Обречённые. Том 1

«Ты что же, собрался стрелять в граждан Федерации? Вот просто так — взять и стрелять? — некстати проснулась та часть сознания, которая осталась от законопослушного гражданина, изучающего искусство войны не на поле боя, а в архивах. — Это уже не необходимая самооборона, это уголовщина!» Впрочем, если его убьют, Там никому не будет дела. Значит…

Панические мысли прервали отблески фонарей — похоже, передышка кончилась. Убийцы решили, что огневой налёт или достал беглеца, или тот забился в какую-нибудь щель, и стрелять не будет. На всякий случай, почти вслепую, пустили пару длинных очередей. Не достанет, хотя бы на рикошете, так посечёт бетонной крошкой, не даст спокойно целиться из трофейного автомата. Не посечёт, всё равно вышибет из колеи. В любом случае, прицельно стрелять парень не сможет. Эрхард не умел читать их мысли, но ход рассуждений враов был понятен. Ещё отблеск Эрхард увидел справа, и ещё два — слева. Помня, что у обидчика автомат, нападающие пытались маскировать фонари — но у них не очень получалось. Привыкли с лязгом и грохотом разъезжать на своей броне и отстреливать безоружных мутантов!

Наконец, ночные убийцы успокоились. Рослая фигура, едва различимая на фоне всё того же могильного мрака, показалась в проёме между развалинами. Махнула рукой… Или показалось? Подбежал ещё один враг, потом второй. Осторожно осматриваясь и поводя стволами, трое двинулись вперёд. Одновременно, перевалив колесом через груду битого кирпича, заросшую слизью и копотью, сзади подъехал бронетранспортёр.

Момент, когда все трое оказались в узком проходе между остовами каменных стен, настал. «Ну, получайте…» Автомат дёрнулся, сильной рыбиной ударил в плечо, уши, только что пережившие целую канонаду, почти не услышали грохота, зато блеск выброшенного из старенького ствола пламени едва не ослепил.

Эрхард поторопился, вдобавок взял прицел чуть выше и левее, чем следовало. Но для человека, впервые в жизни стрелявшего из автомата, отстрелялся неплохо. Восемь из двенадцати пуль бесполезно унеслись в ночную мглу, две высекли искры о броню БТР и так же бессмысленно срикошетили в грязь. Ещё две почти по касательной ударили в обшарпанную стену. Вот они и оказались самыми везучими. Первая, оставив на склизкой стене светлую отметину, ужалила в ногу третьего, самого заднего автоматчика. Отчаянный вскрик и ругательства, падение тяжёлого тела в грязь… Но прежде, чем остальные успели обернуться на вскрик, последняя пуля ударила чуть выше предшественницы. Наверное, она зацепилась за что-то твёрдое, развернулась в полёте — и закувыркалась в воздухе со всей нерастраченной энергией, на доли секунды обратившись в адскую газонокосилку.

Мужчина ничего не успел понять. Брызнула кровь, ошмётки мяса, осколки перемолотых шейных хрящей. Пуля почти отрубила голову, от шеи остался лишь чудом уцелевший лоскут кожи. Обильно брызнув в глаза третьему кровью из перебитых артерий, обезглавленное тело завалилось на соседа. Ничего не видя и не понимая, зато слыша отчаянный вопль сзади, да ещё придавленный тяжёлым телом, «турист» потерял голову от страха. Ещё бы не испугаться: он ведь шёл охотиться на безоружных, настрелять мутантов, сколько указано в лицензии, и домой, делать чучела. А вместо этого — двое убитых, один… То ли раненный, то ли тоже того, пока не поймёшь. Да и с глазами-то что стало? Ни хрена не видно!!! А-а-а!!!

Вопль, уже не боли, а ужаса вспорол мглу, лязгнуло отброшенное оружие, загонщик метнулся куда-то в сторону. Вскоре вопль ужаса перешёл в хриплые стоны боли и ругань. Немудрено: сам Мэтхен даже днём ни за что бы не полез в этот каменный хаос, из которого там и сям торчат ржавые арматурины, а многие склизкие камни так стронуть с места. Лучшее, что могло случиться там с беглецом — перелом ног. Можно и свернуть шею впотьмах. Пулемёт броневика снова зашёлся в злобном рёве — но пули бессильно визжали над головой Мэтхена. Теперь очередь пугала меньше: Мэтхен понял, что очереди вслепую почти безопасны, только если совсем не повезёт…

Ничего, теперь он знает, как целиться, и положит пули, как надо. Обойти тут нельззя, а садить из пушек-пулемётов можно до бесконечности. Ребяткам придётся лезть по одному — мишени получатся что надо. Мэтхен сам дивился собственной злой радости, будто почёрпнутой у Забойщика. Сейчас она была к месту, она, как панцирь, защищала от накатывающей паники.

