Счастье Зуттера

Мое люмбаго нуждалось в лечении у одной ведьмы, ты сама меня к ней послала. Супружеская неверность поселилась в семье, хотя мы так и не могли «обосновать» ее появление. Для этого у нас, должно быть, не было по-крестьянски веских оснований. Ты по-семейному позаботилась о моем межпозвоночном диске. Эта-то забота и привела к обоюдному обману, если таковой имел место.

Только после твоей смерти я узнал, как близки вы были, Леонора и ты. В свою последнюю ночь в «Шмелях» ты послала ей известие, по телефону, почти без слов. Оно дошло и до меня, с опозданием, словно бутылочная почта, только понять его я не в силах.

Извини, что оно не сразу вызвало у меня смех сквозь слезы. Я был слишком оскорблен. Но ты хотела еще раз получить удовольствие, из глубины колодца, в который ты погрузилась. Оттуда тебе уже не вынырнуть, но твоя шутка еще раз нашла меня. С этим музыкальным отрывком, который я ни разу не слышал, ты перешла все границы. Должно быть, этого ты и хотела. Ты еще раз послала мне отпечаток своей поднятой лапы: легавая выдерживает стойку.

Вместе с тобой умер и твой валет. Но Зуттер продолжает жить, хоть и с простреленным легким, и намерен еще раз во всем разобраться, например, с этой твоей выдержкой. Ибо жизнь его потеряла всякий смысл, пошла кошке под хвост. Твоей кошке, Руфь, и я даже не знаю, где она сейчас.

6

Обращение к свидетелям

В четверг, 20 апреля, после двух часов дня на пешеходной дорожке, ведущей от трамвайной остановки Лаубхольц к Виденбаху, вблизи тира в 66-летнего мужчину был произведен выстрел, предположительно из карабина устаревшего военного образца. Пуля попала мужчине в грудь. Сейчас его жизнь вне опасности. Полиция просит возможных свидетелей происшествия сообщить подробности, необходимые для расследования преступления.

Эту газетную вырезку Зуттер нашел на ночном столике под тремя розами и карточкой — «от Франца и Ирены Кинаст с сердечными пожеланиями выздоровления», когда его из реанимации перевели в так называемую спальную башню, в отдельную палату на двадцать третьем этаже. Эту привилегию, не соответствовавшую его статусу в больничной кассе, он при желании мог расценить и как предварительное заключение. Вероятно, городская полиция, разыскивавшая свидетелей, со своей стороны не желала, чтобы таковые оказались при допросе жертвы. Допрашивали его лишь однажды, между «скорой» и реанимацией.

Его состояние благодаря постоянному уходу постепенно улучшалось. Поврежденное легкое хотя и побаливало, когда он снова стал дышать носом, но, как показал рентген, расширялось при вдохе до нужного размера. Соответственно уменьшился и отток лишней жидкости из грудной клетки. И хотя Зуттер снова мог говорить, негромко, не боясь, что первое же слово закончится приступом кашля, следственные органы не торопились услышать его голос. Да и он не торопился сообщить им о загадочных телефонных звонках.

Зуттер лежал, изолированный от мира, доступный лишь для медицинского персонала, лежал на непривычной высоте, откуда, прямо из кровати, мог любоваться постоянно менявшим свой облик небом в облаках и безмолвной горой Хаусберг в отдалении. Он отказывался от любых услуг, которые предлагала городская больница, от телевизора, радио, газет и журналов, даже от книг из передвижной библиотечки. Телефон, установленный в палате, так ни разу и не зазвонил, не зазвонил, разумеется, и в семнадцать минут двенадцатого, а сам Зуттер и не думал им воспользоваться. Постепенно ему стало казаться, что в сдержанности, с которой к нему относились, есть доля жалости.

Он имел дело только с женским персоналом. Когда его положили в эту палату, к нему наведалась дама из администрации, очень молодая и, судя по всему, невысокого ранга, так как на ней не было даже специальной одежды. Впрочем, таким образом персонал мог выражать и недовольство своим положением. Он требовал сокращения рабочего дня и/или повышения заработной платы.

