Крылья ветров (сборник)

– Ты мне ваньку не валяй! – рявкнул Степанец.

О да, часто бывало, что толпа и быдло платили философам не почётом и уважением, а презрением и ненавистью, но кто по прошествии лет вспомнит эту толпу? А вот его, великого Митю, не забудут вовеки веков, ибо он, произведя ритуал особого рода, вычитанный им (тут Степанец не разобрал, но додумал, что гнус вычитал неведомую ересь где-нибудь в сортире, а потом употребил по назначению) в особых документах (ну да, пятьдесят четыре метра!), вступил в контакт с духом Великого Жука, и выпустил его в мир.

– Хреново тебя лечили! – заметил Степанец. – Нечего мне тут заливать, по делу давай говори!

По делу выяснилось то, что в ритуале Митя использовал соседа по палате. Как было замечено выше, Николаев Митю в грош не ставил, и первым делом послал по всем известному адресу, но затем увидел в руках заклинателя духов волшебный пакетик с белым порошком, и продался полностью и сразу. После отбоя на полу маркером была вычерчена неведомая разуму загогулина, в центре которой разместился Николаев, а Митя принялся читать заклинания, расположившись в благоразумном отдалении. А потом стряслось вполне ожидаемое: дух Великого Жука заговорил с Митей устами Николаева.

– И что сказал? – спросил Степанец, несколько уморившийся от передачи «В гостях у сказки». Тут гнус замялся и прогундел нечто неразборчивое, из чего Степанец сделал вывод, что дух попросту послал его на три весёлых буквы. Гораздо более интересным оказалось то, что Николаев в итоге потерял сознание и пребывал в состоянии клинической смерти семь минут. Что самое интересное: поправившись, Николаев стал совершенно другим человеком: не прежним буйным полудурком, а спокойным, рассудительным и вполне созревшим для общественной жизни человеком. Больше он не ругал Митю последними словами и вообще почти не разговаривал с соседом, а спустя месяц и вовсе выписался из клиники, и больше Митя его не встречал.

Одним словом, укрывище гнуса Степанец покидал весьма озадаченным. Хотя он и был искренне верующим человеком, как и все люди его круга, носил на шее золотой крест, по размерам впору какому-нибудь батюшке, и частенько жертвовал на храм, но всякие заклинатели духов, очистители чакр и очевидцы божественных чудес вызывали у него вполне обоснованное подозрение и брезгливость. Вот и сейчас Степанец шёл к машине, пребывая в некотором смятении чувств. Возникшая мистика среди насквозь прозаического дела неприятно его задевала.

Впрочем, обдумать окончательно услышанное от Мити Степанец не успел: на мобильник поступил звонок от Харина.

– Сёма, давай скорее сюда, – голос Харина ощутимо дрожал, что Степанца почти напугало. – У нас проблемы.

* * *

Проблем действительно было немало: Степанец понял это, когда увидел на двери клуба табличку «Закрыто», и это в шесть вечера, когда в клубе вовсю развлекался народ на уроках танца живота. В предбаннике, гардеробной, и первом, чайном зале не было ни души, даже податливых девчонок из обслуги. Степанец прошёл в зал славы, где устраивались концерты, и на стенах висели фотографии звёзд всероссийской величины, удостоивших вниманием «Двери в небо» – тоже никого. Клуб натуральным образом вымер. Степанцу подумалось, что он один во всём здании, и тотчас же уловил тоненький протяжный скрип, похожий на плач. От этого не страшного, в общем, звука, по спине Степанца пробежали мурашки, чего за ним раньше не водилось. Он в какой-то момент обнаружил, что держит в руке пистолет: оружие придаёт человеку уверенность даже в такой ситуации; Степанец понимал, что выглядит глупо, что не может позволять подобного поведения, но ничего с собой поделать не мог.