«Бегом отсюда! — снова яростный, полный силы и власти голос. Кто бы ни был этот вещун, приказывать он умел. — Вон тропа, сейчас покажу! Пробежишь полкилометра — будет люк. Спустишься. На поверхности выловят, как только рассветёт».

Парень осторожно выполз из бетонного «домика», петляя в развалинах, помчался во мрак. Вовремя: там, где остался враг, прозвучало что-то новое. Это был не рёв автоматической пушки, не басовитый грохот пулемётов, даже не относительно тихий лай автоматов. Что-то протяжное, воюще-шипящее. Над развалинами поднялся мутный во мраке огненный ком, описал огневеющую дугу — и упал под плиты. Миг было тихо, потом на месте недавней лёжки вспух бесформенный ком огня, расшвыривающий обломки. Упругая воздушная волна, клочья склизкого мха, бетонное крошево сыпались повсюду, пара довольно крупных камешков больно ударили в спину. Уплотнившийся, горячий, пахнувший сгоревшей взрывчаткой воздух заставил посунуться вперёд, Эрхард едва не потерял равновесие, но сумел удержаться на ногах. В ушах звенело от грохота, по щеке из длинной царапины стекали капельки крови, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вылезет горлом, и улетит, как голубь, выпущенный на волю. Лёгкие судорожно втягивали сырой, зловонный воздух, но его не хватало, отчаянно не хватало.

«Здесь! — раздалось в голове. — Прыгай!» Мэтхен едва успел затормозить перед чёрным, ещё чернее окружающей мглы, провалом. На такое расстояние не могли добить даже установленные на машинах прожектора, выстрелы доносились глухо и совсем не страшно… Надо же, они ещё утюжат развалины, вот идиоты! Прыгать в неизвестность не хотелось, а ужас уже не давил на сердце с такой силой. Но ноги Мэтхена сами сделали шаг — и он ухнул вниз.

Эрхард не успел даже испугаться, когда ноги с плеском ушли в воду. На этот раз именно воду: такой чистый, звонкий плеск может издавать только настоящая, без мерзкой химии, вода. Конечно, пить её он бы всё равно поостерёгся, Зона быстро приучила не доверять ничему. Но смыть покрывшую тело и начавшую подсыхать едкую дрянь было неплохо. Холодная вода бодрила, смывая накопившуюся усталость. Зато Мэтхен обнаружил, что зверски голоден. В том доме осталась еда отряда, вряд ли убийцы на неё позарились — но вернуться туда он не сможет ни за какие коврижки.

Мэтхен выбрался из глубокой лужи, неуверенно замер. Можно подняться наверх, но наверняка не за горами рассвет, а значит, поиски посмевшего сопротивляться. Идти вглубь, в неизвестность, в абсолютном мраке, хотелось ещё меньше. Не зная, что делать, и как быть, Мэтхен устало опустился на камень. Присутствие неведомого союзника, то ли мага, то ли экстрасенса, сейчас не ощущалось. Обступившая тьма стала абсолютной и непроглядной, молчали и другие чувства. Даже звук моторов и стрельба стихли, прекратился, наконец, ядовитый дождь. В измученном дневными заботами мирке Резервации воцарилась могильная тишина. И не было рядом Забойщика, злого и властного, но справедливого и знающего, что делать. Не было вообще никого. Сознание, что он, мирный, никогда не бывавший даже на барбекю книгочей оказался в кошмарном мире мутантов один, нагоняло смертную тоску.

Когда отпустило напряжение, Мэтхен прикинул обстановку. Итак: он в Зоне первый день, но уже дважды его пытались убить. На местных он и зла не держал, просто они тоже хотели есть. Хуже ни на чём не основанная, беспричинная жестокость соотечественников. У себя дома они мирные обыватели, мужья, братья, отцы, сыновья. По воскресеньям ходят в церковь и жертвуют деньги приютам. Ходят на демонстрации в поддержку кошечек и лесбиянок. Болеют за футбольную команду своих городов и с кружечкой пива в руке глазеют на матч по инфоцентру. Любят жён, но не забывают и любовниц, на работе прогибаются перед начальством и орут на подчинённых. Словом, ведут нормальную цивилизованную жизнь. Но под слоем цивилизации — теперь Мэтхен это знал — прячется кровожадный, но в то же время трусливый зверь, любящий кровь и смерть. Конечно, если кровь и смерть — чужие. Забойщик-то догадывался — но и он поддался вредной иллюзии, что в мире мутантов все люди — заодно. Врёшь, парень, никак не заодно. Нельзя быть заодно с трусливой, но кровожадной, и потому смертельно опасной мразью.

