Человек из тени

— Нет, мадам, — ответил я. — Только если это требуется для прикрытия.

— Прикрытия?

— Да, в интересах дела.

— Понятно. Это уже кое-что, — сказала она. — Только дурак травит себя угольной смолой и никотином, после всех публикаций и свидетельств. Вы пьете?

— Да, мадам, выпиваю, — ответил я. — А также при случае приударяю за дамами. Но в азартные игры не играю. Это уж честно.

Новый взгляд сквозь роговые очки:

— Ну что ж, полагаю, зачатки юмора лучше, чем полное его отсутствие.

— Подготовка и опыт мистера Коркорана… — попробовал было возразить Мак.

— Я отнюдь не подвергаю сомнению профессиональные качества каждого из кандидатов. Убеждена — апробированных. У них обоих молниеносная реакция, что и говорить. Я уверена, что оба одинаково безжалостны и бесчеловечны. В шахматы вы играете? — вопрос был адресован мне.

— Немного, — ответил я.

Оливия Мариасси задумчиво нахмурилась. Последовала напряженная тишина. Затем она подняла голову:

— Что ж, он должен подойти. Другой просто невыносим. Раз уж предстоит выйти замуж за кого-то из них, то предпочту этого, — она отвернулась и, достав из потертого портфеля маленькую черную книжечку, протянула мне. Это оказались «Основы игры в шахматы» Капабланки. — Попытайтесь изучить ее, мистер Коркоран. Будет чем заняться в наш медовый месяц. До свидания, мистер Мак-Рей. Все приготовления предоставляю вам. Просто поставьте меня в известность, что я должна делать.

Мы смотрели, как она вышла, прижав к боку свой портфель. Мак не проронил ни слова, молчал и я. Не скажу, что лишился дара речи. Я просто и не пытался что-то сказать.

3

Внутри огромного судна, на котором мы находились, не раздавалось ни звука, доносился лишь вездесущий ровный рокот мощного двигателя. Вверху все самолеты мира могли приземляться одновременно, а здесь, внизу, не было и намека на их рев.

— Мой инстинкт сработал, — Мак криво усмехнулся. — Я и не рассчитывал на тебя в этом деле, хотелось дать отдохнуть, но после твоего вчерашнего звонка я почувствовал, что именно ты-то нам здесь и понадобишься. С большим трудом удалось уговорить эту даму сотрудничать с нами. Поначалу она ответила на наше предложение возмущенным отказом, и даже когда по неизвестным причинам неожиданно передумала — я не осмелился устраивать ей перекрестный допрос, — оказалась весьма несговорчивой по части партнера.

Он задумчиво посмотрел на меня и продолжил без особого выражения:

— Полагаю, твой интригующе непреклонный, зловещий, но при этом интеллектуальный взгляд помог одолеть сомнения старой девы, тогда как демонстрация мужского начала и грубой силы показалась бы ей просто оскорбительной. Или, кто знает, вдруг она сочла тебя слишком старым, чтобы быть опасным…

— Пошли бы вы к черту, сэр.

— Похоже, конкурс красоты ты выиграл, Эрик, — сказал он, пользуясь моим кодовым именем, чтобы напомнить — хоть вольности и допустимы, он остается боссом. — Женитьба — важная часть задания, как ты сам понимаешь. Доктор Мариасси представляет собой государственную ценность. Ты можешь судить об этом по рангу гостей, которые прибыли сегодня на судно, чтобы совещаться с нею и ее коллегами. Мы получили разрешение использовать ученую даму в качестве приманки, но ты должен находиться с нею рядом денно и нощно, чтобы всегда быть готовым ее защитить. А это возможно только в роли любовника или мужа.

— Разумеется, — согласился я. — Но если есть выбор, то почему же нужно официально вступать в брак?

— Даже если не учитывать, что она едва ли подходит для внебрачных связей хотя бы уже по своему виду, нельзя забывать и о ее научной карьере. Ни она сама, ни государственный департамент не хотят скандала, связанного с ее именем. Как только задание будет выполнено, можно предпринять шаги, чтобы разорвать благословленный небесами союз без ущерба для обеих сторон. Но от законного брака не отвертеться.