Наверняка Степанец выглядел забавно, когда прошёл через клуб, никого не обнаружил, и, выбив дверь кабинета Харина с ноги, вломился внутрь. В кабинете обнаружились: сам Харин, выглядевший так, будто получил только что пресловутую и легендарную клизму из скипидара вёдер на десять, бригада самого Степанца в полном составе, причём выражения лиц его хлопцев мало в чём отличались от физиономии хозяина клуба, и рыжая стервь Голицынская, покойного муженька которой Степанец знал ещё по делам в девяностые, и искренне жалел, что тот умер в собственной постели, своей смертью, а не будучи закатанным в асфальт. Но самым жутким в кабинете было то, что всё – стены, пол, рабочий стол хозяина – было затянуто отвратительной белёсой паутиной, и паутины этой вроде постоянно прибывало.

– Проходи, Сёма, – каким-то мёртвым голосом произнёс Харин. Он искренне старался держаться с достоинством, старался даже в такой ситуации оставаться хозяином положения; что ж, пока это у него более-менее выходило.

А вот Степанец испугался – потому что попросту не мог контролировать ситуацию. Она выходила за рамки здравого смысла и всего того, с чем Степанец привык иметь дело.

– Волыну-то опусти, – посоветовала Голицынская. – Не время сейчас ей махать.

Удивительно, но Степанец послушался. Мелькнула мысль, что с этой шалавой он ещё разберётся – потом. Обязательно. Давно пора.

Но паутина-то откуда?

– Ну что, раз все в сборе, то я начну, – сказала Голицынская и непринуждённо встала с кресла. Паутина скользнула по чёрному лаку её сапог, и – Степанец готов был поклясться всем, чем угодно – отпрянула. Зато по его собственным ботинкам она уже струилась совершенно вольготно. «Меня сейчас вырвет», – подумал Семён.

– Так вот, господа, – рыжая двигалась по загаженному кабинету легко и непринуждённо, словно и не замечала паутины, хотя любая на её месте давно бы вопила диким голосом. – К чему мы тут все собрались… Да к тому, что у меня к вам очень выгодное предложение.

Степанец подумал, что у него тоже есть предложение: разложить Голицынскую на столе, отодрать как следует, а потом пустить пулю в лоб. Самое то.

– Дело в том, что вы совершенно необоснованно преследуете моего хорошего знакомого. И не только моего, но и Кирилла Александровича. Сами понимаете, что нам это не нравится, да и вообще глупо. Ну согласитесь, на кой вам сдался Николаев? Что вам с ним делать?

Молчание было ей ответом.

– Денег с него не стрясёшь. Никаким другим манером не используешь. Так зачем? – Голицынская подошла к Харину вплотную и сняла с лацкана его пиджака почти незаметную паутинку, а затем продолжала совсем другим голосом, в котором не было мягкости и нарочитой вкрадчивости, а позвякивал металл. – Я не знаю мотивов заказчика. Сдаётся мне, что вы тоже не знаете. Тем не менее, прямо сегодня вы, Даниил Олегович, звоните ему и говорите, что отказываетесь от работы. Иначе информация о скуратовской конопле идёт прямиком в Госнаркоконтроль, документы на те сборы, которые вы проводите по средам – в следственный отдел епархии, а на закуску весь ваш клуб будет в этой паутине, чтоб санэпиднадзору не скучать. И не надейтесь, что отделаетесь, как обычно, барашком в бумажке.

– Даниил Олегович, да чего ты её слушаешь! – вспыхнул Степанец. Не бывало такого, чтобы какая-то дура-баба раздавала при нём ценные указания серьёзным людям. – Кто она такая, вообще? Да ты слово скажи, она отсюда не выйдет!

Харин и не взглянул в его сторону.

– Помолчи, Сёма… – пробормотал он. – Лиза, ладно… Мы поняли.

Голицынская ослепительно ему улыбнулась.

– Ну вот и славно. Приятно иметь дело с умными людьми.