Будучи в шоке, он еще в машине «скорой помощи» назвал себя «Зуттером».

— Итак, ваша фамилия не Зуттер, а Гигакс? — спросила она. — Ваша жена не выносила эту фамилию? — Дамочка с трудом подавила замечание, что и «Зуттер» тоже не бог весть что. — Если вы еще поддерживаете связь со своей женой, — сказала она, — было бы неплохо узнать ее адрес. Так, на всякий случай. Есть ли у вас еще близкие?

Зуттера поразила уверенность, с какой служащая больницы решила, будто он и Руфь в разводе, только потому, что жена не сидит на краешке его кровати.

— Вы спрашиваете, сохранилась ли у меня связь с женой? Думаю, сохранилась, хотя и затруднена по причине ее смерти. Кроме того, я все еще несу ответственность за ее кошку.

Дамочка, казалось, не знала, какие его слова принимать всерьез, а какие нет.

— Скажите, вы не член какой-нибудь секты?

Утвердительный ответ, подумал он, принес бы ей такое же облегчение, как и его матери. Хотя, возможно, и по другой причине.

Зуттер ограничился признанием, что он не только не сектант, но и вообще неверующий, хотя при крещении записан в реформатскую веру.

— В реформатско-евангелическую, — поправила дамочка, дополняя что-то в его истории болезни. — Готлиб Эмиль, — осведомилась она, слово «Эмиль» подчеркнуто. Это верно?

— Во всяком случае, так оно и есть, — ответил Зуттер.

Потом ей потребовалось заполнить графу «профессия».

— Напишите «бывший журналист», — сказал Зуттер.

Она перестала писать, но не поднимала глаз, давая ему возможность исправить очевидную глупость.

— Если вы бывали на кладбище, — сказал Зуттер, то могли прочитать на надгробных плитах: бывший федеральный егерь, бывший учитель или даже: бывшая госпожа полковница.

— Не кокетничайте своим возрастом, вам шестьдесят шесть, — решительно сказала дамочка. — Итак: журналист, на пенсии.

— О пенсии вряд ли может идти речь, — сказал он.

— Вы состоите в больничной кассе.

— Это для меня новость, — удивился Зуттер.

— Членство в больничной кассе обязательно, вы же лечитесь здесь не частным образом, — возразила она.

— Всем этим занималась моя жена, сказал Зуттер. — И обязательными, и частными делами. Я мог бы предъявить свое страховое свидетельство.

— Нам известен его номер, — сказала она. — Кто вас сюда направил?

Зуттер снова удивился.

— Неизвестный стрелок. Меня привезли на «скорой».

— У вас должен быть домашний врач.

— У жены был, гинеколог по фамилии Цвайфель, но они не нашли общего языка.

— Я поговорю об этом с профессором Ниггом.

— Кто это?

— Главный врач, — ответила она так, словно ее уже ничего не могло удивить.

— Вы больше ничему не удивляетесь, — заметил он.

— Я очень многому удивляюсь, — тут же возразила она. Чувствовалось, что ей надоело продолжать разговор в таком духе. — Но вы должны знать: я в подобных проделках не участвую.

Он не решился спросить, а в каких она готова участвовать.

— Не могли бы вы вызвать медсестру, — попросил он. — Меня знобит.

— Звонок у вас над головой.

— Благодарю вас.

— Не стоит благодарности, — сказала она и зашагала на своих высоченных платформах к выходу, словно на ходулях. Ее спина как бы говорила: «Ну и язва же ты. Неудивительно, что в тебя стреляли».

7

Последний отрезок пути, который вел от перевала Юлиер в горную долину, Руфь сидела рядом с Зуттером, широко открыв глаза. Говорил он один — о совершенно ином в этих местах освещении, о том, что в Энгадине отдыхаешь душой, каждый год заново. В пансионате, когда они поздоровались с персоналом и заняли комнату, Руфь выразила желание прилечь, но решительно, почти резко настояла на том, чтобы Зуттер и фройляйн Баццелль выпили по рюмочке за встречу. Пусть он поест и не ждет ее.