— Раз уж она на это идет, то могу и я.

— Ты должен, — сухо ответил Мак. — Наедине с нею следует быть весьма дипломатичным. То резкое высокомерие, на которое она сегодня была так щедра, свидетельствует лишь об испуге.

— Вы думаете, что она поддастся панике и выйдет из игры, сэр? Постараюсь ее не пугать.

— С другой стороны, — добавил он, — твое поведение должно быть убедительным во всех отношениях. Нельзя допустить и намека на фальшь.

Он сделал паузу:

— Это операция с Тауссигом, Эрик. Не с любителем имеем дело. Тут неуместно понятие «перестраховка».

— Тауссиг? Черт подери, я думал, что со старым маэстро покончено навсегда. Я полагал, что он уже превратился в прах после того провала в Будапеште, в пятьдесят четвертом, — Москва вроде бы с ним разделалась.

— Все мы так считали до недавнего времени, но, похоже, ошибались, — Мак посмотрел на меня. — Ты помнишь подробности того, что он сделал в Будапеште, вернее, почти сделал там?

— Да, сэр, — ответил я. — Я лично в этом не участвовал, но нам все сообщили потом. Это была изощренная техника разносторонней подрывной работы… Он пытался проводить ее в течение многих лет вместо открытого военного вмешательства. Все находились у него под колпаком, все венгерские лидеры, которые отказались сотрудничать как подобает. К каждому был приставлен агент, способный на убийство, с приказом по первому сигналу расправиться со своей жертвой. Беда лишь в том, что у кого-то сдали нервы и сигнал прозвучал слишком рано. Погибло четверо или пятеро известных венгерских граждан, и разразился страшный скандал, а настоящий захват начался в пятьдесят шестом или седьмом, когда пришли русские танки.

Я скорчил гримасу:

— Вы хотите сказать, что ему удалось уговорить их начать все заново?

— Тому есть доказательства.

— В Пенсаколе, во Флориде? — спросил я. — Почему именно в Пенсаколе, черт подери?! Что там такого важного, чтобы дать ход венгерскому варианту?

— Истинный смысл пенсакольской мишени не имеет никакого отношения к делу, — сказал Мак. — Важно то, что она существует, и целый ряд ценных людей, в том числе и доктор Мариасси, оказались под дамокловым мечом, и мы должны найти Тауссига, остановить, прежде чем он даст сигнал всем своим агентам.

— Ясно, — сказал я. — А как же Вашингтону мыслится план поимки Тауссига с моей помощью? Полагаю, там не располагают сведениями о его местонахождении, иначе зачем же прибегать к женщине-ученому в качестве приманки.

— Несколько месяцев назад его видели в Пенсаколе, — сказал Мак. — Это-то и привлекло наше внимание. К несчастью, агент, который его узнал, не из нашей команды, он имел свое задание и просто отделался дежурной докладной. С тех пор Тауссиг себя не обнаруживал. От этой печки тебе и надо плясать.

— Начать с церемонии венчания, — я открыл книгу, которую все еще держал в руке, и прочел имя, выведенное на титульном листе уверенным почерком черными чернилами: «Оливия Элуаз Мариасси». Элуаз… — Черт подери! Она доктор чего?

— Медицины, — ответил Мак. — Точнее, авиационной медицины. Она — член группы правительственных ученых, которым для осуществления специальной программы разрешено использовать оборудование Морской школы авиационной медицины США в Пенсаколе и военной авиабазы в Эглине, на побережье. Иногда, когда им не хватает ракетного потенциала, они обращаются за помощью на мыс Кеннеди. Это следует знать. В чем именно заключается программа, знать тебе не обязательно, — он скорчил кислую мину: — По крайней мере, я получил инструкции, что именно тебе предстоит выполнить это задание.

— Ладно, — сказал я. — Предполагается, что мы, как всегда, должны спасать страну с завязанными глазами. Полагаю, предстоит нечто сверхмолниеносное для ответного удара, иначе Тауссиг и его начальство едва ли проявили бы интерес.