И вышла модельной походочкой, дрянь такая.

Уже на улице, усевшись в машину, Лиза открыла сумку, и оттуда высунулся паук с улицы Щорса. Выглядел он неважно, хотя обгоревшая шерсть начала понемногу отрастать.

– А можно мне вернуться? – спросил он чуть не заискивающе. – Там добыча, вкусная добыча… Ни в какое сравнение с тем, что в Подьячево.

Лиза усмехнулась.

– Нет уж, – паук разочарованно вздохнул, и она добавила: – Рано ещё.

А в кабинете Харина всё будто пробудились от тягостного дурного сна. Бригада испуганно смотрела на Степанца, Степанец на Харина – словно хотели спросить: а что такое происходит? Харин, надо отдать ему должное, держался так спокойно, как возможно. И действительно: негоже подчинённым видеть на лице начальства что-то, кроме уравновешенной веры в хороший конец – даже если этот хороший конец основательно погребён под клейкой паутиной.

– Убрать тут надо… – произнёс, наконец, Харин. Никто не шевельнулся, и тогда он произнёс: – Всё в порядке, ребята. Охота продолжается.

* * *

Лёжа на огромной кровати-траходроме в конспиративной квартире Каширина, Саша спал и видел сны. Снов было много, они перемежались с реальностью, и наконец он уже не мог понять, снится ли ему или же происходит на самом деле.

Первый сон был самым страшным; после него Саша подпрыгнул на кровати и пробудился, покрытый липким ледяным потом. Отдышавшись, он огляделся: была пронизанная влагой и лунным светом ночь, за окном в бархатной черноте перемаргивались звёзды, и было так тихо, что он слышал биение собственного сердца.

Ему снилась боль.

Саднило разбитые колени и локти, зудела спина и резало глаза.

Свет…

Саша никогда не думал, что свет может причинить такое страдание. Свет бился в зрачках, просачивался под кожу, тёк по векам, растворяя, обесцвечивая, не позволяя дышать.

Белый диск в зените, пустыня – вот куда он попал во сне, и почему-то невероятно ясно понимал, что это финал, и теперь для него не будет ничего другого.

Он корчился на песке, словно полураздавленный червь. Безжалостный круг медленно, с каким-то садистским наслаждением вдавливал его в прах. Саше хотелось кричать, но растрескавшееся горло не в силах было выдавить ни звука.

Больно…

Ему хотелось плакать, но не только от боли. Смятая, изуродованная, искромсанная материя не имела значения, это только тело, а мучения тела, по большому счёту, неважны. В нём было пронзительно пусто. Измятый, вывернутый наизнанку, выпотрошенный дух зиял в нём антрацито-чёрной дырой с запахом крови. Лёжа на песке под палящим солнцем, он падал во тьму, в ночь абсолютного одиночества, бессилия и невозможности исправить, восполнить вырванное с такой жестокостью.

Выхода не будет.

Выхода не будет.

И осознав это, он, наконец, заплакал. И тогда, когда он катался в рыданиях по обжигающему песку, его трясущаяся ладонь загребла горсть пепла и пыли, в которой было ещё что-то.

Он поднял руку к глазам и с трудом разлепил веки. Свет ударил по зрачкам страшной многохвостовой плёткой с вплетёнными в кожу металлическими язычками, но ему удалось увидеть перо.

Грязное, замызганное перо, которое – ещё совсем недавно! – было прекрасным и белым.

…Саша смотрел в окно, в ночь утекающей зимы, и видел не тающий снег и размазанные во влажном воздухе огни фонарей, а иссушенную бесконечным зноем пустыню, и его ладонь чувствовала прикосновение пера.

Потом он понял, что заболел. Это случилось той же ночью, когда Саша сумел заснуть и снова увидел чужой сон, ещё похлеще первого. Саше снилось поле битвы, и это была самая страшная битва за всю историю человечества. Во сне он знал это совершенно точно, и знал, что на сей раз люди просто превзошли самих себя в желании убивать.