До половины одиннадцатого в гостиной было полно народу, потом он остался почти в одиночестве, пил свое «вельтлинское» и изучал надписи на балках перекрытия. Фредерикус или Бартоломеус думали даже о своем отъезде: IBIMUS — IBITIS. Мы уедем, вы уедете. IBITI IBUNT — тут его знания латыни оказалось недостаточно. FESTINA LENTE — поспешай не торопясь. Следующую надпись он не расшифровал: TEMPORA TEMPORE TEMPERA — умеряй время досугом?

Досуга у него хватало, в голове прокручивалась долгая поездка, по желанию Руфи они ехали без остановок. Из-за перепада высот потрескивало в ушах, пульс все убыстрялся — Зуттер раз за разом прикладывался к «вельтлинскому». Когда хозяйка пансионата не была занята, она подсаживалась к Зуттеру, такая же тощая, как и раньше, но ее сердечность казалась более наигранной, чем в прошлые годы. Не вышел ли он на пенсию, спросила она, давненько не читала она его отчетов. Впрочем ей теперь и не до чтения, после операции глаза у нее уже не те, что прежде.

Но видели они еще неплохо, недаром же фройляйн Баццелль не спросила о самочувствии Руфи. Прежде чем пожелать ему спокойной ночи, она принесла журнал регистрации гостей и сказала, что он может еще посидеть в гостиной.

Он листал журнал, отмечал для себя фамилии и профессии гостей, время от времени припоминал физиономии: график, издатель, специалистка по эвритмии, школьный психолог, архитектор, младший воспитатель, логопед, пастор; типичная клиентура пансионата фройляйн Баццелль. Журналистом не записывался никто, даже редактор одного литературного ежемесячника, несколько лет тому назад покончивший с собой. «28.7.60 — 5.9.60 — обе даты говорят сами за себя», — прокомментировал он свое пребывание в пансионате. Тогда он, хотя и с трудом, еще терпел самого себя. Ронер, Руфь и Гигакс, Эмиль — их имена регулярно появлялись в конце сентября, без указания профессии и без комментариев.

Потом, задним числом, Зуттеру показалось странным, что в этот раз он не зарегистрировался в журнале.

Когда около полуночи он вошел в комнату, ему показалось, что Руфь лежит в своей кровати, и он не стал включать свет. Небо за окном затянулось облаками, Руфь задернула занавески, хотя обычно этого не делала. Комнату он знал, как свои пять пальцев, и мог передвигаться вслепую, так как в ней никогда ничего не менялось. Он разделся и ощупью, по не очень устойчивому деревянному полу — или на не совсем твердых ногах — пробрался к своей кровати у задней стены, ошибиться он не мог, она была застлана высоко взбитым пуховым одеялом. Вторая кровать вроде бы тоже была занята. Казалось, одеяло вздымается и опускается в такт дыханию.

Неужели он пропустил бы мимо ушей абсолютную тишину, стоявшую в комнате?

Когда Руфь обнаружили, врач не мог с точностью до часа установить время смерти. Руфь могла уже лежать в воде, когда Зуттер вошел в их вроде бы еще общую комнату. Но как она могла быть так уверена, что он не обнимет ее перед сном, не поправит одеяло, не проведет рукой по лбу?

Скорее всего, она дождалась, когда он уснет. Вероятно, она сначала сняла свою тяжелую шинель с крюка, на который он повесил ее, отпустив попутно какую-то шуточку. Карманный фонарик она включила, лишь когда отошла от пансионата на достаточное расстояние. Пошел дождь. Освещая фонариком мокрые кусты и траву, название которой ей было неизвестно, она искала тропинку к озеру, которую, должно быть, про себя наметила уже заранее. Выбранное ею место было на ближней стороне полуострова, круто поднимавшегося из бухты. По спускавшейся вниз тропе она дошла до скамейки у самой кромки воды; там узкой полосой лежала прибитая к берегу галька.

Здесь они стояли в прошлом году и смотрели на горы за бухтой, солнце уже скрылось за скалами, но еще покрывало тончайшим слоем охры и сирени горную цепь на другой стороне долины. В Энгадине «кривые равнины», как любила называть горы Руфь, действовали на них менее устрашающе, чем Альпы в других местах. Руфь была уверена, что на этом месте она найдет гальку, чтобы нагрузить карманы своей шинели.