Когда напряжение схватки отпустило, усталость навалилась огромным пыльным мешком. Не привыкшие к подобным издевательствам мышцы ныли, саднили многочисленные порезы: осколки оцарапали сильнее, чем казалось в горячке боя. Даже тяжесть висящего на плече автомата больше не придавала уверенности, старинный агрегат мало что значил против бронемашин, не говоря уж о современной, оснащённой энергетической бронёй технике. А ничего больше нет — даже одежда за день превратилась в вонючие мокрые лохмотья.

Но каким бы разбитым он себя не чувствовал, чувство голода сильнее: теперь раздувшаяся крыса в ручье заставляла течь слюни и недовольно бурчать — желудок. Больше, чем есть, хотелось только пить: последний раз он наслаждался нормальной водой ещё Там. И, если на то пошло — почему совсем не чувствуется отравление? Уже немало дряни, которой полон здешний воздух, осело в лёгких. Вон, как бедняга Александр мучился, не дай так Бог никому!

Но отсрочка вышла короткая: если не удастся найти еду, дня через три он ослабеет и станет беззащитен. Впрочем, нет — холод и жажда прикончат раньше. А радиация и разлитая в воздухе отрава внесут свою лепту…

С такими мыслями он и заснул на холодном каменном полу, вместо подушки положив под голову приклад автомата — единственный предмет, ещё не покрытый копотью и слизью.

Глава 2. Жизнь поселковая

Проснувшись, в первый миг Мэтхен не мог понять, где находится. Он открыл глаза — но ничего не изменилось. Тьма была под веками — тьма царила и вокруг. Потом стали по очереди включаться остальные органы чувств, сигнализируя: холодно, мокро, противно, голова болит, живот тоже болит. Хуже стало, когда вспомнились события вчерашнего дня. «Я в Резервации!» — злорадно констатировал, принимаясь за работу, изнасилованный недосыпанием мозг: проспать пару часов на жёстком, мокром и ледяном каменном полу мало кому под силу.

Помянув несколько услышанных от мутантов ругательств, Мэтхен поднялся. По закону подлости, он должен был треснуться головой о низкий потолок, напороться рукой на что-то острое или ещё на что-нибудь, но, похоже, лимит неприятностей был вычерпан до дна. Как, впрочем, и лимит везения. Ползком добравшись до стены, он привалился к холодному шершавому камню, судорожно пыхтя. Чувствовал себя Мэтхен на редкость паршиво: точно наглотался какой-то дряни, да и дозу наверняка словил немалую, когда дождь пошёл. Может, ещё и простыл — говорят, радиация ослабляет иммунитет не хуже пресловутого вируса СПИДа. Впрочем, вирус-то победили, по крайней мере, научились относительно успешно лечить, а радиация как губила людей, так и губит.

Вот, к примеру, авария на орбитальной АЭС «Огайо» в 2097-м, когда вся эта дрянь чуть не распылилась в плотных слоях атмосферы. Хорошо, военные вовремя сориентировались, и пожертвовали ракетой со сверхмощной водородной боеголовкой, которая и испарила пошедшую вразнос АЭС со всей опасной начинкой ещё в ионосфере. Электроника, конечно, пострадала на половине Земли — но что это в сравнении с ядерным мором? «Лучше потерять деньги, чем потенцию», сказал тогда президент Североамериканской Конфедерации Сосновски. Законченный республиканец, католик, чей предок сбежал в Штаты ещё в годы Второй мировой, в прошлом боевой генерал, руководивший «миротворческой миссией на посткитайском пространстве», он любил солдафонские шуточки. Избиратели их тоже любили, послушно похохатывали, но понимали: за кем армия и корпорации — за тем и власть. Генерал избирался четырежды, первым после Рузвельта, но мог бы хоть десять раз подряд, если бы не банальная авиакатастрофа… Ходили слухи, что это была месть китайцев с Марса за оставшихся на Земле соотечественников.

Мэтхен усмехнулся: ну, не сбили бы эту железяку, ну, распылило бы в стратосфере и тропосфере кучу радиоактивной дряни… Ураганные ветра верхних слоёв атмосферы сразу растащили бы заразу по всей атмосфере, и в итоге фон бы почти не поднялся. По сравнению с тем, что творится век с лишним здесь — сущая ерунда.

— Интересно, я уже отбегался? — сам себя спросил Мэтхен. Без дозиметра не определишь, сколько миллирентген (а может, рентген) он словил под вчерашним дождём, опыта в таких делах, как во многих других, не было. Головная боль, тошнота и головокружение могли быть как лёгкой простудой, так и симптомом приближающегося конца.