А ещё он был доволен, очень доволен. Стоя среди тел, Саша слушал стоны умирающих, жадно вдыхал дым от пожарищ и обводил взглядом поле боя. Безумие и смерть, смерть и безумие! Мерзость! Ни он, ни его товарищи никогда до такого не додумались бы: фантазия развязавших и эту битву, и войну, была восхитительной в своём уродстве и извращении.

– Ты видишь? – прокричал он низко висящему небу, покрытому клокастыми тучками. – Прелестно, правда?

Небо молчало. Ветер гнал на юг серые клубы дыма.

– Ты доволен, да? Теперь Ты видишь, на что променял нас?

Небо молчало. Саша действительно не понимал, почему и зачем вопит в тучи невесть что, но в то же время откуда-то твёрдо знал, что поступает правильно, и что его должны услышать.

– Всё, что ты им дал, все Твои дары… ОТВЕРГНУТЫ! – он задыхался от возбуждения и гнева, ветер застревал в горле и ершил волосы, в которых проскакивали суставчатые молнии. – Ты им не нужен! Им никто не нужен! Они плюют Тебе в лицо. Твои любимые дети! Посмотри на это! ПОСМОТРИ!

Небо молчало. Горький дым, пахнущий бедой и смертью, обвивал его ноги.

– Разве мы любили Тебя меньше?

Рваные тучи над ним неслись своей дорогой. Хрипло голосили вороны, слетавшие на добычу. «Кто – мы? – устало подумал Саша. – Кого – любили…»

– Разве мы были меньше благодарны?

Он уже не мог кричать и говорил шёпотом, но от его свистящего голоса вяла трава и замирал ветер.

– Ну… тогда убей меня.

Почему убить? За что?

И он рухнул на колени, но небо молчало. Ветер переменился, и ещё раз, и ещё. Мёртвые стали травой, трава скрылась под снегом, и вернулась, и умерла вновь, а он стоял и ждал.

Небо молчало…

Лёжа на огромной кровати в конспиративной квартире и глядя в потолок, который то уплывал далеко-далеко, то нависал совсем вплотную, грозя расплющить, Саша ощущал, что его сознание, его душа и разум словно раздваиваются на две разные личности, и страшные сны принадлежат именно Второму, а не ему. Потом он вдруг вспомнил о Насте, и ему стало легче. Почему-то он точно знал, что Настя его вспоминает, и в каждой светловолосой голове, мелькнувшей в толпе, узнаёт его. Саше подумалось, что, должно быть, Настя его любит, и он почувствовал что-то вроде гордости: его можно любить… С этими мыслями он заснул, и ему приснилась Лиза в пафосно обставленном кабинете; впрочем, всю обстановку портила паутина, состряпанная его старым знакомцем пауком с улицы Щорса. Саша прищурился, всматриваясь, и картинка тотчас изменилась: теперь Лиза ехала по Краснохолмскому проспекту и разговаривала по телефону с Кашириным. Сам же Каширин стоял возле кровати с мобильником в руке и смотрел на Сашу устало и замотанно: как же вы мне все надоели, говорил его взгляд.

– Первая часть сделана, – говорила Лиза. – На Сашку выйдут через тебя или меня уже не сегодня-завтра. Меня сейчас ведут, и не особо скрываются.

– Хреново, – проронил Каширин, и его холодная рука легла Саше на лоб. Прикосновение получилось отчего-то приятным. – Он заболел, чуть не бредит.

Саша хотел спросить у него, как получается, что он видит одновременно и Каширина и Лизу, но не смог: куда-то утекли силы, даже та малость, которая нужна для вопроса. Одеревеневший язык не ворочался.