Старую армейскую шинель она носила в семидесятые годы. Шинель уже тогда насиловала ее хрупкое тело, но в то время было модным из чувства протеста носить военное обмундирование. Когда она положила шинель в чемодан, он счел это капризом и почти добрым знаком.

Она надела ее на себя, как воин доспехи, когда выходила ночью из пансионата. Под дождем шинель, должно быть, стала еще тяжелее. Прежде чем войти в воду, Руфь наполнила карманы, которых в шинели было немало, галькой, чтобы не выплыть, если ей почти бессознательно захочется оттянуть конец. Собирая в темноте камешки и заполняя ими карманы, она потратила слишком много сил. Она просто не смогла бы поднять набитую камнями тяжеленную шинель и напялить ее на себя. И как только она дошла до воды, не рухнув под ее весом? Сколько усилий пришлось ей приложить только для того, чтобы в конце концов погрузиться в глубину, отгоняя мысли об отступлении.

Карманный фонарик она выключила и оставила на берегу. Ключ от входной двери пансионата она, по всей видимости, взяла с собой. Но его так и не нашли.

Утром Зуттер проснулся около половины восьмого и увидел ее пустую кровать. Под одеялом не было и намека на тепло человеческого тела. Он мгновенно понял, что произошло. Оделся, сохраняя спокойствие, которое ему самому казалось призрачным. Спустился к телефонной кабине в вестибюле и позвонил в полицию. Дожидаясь полицейского, с которым он был знаком, Зуттер сидел на гранитных ступенях у входа в пансионат. Потом, не говоря ни слова, пошел впереди. Он знал, где искать Руфь. Едва поспевавший за ним полицейский, человек одного с Зуттером возраста, не без подозрения посматривал на то, как Зуттер безошибочно выводил его к нужному месту.

День был свеж, как новое утро мира. Чуть дальше, на озере, солнечные лучи уже лукаво заигрывали с иссиня-черными волнами. Но и здесь, у берега, куда солнце еще не добралось, в темном тюке, что лежал на дне, угадывались очертания человеческого тела.

Двое мужчин неподвижно стояли рядом и беспомощно смотрели в прозрачную, но недосягаемую глубину. Под рукой у них не было средства, чтобы вытащить из воды тело. Может ли Зуттер сходить за помощью, спросил полицейский. А сам он тем временем останется «охранять» место. Обязанности можно бы разделить и по-другому, но полицейскому положено оставаться на месте происшествия. Приходилось мириться с тем, что Зуттер не сразу найдет нужных людей. Но и смотреть дальше в эту текучую, широко раскрытую могилу ему вряд ли следовало.

Зуттер получил указания. Выслушал, кому позвонить, кого позвать. В Сильсе был врач для срочных вызовов и рыбак по фамилии Каханнес, отвечавший за спасение на водах. Зуттер запоминал фамилии, бормоча их про себя. Дойдя до пансионата, он еще мог повторить их фройляйн Баццелль. Но звонить был уже не в состоянии.

Хозяйка пансионата застыла на месте. Потом проводила гостя в свою квартиру, предложила ему стул, а сама, перейдя в соседнюю комнату, стала звонить в нужные места. Говорила она по-реторомански, но Зуттер понимал каждое слово. Лишь однажды она открыла дверь и спросила, в каком точно месте обнаружено тело. Зуттер объяснил, как заправский гид.

Именно теперь, подумал он, почему именно теперь?

8

— Я доктор Рукштуль, — представилась она.

Рыжеватые волосы, прическа под Жанну д’Арк, взгляд Зуттера выдержала с профессиональным недоверием. Она была непоколебимо молода, от ее хрупкой фигурки веяло, словно запахом ядрового мыла, презрением ко всему некорректному. Она выслушала его, пугливой рукой исследовала его внушавшие опасения, но вполне доступные части тела, объяснила ему его состояние, но из всего, что он рассказал ей о своем самочувствии, записала только важное с медицинской точки зрения. Когда он спросил ее о дате возможной выписки, она призналась:

— Я боюсь вас.