С трудом, опираясь на стену, Мэтхен приподнялся. Если он хочет выбраться живым, надо добыть еду. Крысы вызывают тошноту — значит, надо искать что-то съедобное, пока есть силы. Кряхтя, Мэтхен встал. Тело, выдержавшее непривычные нагрузки, отозвалось болью в мускулах. Автомат казался непомерно тяжёлым, он тянул к земле, но бросить его нельзя. Эрхард уже получил первый урок выживания в Подкуполье: так сказать, с оружием не расставайтесь.

«Жив? — впервые со вчерашнего дня возникло в голове. Мэтхен напрягся: ему казалось, что если этот таинственный голос снова зазвучал в голове, скоро станет жарко. — Ну что ж, приглашаю тебя в гости».

«Кто ты? — так же мысленно, задал Мэтхен вопрос. — И почему помогаешь?»

Неслышный смех прозвучал только в голове историка. «Кто я — долго рассказывать. Называй меня… например, Отшельником. Почему помогаю? Ты мне интересен, а впоследствии, возможно, выручишь старика. Приходи, поговорим».

«Куда?» — «Я поведу тебя. Ты почувствуешь, если отклонишься от правильного пути. Готов?» — «Конечно».

Идти пришлось долго. Но — странное дело — постепенно куда-то делись головная боль, усталость, тошнота и прочие последствия суток в Подкуполье. Эрхард невольно провёл пальцем по щеке, по которой вчера мазнула пуля: там, где вчера были кровавые потёки, остался лишь грубый, шершавый рубец. Ничего себе! Почему же остальным так не везло?

«Потому что я помогал только тебе, — произнёс Отшельник. — Ещё хотел помочь твоему другу, но он не слышал меня. Он не умел слушать. Он не верил… И потому погиб».

Мэтхен вздохнул. Слова Отшельника упали солью на раны.

«А с солью тут большая проблема, парень. — Немедленно прозвучало в голове. Отшельник, оказывается, умел копаться в мыслях, и этого не скрывал. — И натрия хватает, и хлора, а соли…»

Мэтхен даже кивнул. Потом осознал, что собеседник всё равно не может видеть (или может — его же глазами?), усмехнулся — и уверенно зашагал во тьму. Он сам не мог понять, как определяет направление. Просто, если отклонялся от правильного пути, чувствовал некую неправильность происходящего.

Дорогу Мэтхен не запомнил: идти трудно, в кромешном мраке ничего, что могло быть ориентиром. Наконец изгнанник протиснулся в пещеру, залитую бледно-розовым светом. Свет испускала… Держи он автомат в руках, наверняка бы выронил.

Карлик. Странный, и, по меркам внешнего мира, довольно уродливый. Крошечное тельце, будто у восьмилетнего ребёнка — и колоссальная, раза, наверное, в четыре больше, чем у него самого, полупрозрачная голова. Собственно, она-то, эта голова, и испускала свечение. Небольшой клювик вместо рта, через трубочку существо тянет из грязной стеклянной банки прозрачную жидкость. Это оказалась не вода, Мэтхен почувствовал запах спирта и ещё какой-то странный, от других ингредиентов. «Вот это да! Алкоголик-экстрасенс!» — чуть не подумал он, но, помня, что Отшельник читает у него в голове, задавил непочтительную мысль в зародыше.

— Садись, раз пришёл, — произнёс Отшельник вслух, отрываясь от банки. — Жаль, угостить нечем, кроме этого. А пойло попробовать успеешь. По всему Подкуполью народ, как смену отстоит, к краникам присасывается, а толку-то?

— Это…

— Здесь эту дрянь называют пойлом, — произнесло существо. Тут только Мэтхен осознал, что с ним говорят по-английски. Это было настолько невероятно здесь, в Подкуполье… Примерно как встретить нищего, вшивого и вонючего бродягу — в самой шикарной гостинице Федерации. Или промышленного магната, миллиардера и образцового джентльмена — в грязной забегаловке припортовых трущоб, в обнимку с пьяной проституткой-негритянкой. Или… В общем, в первый миг он отказывался в это поверить. — А у вас такое не пьют.

«Зато у вас без спросу читают мысли» — подумал Мэтхен. И снова Отшельник прочитал мысль — на сей раз не прямо в голове, а по растерянному лицу.

— А почему, собственно, нет? Времени у меня хватает, делать нечего, я могу легко проникнуть в мысли — не только в твои. Вдобавок есть хороший… М-да, уж его-то человеком не назовёшь, но парень он хороший… В общем, он носит книги, если находит в развалинах. В том числе и разговорники. Так что говорить будем по-английски: так проще и тебе, и мне.