– Хреново, – согласилась Лиза. – Но не так хреново, как могло быть. Прикинь, туда этот Степанец отмороженный влетел, пушкой махал у меня перед носом… Я только из-за наглости своей удержалась, чтобы в обморок не свалиться.

Каширин ухмыльнулся, и Саша его вполне понимал. Чтобы жена самого Эльдара Поплавского бледнела при виде оружия? Ха, не делайте мне смешно…

– Ты пока сюда не едь, – сказал Каширин. – Квартиру светить не время, нам надо, чтоб он хотя бы на своих ногах мог идти. А он не может…, – Каширин ещё раз склонился над Сашей, и, оттянув ему веко, попробовал посмотреть в глаз. – Точно не может, – он вздохнул и философски добавил: – Во что ты меня втянула, женщина…

Лиза улыбнулась, и Саша подумал, что за такую улыбку согласился бы втянуться во что угодно, даже в самую дикую и невероятную авантюру. И Каширин разделял его мнение.

– В экстремальные приключения, как обычно, – сказала Лиза. – И не говори, что тебе не нравится – не поверю.

* * *

Первого марта, ровно в час дня Саша появился на детской площадке возле одного из торговых центров города, сел на лавочку и закрыл глаза, слушая, как лепечут дети, скатываясь с разноцветных горок и седлая пёстрые качели, и как болтают их мамы, сидя на скамеечках и наблюдая за чадами. Точку выбирал лично Каширин: здесь, в людном месте, тем более рядом с детьми, даже самый серьёзно ушибленный на голову не затеет ни разборок, ни стрельбы. Сразу же набежит охрана торгового центра, да и до отделения милиции рукой подать.

«Сядешь и сиди, – сказал ему Каширин. – Не дёргайся. Тебя уже вычислили, до площадки доведут со всем трепетом и усердием и там сдадут с рук на руки заказчику».

Саше не хотелось шевелиться. Не хотелось вообще ничего, он слишком устал от болезни, и даже инстинкт самосохранения у него притупился. Впрочем, нужен ли такой инстинкт живцу, на которого ловят крокодила?

Открыв глаза, Саша увидел у входа в торговый центр коренастого рыжеволосого мужчину в тёмном дорогом пальто. Степанец. Звонит по телефону и рапортует Danie о том, что «я вижу ушлепка, сидит и не копнётся, и в ус не дует». Всё правильно: по логике вещей скоро зажужжит виброзвонком собственный Сашин мобильник: Харин его предупредит о том, что надо сматывать удочки с детской площадки, из Турьевска, и желательно с этой планеты вообще. Саша отвёл взгляд от торгового центра и стал рассматривать молодого папашу с коляской, который одной рукой укачивал чадо, а другой набирал смс-ку. Папашину физиономию украшал смачный синяк всех цветов побежалости под левым глазом и глубокие царапины на правой щеке; мамочки косились в его сторону и хихикали, что «пришёл невесть откуда в ночь с четверга на воскресенье, ну и получил горячих, так тебе и надо, кобелю. Вон, гуляет, отец-герой, грехи замаливает!» Папаша убрал телефон в карман, скользнул невидящим взглядом по Саше и принялся поправлять что-то внутри коляски с неописуемо умильным выражением на битой физиономии. Прошла мимо нетрадиционно ориентированная парочка, поглядела на Сашу, на детей, на синяк отца-героя, дружно вздёрнула носы и прошествовала к торговому центру – там голубки увидели огромный плакат, повествующий об открытии нового бутика, и застыли возле него в прострации навечно. Папаша и мамочки скорчили в их сторону совершенно одинаковые рожи: конечно, каждый сам хозяин своей ж…, то есть жизни, но своё мнение по вопросу мы скрывать не будем и на политкорректность заморскую плюём с самого высокого дерева. К Саше подбежала девчушка лет четырёх, внимательно на него поглядела, а потом протянула конфету, почти растаявшую в горячей маленькой ладошке.

– На!