— Вы боитесь за меня?

— Я боюсь вас, — уточнила она, не моргнув глазом. — Вы задаете мне неправильные вопросы.

— В таком случае отвечайте лишь на те, которые считаете правильными, — сказал он.

Она даже не улыбнулась.

— Я и пытаюсь это делать.

Он обратил внимание, что в речи доктора Рукштуль слишком часто встречается слово «сделаться». У него сделался пневмоторакс. Осложнения, слава богу, пока не сделались, медицинские показатели стабильны. За последние сутки он выделил четыреста миллилитров жидкости, в которой было очень мало бактерий, но вполне приличное количество гемоцитов. Пока ткани еще ослаблены и рана не затянулась, не исключено, что у него сделается второй пневмоторакс, в худшем случае гематопневмоторакс. И если вдобавок к этому сделается еще и инфекция, то есть опасность, что с ней уже нельзя будет справиться с помощью антибиотиков.

Фрау доктор Рукштуль рассматривала простреленное легкое как некое меню, как выбор вариантов, из которых ему не рекомендовалось выбирать вредное для здоровья.

Он понимал, почему Руфь, «медик с незаконченным образованием» (сам он был юрист-международник с незаконченным высшим образованием), отказалась от услуг казенной медицины. Не из пренебрежения к научным достижениям. А потому, что у нее была потребность оставаться собой и в болезни, терпеть боль, но, по крайней мере, не считаться с условиями, при которых она могла бы рассчитывать на помощь. Она не позволила бы себе обижать врачей, допуская, чтобы они относились к страху казенной медицины перед смертью как к пустой трате времени.

«Я хочу дать этой болезни собственное имя, Зуттер. Рак — не лабораторная мышь, а мое домашнее животное. И я не верю, что это я сотворила его — ты можешь себе представить, чтобы я позволила внушить себе, будто я сама наделила себя раком? — Это в ней говорила незаживающая рана зальцбургского „самопознания“. — Рак — дело случая, Зуттер, он достался мне, как сказочному Гансу его счастье. Стоило ему избавиться от золотого самородка и точильного камня, как ему сразу стало легче. Мой рак — дело случая, как и ты, Зуттер».

Подобных объяснений в любви он не слышал больше ни от кого. Доктор Рукштуль вряд ли способна на такое. Она пообещала прислать служащую, которая отвечает за социальное положение пациентов. Быть может, хоть та подскажет, что делать с кошкой, домашним животным Руфи. Руфь кормила ее, как и свой рак.

9

Демоны появлялись незадолго до наступления полночи и, оседлав, терзали Руфь, жену Зуттера.

Как и каждый вечер, он читал ей сказку, а то и три, четыре, пока она не засыпала в кресле. Но он продолжал читать, боясь, что наступившая тишина разбудит ее. Под конец он читал только глазами. Чтобы «легкий сказочный сон», как называла Руфь свое дремотное состояние, возымел свое действие, Зуттер не должен был отрывать глаза от книги. Но до «глубокого сказочного сна» дело доходило все реже, так как к полуночи появлялись демоны. Зуттеру не позволялось дожидаться наступления мучительных болей вблизи Руфи.

— Когда я сплю, оставь меня там, где я заснула, и уходи. Пожалуйста, иди ложись, а я тем временем что-нибудь себе приготовлю. Управлюсь — и приду к тебе.

Она приходила в два, три, нередко в четыре часа ночи, а иногда не приходила совсем. Приду еще разок — и больше никогда. В такие ночи она дожидалась восхода солнца в кресле, даже в дождливые дни. Она принимала какие-то гомеопатические капли, которые выписывала из Антверпена. Но если ночные кошмары наваливались на нее, когда она готовила свое снадобье, рядом с ней не было места никому. Брошенный ею на произвол судьбы, Зуттер чувствовал себя бесконечно одиноким, его лихорадило от неразделенной и кощунственной сиротливости. Если же он засыпал, то потом стыдился еще больше. Ему запрещено было стыдиться, и все же из всех злых духов, которые пробирались к нему из запертой на ключ кухни, этот стыд был самым милостивым. А не пободрствовать ли вам часок со мной? Нет, сатана, нельзя. Бессонных ночей не бывает, это выдумки, утверждала Руфь, каждой ночью удается прикорнуть, только мы не любим об этом вспоминать.