Мэтхен осмотрелся, куда бы присесть. Решил, что чёрная от грязи, порванная одежда переживёт встречу с земляным полом, и уселся прямо на землю. Заду было холодно, но терпимо.

— Как там, в большом мире? — спросил Отшельник. — Сам понимаешь, инфоцентра, да хоть старого компьютера у меня нет.

— Да всё по-старому, — махнул рукой Мэтхен. — Очередная таможенная война Еврофедерации и Североамериканской Конфедерации, совместная нота планете Хань…

— Хань?

— До китайцев его, вроде бы, называли Марс… И Федерация, и Конфедерация направили правительству планеты Хань ноту с требованием вывести войска с Луны. В смысле, сверх оговорённых в Договоре «О лунных базах и секторах освоения Луны». А ханьцы наверняка снова сделают вид, что их это не касается. Соответственно, и наши начали наращивать лунную группировку… Но разногласия между землянами есть. Федерация настаивает на поисках компромисса, Конфедерации нужно жёсткое соблюдение Китаем Договора.

— Лунный Договор… я слышал о нём. Напомните, когда он был принят.

— В августе 2111 года, — отозвался Мэтхен. — Уж сорок четыре года как. Но пока держится.

— А китайцам что нужно?

— Ой, многое! В идеале — весь Свободный мир…

— Не валите с больной головы на здоровую, — строго произнёс Отшельник. — Это вам нужна вся Луна, да и от Марса вы бы не отказались. Кстати, Мэтхен… Вы в курсе, как возник Хань?

«Он бы ещё спросил, знают ли филологи, кто такой Шекспир» — раздражённо подумал Мэтхен. Но с Отшельником надо держать ухо востро, не ругаться даже в мыслях.

— Это не тайна, правда, и не афишируется. Ещё в конце позапрошлого века китайцы впервые вышли в космос. Но программа «Планета Хань» стартовала только после того, как в 2022 году китайцы совершили первую в истории экспедицию на Марс. После этого в КНР была принята комплексная программа приспособления Марса для жизни людей.

— В чём суть?

— С помощью специальных предприятий на Марсе создаётся атмосфера из «парниковых газов», что позволит «разогреть» планету до приемлемых для человека температур. Затем на Марс забрасываются вырабатывающие кислород бактерии и растения, и то и другое — генетически модифицировано и выведено под марсианскую почву и силу тяжести. Уже после этого планету можно было заселять. Но главная проблема — создание почв, пригодных для растений, и пастбищ. Её решили направленными мутациями земных видов растений и животных, отчасти — завозом почв с Земли, но главным образом — их созданием на Марсе: тут очень пригодились освоенные китайцами как раз тогда нанотехнологии и особые бактерии. Дефицит энергоносителей пополняли, создав плантации рапса и вырабатывая метан из отходов. Опять же, на Марсе открыли урановые рудники и запасы гелия. Разрабатывались космические корабли повышенной вместимости, способные доставлять на Марс миллионы переселенцев. Тем, кто отправится туда, обещали десять лет без налогов, амнистию по политическим преступлениям и отчасти — по уголовным, а главное, на них не распространялись законы об ограничении рождаемости. В добровольцах недостатка не было. С 2059 по 2087 годы Марс активно заселялся, тогда же его тихой сапой переименовали в Хань.

— А ваш Свободный мир… так и смотрел на всё это?

Мэтхен покраснел. Хоть и не он допустил историческую ошибку, недооценив противника, но это была его страна, частью которой он считался ещё позавчера.

— Аналитики не ожидали, что Китай вытянет программу в одиночку. Они ждали, что КНР придётся делиться подрядами, на Марсе появятся представители Запада. Предполагалось, что у Китая нет всех необходимых технологий, финансов не хватит. Но китайцы сделали эту программу высшим приоритетом, стержнем национальной экономики, даже отказались от замыслов по завоеванию Сибири, «подарив» её нам. Когда политики поняли, что к чему, было поздно: китайцы создали систему обороны Марса от вторжения, равно как и баллистические ракеты межпланетного класса «Гуанчжоу» с термоядерными боеголовками особой мощности. Оказалось, что держаться за старый Китай нет смысла. В 2085 году заключён Токийский договор, по которому Свободный мир гарантировал неприкосновенность планеты Хань, признавал её исключительно китайской, а китайцы обязались не вмешиваться в дела Земли. Дальше были договора об ограничении вооружений, о совместном освоении космоса, Луны… Впрочем, противоречия никуда не делись: Хань жаждет вернуть прародину, а мы хотим иметь базы на Марсе, и обе стороны — безраздельно владеть Луной.