— Возможно, — сухо ответил Мак.

— Медицина, говорите? Попробую разобраться, — я захлопнул книгу. — Правда, едва ли останется время на изыскания. Мне придется играть в шахматы со своей невестой.

У Мака это замечание не вызвало никакой реакции, и я продолжил:

— Почему вы решили, что Тауссиг клюнет на эту удочку?

— Он мог уже заглотнуть наживку, — сказал Мак. — Пока еще не сам Тауссиг, разумеется. Предположим, он наведывался сюда, чтобы проверить свою агентурную сеть и, пожалуй, второй раз на это не рискнет. Он будет контролировать агентуру на расстоянии, как обычно. В этом его сила и его слабость. Именно поэтому нам никогда не удавалось схватить Тауссига, но в этом же и причина провала будапештской операции. Он был слишком далеко, чтобы взять командование на себя, когда одного из его подчиненных подвели нервы, — Мак сделал паузу. — Что же касается Пенсаколы, то мы убедились, что за некоторыми из коллег Мариасси уже следят. Готов побиться об заклад, что и за ней тоже.

— Охотно присоединяюсь. Но нельзя ли уточнить это заранее?

— Тогда мы рискуем встревожить агента Тауссига, который приставлен к доктору Мариасси, как мы полагаем. Поэтому я отозвал тех, кто занимался дознанием. Тебе самому предстоит определить — следят за ней или нет, Эрик. Если да, то надлежит заманить агента в подходящее уединенное место вне досягаемости полиции или кого-либо еще и узнать у него местонахождение Эмиля Тауссига.

— Идет, — согласился я. — Значит так тому и быть.

— Именно так, — кивнул Мак.

— Грубая работа, — возразил я. — Есть предел тому, что можно сделать голыми руками. Если мы нарвемся на упрямца, дело забуксует.

— Если потянет на тошноту, можешь позвать на помощь, — тон Мака оставался непреклонным. — Команда специалистов по допросу будет наготове.

— К черту вашу команду, — сказал я, — желудок у меня дай бог каждому, переварю что угодно. Просто кажется, что все это можно бы обмозговать и получше.

— Умом уже пытались раскинуть, — ответил Мак. — Достаточно умников пытались разгадать этот ребус, но безрезультатно. Потому-то и обратились к нам. Запомни, ум — это не наша специализация, Эрик. Мы специализируемся на другом.

— Да, сэр, — согласился я, но затем нахмурился: — Мне показалось, вы сказали, что этих агентов сменили?

— Да, в Пенсаколе.

— Что ж, ясно. Но тогда получается, что это не просто локальный и единственный случай…

— Конечно же, нет, — сказал Мак. — Мы просто выбрали это место как подходящее для контратаки. Ты ведь не думаешь, что была бы получена санкция давать такие указания, если бы речь шла лишь о небольшой группе ученых?

— Тогда это нечто глобальное? В национальном масштабе? Старый Тауссиг берет все на прицел, включая бомбардировщики с истребителями?

— Дело крупное, — согласился Мак. — Его впервые как раз и обнаружили на базе стратегической авиации на севере… в общем, не столь важно где. С базы доложили, что за ее основным персоналом следят вражеские агенты, чье задание заключается в том, чтобы помешать летчикам занять свое место в самолете при определенных обстоятельствах.

— Вы имеете в виду, — спросил я, — когда грянет колокол?

— Да. К сожалению, в правительственных кругах к докладу поначалу не отнеслись с должной серьезностью. Всем, кто не знал Тауссига по будапештской авантюре, это показалось бредовой идеей. К тому же считается, что летчики с таких баз страдают манией преследования. Им все время кажется, что за ними следят.

— Это называется паранойей, сэр, — уточнил я.