Когда она тихонько пробиралась в супружескую кровать, он сразу же просыпался и прислушивался к ее дыханию, которого, должно быть, потому не было слышно, что она тоже пыталась угадать, спит ли он. И было неясно, берегут ли они друг друга среди ночи или предают. Если Руфь слишком долго сдерживала дыхание, он знал: боль не прошла. Демон забрался вместе с ней под одеяло и продолжал терзать ее. Тогда Зуттер старался, чтобы из него не вырвался звук, похожий на стон.

От игры в прятки Руфь отказывалась, только когда по-настоящему засыпала. Тогда ее тело уже ничего не могло от него скрыть. С жутким спокойствием Зуттер ждал мгновения, когда она перестанет контролировать свое дыхание. Несмотря на доносившиеся из преисподней стоны и клокотанье ада, Зуттеру хотелось думать, что бог сна держит демонов в страхе и позволяет им только издавать звуки, но не терзать ее. Тогда и для него наступало время проглотить таблетку от бессонницы — без нее он так и не сомкнул бы глаз до утра. Пока Руфь, овеянная холодом смерти, оставалась на кухне, он отказывал себе в снотворном, хотелось ему того или нет. Для него делом чести было лихорадочно бодрствовать вместе с ней. Он переживал, если его одолевала слабость и вместе с естественной усталостью на него слетал короткий сон. Мы не так созданы, чтобы, не зная меры, оберегать своих братьев, а сестры сами должны нас остерегаться. В нашей любви нет такого места, где бы не гнездилось предательство. Оно может заявить о себе в любой момент. Может доказать, что оно сильнее любви, сильнее стыда. Не напрягайся, Зуттер, говорила любовь и добавляла словечко «пожалуйста», редко употребляемое Руфью, так как оно много для нее значило. Ты ведь волшебник. У тебя есть два средства, которые мне помогают.

Вторым были сказки. А первым все еще оставалось объятие. «Обними меня, — говорила она. — Ты же знаешь меня, как никто другой».

С каждым разом он все больше сомневался, надо ли это делать. Хотя они и спали вместе, но близость ни разу не обходилась без слез. После всего ему приходилось крепко сжимать ее руками, словно оберегая от падения в пропасть, словно она не лежала уже, измочаленная, у подножия скалы. Он был для нее тем и другим: скалой, о которую она разбилась, и обитающим в горах гномом, который поднимал разбившуюся. Обреченная на смерть, она соблазняла его и насмехалась над его бережным к ней отношением. Будь брутальным, требовала она, забудь не только свой стыд, но и свой страх, свою робость, свое отвращение. А когда все кончалось, она отвечала потоками слез, и он не мог понять, плакала она, когда приходила в себя, от облегчения или от боли. «Это тебя не касается, — говорила она, — прибереги свою чуткость для правосудия, мне нужна твоя бесцеремонность, она и тебе понадобится, когда меня не станет».

Так к исполнению супружеского долга снова примешалось нечто запретное. Руфь не хотела умирать как близкий Зуттеру человек, она хотела, чтобы он любил ее, как совсем чужую женщину, и требовала от него этой авантюры.

Вторым волшебным средством были сказки братьев Гримм, колыбельные песни Руфи, которые она слушала днем и ночью. В последние месяцы жизни она потребовала, чтобы он читал ей сказки на нижненемецком диалекте. Ее забавляло, как он изо всех сил старался произносить непривычные слова. Постепенно он привык это делать, казалось, он слово за словом изобретает новый язык. Жили-были однажды муж и жена, и пока они были богаты, у них не было детей, а когда пришла к ним бедность, родился у них маленький мальчик. «Меленький?» — спрашивала Руфь. «Нет, маленький, — отвечал он. — У этой сказки совсем не берлинское произношение».