— То есть повторяется то, что в двадцатом веке называли «холодной войной». У вас про неё ещё не забыли?

— Нет, но пытаются.

— Ну, ладно, Хань и Луна — это всё далеко. А скажи-ка, что про Подкуполье говорят? Ну, которое ещё Резервация…

— Ничего хорошего: что выродки вы и мутанты…

— Теперь надо говорить «мы», — мягко, но непреклонно возразил Отшельник. — Если ты тут оказался, значит, теперь с нами в одной лодке.

Мэтхен опустил голову: возразить нечего, особенно после встречи с «туристами». Даже если допустить, что он выберется — «туристы» народ небедный и влиятельный. Наоборот, его засудят за двойное убийство: попробуй, докажи, что они первые начали стрельбу. Не считая побега из места заключения — Резервации.

— Без разницы. Спор ведётся между сторонниками санации, то есть полного уничтожения Резервации со всеми её обитателями…

— Вот даже как? — покачал огромной головой Отшельник. — Впрочем, их можно понять: что-то омерзительное, чуждое, больное под боком, вдобавок и не думает дохнуть. А ещё?

— Ещё есть сторонники изоляции. Эти предлагают наглухо закупорить входы и выходы в Резервацию, установить силовой барьер вдоль границы — и запретить любое проникновение на территорию Зоны — кроме разведывательных беспилотников. За санацию стоят либералы, за изоляцию — консерваторы. Пока, хоть с оговорками, сильнее сторонники изоляции. Но либералы набирают силу. В какой-то момент могут попытаться.

— Могут попытаться, — эхом повторил Отшельник, погружённый в раздумья, он едва замечал собеседника. Похоже, ему и самому неохота признавать такую возможность — но он и не видел, почему бы им этого не сделать, и можно ли помешать. — Тогда скажи мне, как человек, живший за Барьером, что может к этому… подтолкнуть?

Вот уж и правда, вопрос вопросов. Тем более, совсем не праздный: если начнётся, под раздачу попадут все. А чтобы знать ответ, надо знать, что в головах у политиков. И особенно — у советника президента по делам Зоны, Сола Модроу. Но кое-что можно предположить.

— Проникновение, всё равно какими способами, подкуполян в Забарьерье. А если они начнут бесчинствовать, убьют кого-нибудь, ограбят — будет повод. Если пострадает Купол, и часть газов вырвется в атмосферу… Много чего, всего не упомнишь.

— Хорошо, Эрхард, я запомню. Постараюсь, чтобы повод не появился. Теперь позволь задать личный вопрос… Что будешь тут делать?

И снова — вопрос вопросов. Только теперь — касающийся его одного, можно сказать, почти интимный. Можно неприветливо буркнуть: «Без тебя разберусь!», заканчивая странный разговор — но Отшельник прочитает мысли прямо в голове, и поймёт, что путных идей — нет. Он не знал, чем занимаются местные, кроме охоты (то в виде охотников, то в виде дичи). В первом качестве он зелёный новичок, второй вариант и вовсе… гм… нежелателен. Нужно узнать побольше.

— Я понял, — снова кивнул Отшельник, придерживая голову тоненькими ручками — наверное, он опасался, что тщедушная шея не выдержит, и голова оторвётся. — Поставим вопрос иначе. Что вы знаете об экономике Подкуполья?

— Экономика? Здесь есть экономика?

— А откуда, по-твоему, смог, радиация, да и мутанты? Нет, хоть она больше никому не нужна, промышленность тут есть, и она работает. Переработка отработанного ядерного топлива, утилизация мусора, изготовление синтетических нефтепродуктов, производство газа, глубокая переработка угля, изготовление синтетических пищевых продуктов. То пойло, которое тут пьют все от мала до велика — парадоксально, но ими и изготовляется. То же с синтетическими продуктами, которыми они питаются. Самое интересное, от Забарьерья не требуется вообще ничего, всё, что потребляют местные, они же и производят. При этом большая часть продукции уходит к вам. Практически бесплатно. Согласись, выгодный бизнес для поставщиков, ведь всю прибыль они забирают себе. Думаю, поэтому нас Там и терпят. Это выгодно.

Настал черёд Эрхарда вспоминать. Отшельник не сказал ничего нового, только общеизвестные факты. Другое дело, что, во-первых, они не афишировались, а во-вторых, подавалось совсем по-другому. Программа «Автономизация». Пусть выродки сами себя кормят, да ещё кое-какую продукцию на Большую землю поставляют.