– Это мне? – спросил Саша. Девочка кивнула и улыбнулась во весь рот.

– На!

– Спасибо… – сказал Саша и взял конфету, не совсем представляя, что с ней делать. Девчушка ускакала на горку и с весёлым гиканьем кинулась занимать очередь на покататься.

В кармане завибрировал телефон; вынув его, Саша взглянул на экран – так точно, Dahnie.

– Он будет через десять минут, – сказал Харин без всяких приветствий. – Не сиди, уноси оттуда ноги.

– Послушай, – произнёс Саша, – зачем ты мне это говоришь?

Харин хмыкнул.

– Низачем. Вернее, нет… мне приятно заставить его ещё побегать.

– Понятно, – ответил Саша и выключил телефон. Значит, десять минут; что ж, он успеет съесть конфету.

Охотник появился через четверть часа, когда в юридическом университете началась большая перемена, и будущие правоведы стройными рядами начали стекаться к дешёвым закусочным торгового центра. Саша увидел сперва его: стройный, подтянутый, с почти военной выправкой, невероятно спокойный и циничный, он шёл по тротуару, и ветер перебирал тёмные волосы, тронутые сединой. На лице охотника застыло странное выражение: он будто хотел завершить нудное и долгое дело, чтобы поскорее уйти от галдящих, бегающих, жующих, спешащих существ, которые ему глубоко, бесконечно противны – но в то же время у Саши создалось впечатление, что не сильно-то он и хочет заканчивать охоту.

А потом Саша увидел её. И время на мгновение остановилось.

Настя держала охотника под руку, и видно было, что ей нехорошо. Казалось, она вот-вот упадёт в обморок, и если бы не спутник, то не прошла бы и метра. Сашу она не замечала, а вот он смотрел во все глаза, и в его памяти отпечатывались все, даже самые мелкие, детали: бледное Настино лицо, чуть размазанная тушь под левым глазом, волнистая прядь волос, выбившаяся из-под красно-зелёной вязаной шапки; Саша смотрел и думал, что никогда её не забудет. Любить вечно невозможно, но помнить вечно – вполне реально.

Он даже не понял, когда именно охотник его заметил: просто вдруг обнаружил, что колючие серые глаза смотрят на него в упор, и бежать некуда, да и не нужно. Настя тоже на него смотрела, но – Саша понял это с каким-то усталым опустошением – не узнавала его. Нисколечко. Сидящий на лавочке молодой человек с измождённым болезненным лицом, одетый в старое тряпьё и пальтецо с чужого плеча никак не мог быть тем Сашей Николаевым, которого она знала по университету. Охотник что-то произнёс, тихо-тихо, так, что услышала одна Настя, и неспешным шагом двинулся в сторону добычи. Он прекрасно знал, что спешить некуда, что измученный загнанный зверь никуда не денется – потому и не торопился.

Охотник не знал одного: что навстречу ему вальяжно и с ленцой огромного сытого животного поднимется побитый папаша, и, сунув под нос красную книжечку, скажет:

– Антон Зонненлихт? Меня зовут Кирилл Каширин, епархиальный следственный отдел. Вы арестованы за участие в создании деструктивной тоталитарной секты, – и добавил самое ключевое слово: – Пройдёмте.

Впервые в жизни Саша понял, что такое немая сцена.

Окаменели все.

Дети, съезжавшие с горки, казалось, застряли на полпути. Мамочки застыли с открытыми ртами, поражённые столь дивным превращением блудливого кота и хороняки в облечённую властью персону. Остолбенел и Саша: такого развития событий он никак не ожидал. Зонненлихт стоял в полном оцепенении и едва ли не тупо смотрел на Каширина: супротив милиции (ну и православной инквизиции, конечно) – никаких чудес! Разумеется, Настя затаила дыхание, натуральным образом раскрыв рот: ареста Зонненлихта средь бела дня она никак не могла вообразить.