Сказка называлась «Фердинанд верный и Фердинанд неверный», и речь в ней шла о маленьком сыне столь удачно обедневшей супружеской пары, который получил в крестные отцы такого же бедняка. Крестный подарил ему ключ, который, когда мальчику исполнится четырнадцать, откроет перед ним ворота замка, стоящего посреди луга. Так оно и случилось, он нашел замок, но в нем не оказалось ничего, кроме лошади, Сивки, но юноша был рад и этому. Раз у него теперь была лошадь, он поехал дальше верхом. На пути ему попалось писчее перо, но он не стал его поднимать. Как вдруг слышит за спиной у себя голос: Фердинанд верный, возьми его с собой. Он не видел человека, который произнес эти слова, но рыба, что лежала на берегу и жадно хватала ртом воздух, умела говорить человеческим языком. Юноша пустил ее в воду, и она сказала, что хочет дать ему дудочку. И если с тобой случится какая беда, сыграй на ней, и я тебе помогу, а если что уронишь в воду, сыграй на дудочке, и я достану. После этого он встретил человека, которого звали, как и его, только чуть по-другому: Фердинанд неверный. Вместе с ним он поехал в ближайший город и по дороге выболтал все свои тайны. В трактире им встретилась славная девушка, которая влюбилась в Фердинанда верного, потому что он был видный из себя парень.

В этом месте Руфь стала дышать спокойнее, и Зуттер понизил голос, почти уверенный, что она уже не слушает о дальнейших приключениях Фердинанда верного: о том, как король назначил его форейтором, как король непрестанно жаловался, что у него нет возлюбленной, и как Фердинанд неверный вдруг сказал королю на верхненемецком языке, на котором говорить не следовало: У вас же есть форейтор, пошлите его за невестой, а если он не справится, отрубите ему голову. И о том, как Фердинанд верный поплатился бы головой, если бы его говорящий Сивка не посоветовал верному дружку потребовать у короля два корабля: один — полный мяса, а другой — хлеба, чтобы ублажить великанов, охраняющих принцессу. И все-то ему удалось: тихо, тихо, дорогие мои великанчики, я о вас позаботился, я привез вам кое-что. И смотри-ка, великаны были так добры, что сами доставили заколдованную невесту на корабль Фердинанда верного.

Но на этом испытание не закончилось, оставались еще рыба и подобранное Фердинандом верным перо, которые тоже должны были прийти на помощь. Поэтому, когда ему снова пришлось пуститься в путь, чтобы доставить еще и сочинения возвращенной королю принцессы, тут как раз пригодилось и перо, но оно упало в воду и пропало бы навсегда, не соверши дудочка очередное чудо и не вынеси рыба перо из глубины вод.

Но король был никудышной парой своей невесте, потому что у него совсем не было носа. Принцессе куда больше хотелось бы заполучить нос Фердинанда верного — да и его самого в придачу. Чтобы добиться своего, она решила показать королю свое волшебное искусство и сказала, что может отрубить человеку голову и снова водрузить ее на место, не причинив тому никакого вреда. Разумеется, Фердинанд неверный, о котором давно ничего не было слышно, посоветовал проделать этот фокус с Фердинандом верным. Но волшебница не обманула: она так ловко приставила отрубленную голову Фердинанда верного к телу, что одна только красная полоска выдавала то место, где они были соединены. Теперь и король решил попытать счастья. Отрубив королю голову, невеста все свое искусство употребила на то, чтобы голова не пристала к телу. Король так и не ожил, а она обвенчалась с Фердинандом верным. Вдобавок ко всему Сивка поднялся вдруг на задние ноги и превратился в принца, которому в сказке не нашлось применения; разве что это могло бы послужить утешением тем бедным родителям, от которых ушел сын. О Фердинанде неверном, которого следовало примерно наказать, тоже нет никаких упоминаний. Должно быть, он затерялся среди дворцовой челяди.

Это подозрение лишь мелькнуло невысказанным в голове Зуттера, так как Руфь спала глубоким сном, на ее лице не было выражения веселости, которое обычно озаряло ее сон. Оно казалось строгим и напряженным. Вдруг, не открывая глаз, она произнесла хриплым голосом:

— «Кто живет не по правде». Прочти и эту сказку.