Вспомнилась конференция в Бонне, посвящённая нанотехнологиям. И слова ведущего специалиста в этой области, начинавшего в той самой компании «Зедко», на которую работал Александр. «Новые технологии окончательно устраняют возможность неквалифицированного труда. Даже если вообще не платить, но заставлять их работать на пределе, традиционное производство будет дороже современного, и менее эффективным». Эрхарду пришлось напомнить себе, что надо дышать, потому что стоило сопоставить данные, и…

— Отшельник, — сглотнув, произнёс он. — А что будет, когда это станет невыгодным? Если будут открыты технологии, позволяющие производить всё ещё дешевле, чем сейчас…

— Интересно, как это — дешевле, чем бесплатно? — Ага, значит, мудрец что-то не знает! — Я знаю, как возникла Зона: грязную промышленность потому к нам и перевели, что мутанты работали дешевле «азиатских тигров»: за синтетическую баланду и пойло на основе технического спирта. Нет, Зону потому и не уничтожили до сих пор, что её существование — выгодный бизнес. — Отшельник немного помолчал, всосал ещё немного жидкости — и, оторвавшись от соломинки, негромко добавил: — Но если когда-нибудь будет, как ты говоришь, Зоне конец. Защищать её нечем и некому, так что… В общем, думаю, пока нам ничего особо не грозит, я имею в виду, Зоне в целом, но повод всё равно лучше не давать. Ладно, я хотел сказать не об этом. Ты — историк, причём специализировался на России…

— На Восточной Европе. Россия — так, увлечение. Выяснилось, что многие факты истории невозможно объяснить, забыв об этой стране. Но сейчас вообще сведений по России не достать, боюсь, скоро забудут, что была такая страна. Да что говорить? Нашим выгодно забыть, что на месте Резервации что-то было. Значит, и забудут. По крайней мере, будут очень стараться.

— Хороший ты парень, не зря я тебе помог, — произнёс Отшельник, устало прикрыв глаза. — Скоро придёт мой знакомый, Биг — ты не пугайся, хоть на вид он и… эээ… необычный, но сердце доброе. Он проводит тебя до посёлка, проследит, чтобы с тобой ничего не случилось.

— Дальше пойдёшь один. В посёлке не любят таких, как я, — Биг указал в щупальцем вправо-вперёд. — Хотя мои родители были, как они, а дети поселковых, возможно, будут как я.

Эрхард смотрел смотрел вперёд, но ничего не видел, всё скрывала предрассветная мгла. Эта ночь была не такой, как первая. Западный ветер не мог нагнать столько смога, как восточный, не выпало и дождя — по меркам Подкуполья просто здорово. Временами в разрывах тяжёлых туч мелькало мутное, мертвенно-белое пятно: луна была редкой гостьей в этих местах.

Биг правда оказался парнем что надо. Хотя — опять же, прав Отшельник — поначалу Эрхард изрядно струхнул. Огромный сухопутный осьминог, которого мама-природа (а точнее, бабка-мутация) щедро одарила клешнями, челюстями, жвалами. Глаза на длинных стебельках, выдвигающиеся, как перископ у подлодки, одиннадцать толстых длинных щупалец с присосками и клешнями. И огромный бородавчатый горб, лениво покачивающийся на ходу.

Но что пугало больше, так это несоответствие, так сказать, тела и духа. Выросшему на фантастике, в которой чудовища обязательно тупые и кровожадные, начисто лишённые и намёка на интеллект, Мэтхену привыкнуть было нелегко. Но это Чудовище, как ни в чём не бывало, разговаривало — и не спешило демонстрировать кровожадность. Не будь внешность Чудовища, как про себя стал называть Бига Эрхард, такой… необычной, быть бы ему симпатягой. Вроде бы даже начитанным — иначе откуда здесь, в Подкуполье, он так хорошо знает историю, политику, экономику? Отшельник говорил, он собирал книги, что порой попадались в развалинах.

— Биг, а ты читать умеешь? — ради интереса спросил он.

— Да. Когда маленький был, мать научила, — отозвалось Чудовище, но без охоты. — Думала, что должен кто-то помнить, как всё было. Потом сам собирал, что мог найти, и читал. Пока читаешь — кажется, что этого всего, — одно из щупальцев поднялось, обведя окружающее запустение. — Всего этого нет. Что всё, как прежде. И сам я — как вы там, в Забарьерье…

Эрхард хмыкнул. «Знал бы ты, уважаемый, как у нас к слишком любознательным относятся! Особенно к тем, кто интересуется запретным — ну, например, Россией… Хотя, надо признать, студентом Биг стал бы неплохим». Представив себе Чудовище в университете, за студенческой скамьёй, или сдающим зачёт, Мэтхен окончательно развеселился — правда, старался не смеяться и даже не улыбаться — чтобы ненароком не обидеть. Мало ли что у него на уме?

