вашей двадцатке выдали такие вместо чаши Летних Ветров?

– Из синей чаши мы пили вино победы! – воскликнул Риолен. – Хотя смуглолицые здорово нас потрепали. Они очень интересные соперники, очень! Пойдем, сядем, я расскажу тебе, как мы завоевали синюю чашу. Это было зрелище, достойное того, чтобы его увековечить в поэме листов этак сотни на три-четыре. Или даже больше. Да что там – сам турнир был поэмой! Сейчас я тебе все расчерчу. Идем туда, там есть бумага, – показал Риолен и, схватив Аленора за руку, потащил к ближайшему свободному столу.

Риолен увлеченно рисовал разноцветными палочками на больших листах бумаги сцены боев, Аленор не менее увлеченно слушал и забыл на время обо всех своих сомнениях и тревогах. К ним начали стягиваться другие посетители Оружейного клуба.

Риолена и Аленора связывала очень давняя дружба. Они познакомились и сдружились еще в мальчишеском возрасте, когда вместе занимались в бойцовской школе Имма. На их счету было достаточно совместных проказ и проделок, но они никогда не выдавали друг друга и один стоял за другого горой. Потом они в компании таких же подростков носились на конях по дорогам и бездорожью острова Мери, ввязывались в стычки с местными ватагами, исследовали пещеры с древними письменами на стенах, по ночам сидели у костров, ныряли за поющими раковинами в тихих бухтах побережья, на широких легких досках скользили по волнам прибоя, сооружали плоты и на свой страх и риск пускались в плавание к прибрежным островкам.

Одно такое плавание в быстро ухудшающуюся штормовую погоду едва не закончилось для Риолена печально: их самодельный плот швырнуло на камни, Риолен ударился головой и его, потерявшего сознание, мгновенно смыло волной со скользких деревянных обломков. И если бы не Аленор, давным-давно бы уже бродила душа неудачливого мореплавателя по неведомым дорогам Загробья. Прошло время и Риолен отплатил другу тем же. Это произошло на одном из их первых совместных турниров, когда они только пытались доказать свою бойцовскую состоятельность. В том бою буквально смешались, не желая уступать одна другой, две азартные двадцатки. В суматохе отчаянной схватки Аленора вышибли из седла и он, потеряв шлем, полуоглушенный, скатился прямо под копыта мечущихся в бешеном танце разгоряченных коней. Увидев это, Риолен сверху бросился на него и прикрыл своим телом, получив несколько чувствительных ударов копытами по спине, но отделавшись только трещиной в ребре. К сожалению, на турнирах случались вещи и похуже… Кстати, после того турнира Аленору тоже пришлось пропустить несколько боев: он был отлучен за небрежное отношение к защитному обмундированию, потому что заранее не проверил как следует прочность креплений шлема.

Они часто навещали друг друга, делились самым сокровенным… хотя Аленор в последнее время стал замечать за собой, что далеко не обо всем ему хочется поведать закадычному другу. В его душе постепенно возникал целый обособленный мир, куда не было входа посторонним. Даже Риолену…

Слушая возбужденного Риолена, красочно расписывающего все перипетии турнира, Аленор внезапно поймал себя на мысли о том, что непрочь предложить ему присоединиться к предстоящей ночной поездке на кладбище адорнитов. Вдвоем было бы гораздо веселей. Но вдруг это вовсе небезопасная затея?

«Ты трус, – сказал себе Аленор. – Ты готов подставить под удар лучшего друга, потому что у тебя дрожат коленки».

Он запретил себе даже думать об этом, но продолжал слушать Риолена уже без прежнего внимания. Что-то холодное, неприятное, тревожащее то и дело принималось ворочаться под сердцем.

После обсуждения боев за синюю чашу Летних Ветров начался беспорядочный общий разговор на разные темы. Зал был уже битком набит, принесли пиво и вино, потом по рукам пошла гитара, потом посыпались анекдоты, сменившиеся игрой в фанты… Привлеченные смехом и шумом театралы из трапезной, уже хорошо разогретые иммским вином, продемонстрировали несколько забавных сценок, проявив незаурядные актерские способности. Гиканьем и аплодисментами было встречено появление в зале общего любимца Дондилонга, который наконец-то начал самостоятельно передвигаться, оправившись после переломов обеих ног на Крелльском турнире. Вновь и вновь наполнялись бокалы…

Аленор невольно втянулся в этот веселый шумный водоворот и смеялся и пел вместе со всеми, не замечая, что день подходит к концу. Когда наступило время ужина, он, как и другие, направился в трапезную. Шумной гурьбой ввалились они туда, прервав уединение сосредоточенных бородатых альдов, продолжавших играть в «турнир Белливра Бродяги». Ужинали долго, продолжая разговоры. В трапезную заглядывали все новые посетители – покончив с дневными делами, бойцы стекались в Оружейный клуб.

Когда сумерки начали сгущаться и клубные служители зажгли светильники, Аленор набросил на плечи плащ и, откланявшись, покинул трапезную.

– Ты куда, Аленор? – услышал он за спиной удивленный голос Риолена. – Спешишь домой? Оставайся, погостишь у меня. Ведь поминальный месяц уже прошел.

– Я буду у тебя завтра, – ответил Аленор. – А сейчас… Сейчас мне нужно идти.

– Ага! – Риолен, прищурившись, шутливо погрозил ему пальцем. – Нашелся магнит попритягательней?

Аленор усмехнулся про себя. Тот же вопрос только вчера задавала ему мать.

– Ладно, ступай, – продолжал Риолен. – Не ты первый, не ты последний. Я тебя останавливать не буду. Знаешь, как сказал кто-то из древних? «Не остановить сердце, рвущееся в полет, даже если это полет в никуда. Для сердца важно само состояние полета». Но жду тебя в любой час.

Они простились и Аленор вышел из клуба. Дверь за ним закрылась, отрезав его от бесшабашного веселья – и вновь зашевелилась в душе исчезнувшая, казалось бы, тревога.