Кстати. Если он когда-нибудь ещё увидит Бига, надо будет уговорить поделиться книжками. Возможно в Зоне сохранилось что-то, что днём с огнём не найдёшь Там.

— И автомат припрячь, — посоветовал Биг. — Не пригодится он тебе тут, не воевать пришёл!

— Ну, до свидания, Биг, — отозвался Мэтхен. — Увидимся. И не очень-то завидуй тем, кто за Барьером: кое в чём там хуже, чем в Резервации.

«По крайней мере, отсюда меня не выгонят — потому что некуда, не на Хань же!»

Идти пришлось недолго. Свинцовая пелена расступилась, показались развалины. Теперь не поймёшь, были это пятиэтажки или высотные дома — сохранились стены первых этажей, фундаменты и подвалы, самое большее — несколько комнат на втором этаже. Некоторые дома обитаемы: об этом свидетельстуют наспех сооружённые из хлама навесы, красные отблески костров в окнах. Впрочем, руины предпочитали не все. Немало хижин и шалашей разместились поодаль — на захламлённом, неимоверно грязном пустыре. Тут же громоздились отбросы, фекалии, заношенная до полной неузнаваемости одежда и обувь, разлагались дохлые крысы, многие — непривычно голые, без волос. Подкупольные крысы, конечно, твари живучие, и насчёт радиации тоже. Но эти где-то хапнули дозу, запредельную даже для них. А может, химией какой потравились — этого в Зоне тоже навалом. И микробов, мутировавших в нечто невообразимое, не стоит сбрасывать со счетов.

Когда он дошёл до края развалин, рассвет продрался сквозь пелену мрака. В поредевшем смоге, метрах в ста впереди, проступил абрис чего-то огромного. Это и есть завод — сердце и средоточие поселковой жизни. Что там производится, или перерабатывается, Мэтхен не знал — но, он не сомневался, не знают этого и поселковые. «Только бы не ядерные отходы перерабатывали, и не химию какую-нибудь» — подумал Мэтхен. Он и так боялся поверить, что агрессивная среда его не берёт — но что, если придётся жить рядом с центром загрязнения? И всё-таки этого не избежать: вне посёлков еду не достать — если, конечно, не стать каннибалом.

Мэтхен зашагал по вымершим улицам. В одну из развалин он зашёл, долго высматривал проход в подвал. Наконец сумел, очистив от обломков, открыть массивную крышку. То, что надо, и сухо, и незаметно. Мэтхен осторожно спустил автомат вниз, закрыл крышку, присыпал обломками… Пойдёт — вдруг да пригодится. Можно идти дальше. Здравствуй, жизнь поселковая!

Царила гробовая тишина. Карканье огромной, двухголовой и четырёхкрылой, вороны прозвучало пушечным выстрелом. Голошеяя, как гриф-трупоед, грязная, с прилипшей к клюву какой-то дрянью, она была непередаваемо омерзительна, и, похоже, этим упивалась. Ворона ещё раз каркнула, от полноты чувств выпустила струю белёсого дерьма. «Наверное, пахнет от неё тоже не розами!» — подумал Мэтхен.

Внезапно счастливое, полное самолюбования карканье падальщицы оборвалось. Клочьями мрака брызнули, закружились в нечистом воздухе, перья — и тушка птицы, вместе с подбившим её осколком кирпича, низверглась вниз. Засеменило, прячась среди развалин, нечто длиннорукое и сутулое, с ластами вместо ног, шестипалыми трёхсуставчатыми руками, с сизой, лишённой даже намёка на растительность, яйцеподобной башкой. Существо напоминало вампира — только мелкотравчатого какого-то, убогого и пришибленного жизнью.

Жуткий и жалкий одновременно, монстрик доскакал до вороны-мутанта, схватил, и принялся прямо так, сырой, жрать. От этого зрелища Мэтхена чуть не стошнило. Вязкая слюна пополам с кровью капала из зубастой пасти, разлетались небрежно вырванные перья, мутант поднапрягся и лихо разодрал тушку пополам. Видно, он был силён, а ещё голоден: совсем скоро в пасти исчезло всё, кроме перьев, когтей и клюва, пошли в дело и потроха, даже птичьи кости были разгрызены в поисках костного мозга. Покончив с птицей, мутант сыто отрыгнул и улёгся соснуть под загаженным столбом. Его тонкий, сиплый какой-то храп разнёсся по округе.

Стараясь не потревожить монстрика, Мэтхен на цыпочках двинулся по улице. Он подозревал, что все, кто ещё сохранил рассудок, должны быть на заводе. Но у кого спросить, как там найти главного? Не у этого же пожирателя ворон?