— Вот именно, Эрик, паранойей. Тем не менее постепенно выяснилось, что если даже принять во внимание параноидальный комплекс стратегической авиации, все равно следует считаться с доказательствами того, что нечто замышляется, и в широком масштабе. Одно из доказательств исходило из Вашингтона. Ты можешь себе представить, какую это вызвало ярость, учитывая, разумеется, атмосферу всеобъемлющей секретности? Затем самого Тауссига заметили в стране — кое-кто еще помнил Будапешт, — и разрозненные кусочки сложились в мозаику. Сейчас обнаружены и иные улики, возникло подозрение, что это тянется от Сан-Диего в Калифорнии до штата Мэн, где осуществляется определенное правительственное задание. Мы не знаем, к кому именно приставлены убийцы, а к кому нет. Это вызывает некоторую панику среди различных важных персон, которые вполне смело смотрят в лицо чужой смерти от ядер-ного оружия.

— Да, знаю, — заметил я. — Совсем иное чувство, когда охотятся именно на тебя — с ружьем или ножом.

— В результате, — продолжал Мак, — в известных кругах больше уже не смотрят на Тауссига просто как на маленького седого еврея с гениальной головой, его считают дьяволом во плоти. Наша задача — изгнать его как нечистую силу. Нам неизвестны детали его операции. Мы не знаем, предпринимает ли он усилия сам по себе или же ему оказывают поддержку из-за океана, чтобы воспользоваться замешательством, которое он вызовет. Мы не знаем всего этого, — сказал Мак. — Что же касается тебя, до всего этого тебе нет никакого дела. Информация — обязанность других служб. Тебя касается лишь одно: обнаружить Тауссига.

— Да, сэр, — ответил я.

— Ты увидишь, что он способен на все. Когда ты его обнаружишь, покончишь с ним. Вопросы есть?

— Нет, сэр, — сказал я, имея в виду, что он объяснил все вполне четко.

4

В коктейль-холле отеля «Монтклер» был большой бар, построенный в виде карусели под балдахином. Очевидно поэтому его и назвали «ярмарочной комнатой». Когда я вошел, все обозримые места под навесом были заняты, что, впрочем, вполне меня устраивало. Я мог выбрать столик с краю, а это казалось естественным, иначе кто-нибудь мог бы удивиться, отчего вдруг одинокий гость садится в сторонке, а не у бара, если бы не подумал — парень ждет, что к нему присоединится его компания.

Официант завоевал мое сердце уже тем, что незамедлительно принес мартини с маслиной, а не с какой-то там дрянью вроде лука или цедры. Так как дверь и входящие через нее предположительно не должны были меня интересовать, я проявлял внимание к самому бару. Да, требуется воистину примечательный зад, чтобы он мог пристойно выглядеть на высоком табурете. Но разве только одна единственная особа женского пола в розовом атласе обладала интригующим задиком, а на другие и глядеть было тошно.

Я выпил за возвращение к цивилизованной жизни. С корабля мы убрались восвояси на старом тренировочном самолете, который дребезжал, словно ведро с гвоздями. Из его кабины трехсотметровая взлетная полоса казалась совсем короткой. Катапультой для взлета не пользовались. Считается, что этот самолет в состоянии подняться сам, но в какой-то момент показалось, что взлетная полоса уже кончалась и мы летим прямехонько в океан, ибо кто-то чего-то там не рассчитал.

Брейтвейт однако поднялся мастерски, как и приземлился на каком-то военном аэродроме на континенте. Там я осмотрел несколько интересных и весьма секретных приборов, чтобы утвердиться в новой роли, если кому-то придет в голову в ней усомниться. Затем на машине нас доставили в Пенсаколу, где я переоделся в свои привычные брюки и куртку, оставив в какой-то квартире военную форму вместе с той ролью, которую играл в ней. Мы быстро домчались по пляжу до Нового Орлеана на гоночном «хили» Брейтвейта.

Сработано было все чертовски быстро и ловко, не хуже СС и других подобных организаций. Если пока что ничего еще не было сделано, то по крайней мере осталось чувство причастности к какой-то афере международного класса.

Я вышел из машины за несколько кварталов до гостиницы.

— Прямо по курсу, сэр, — сказал Брейтвейт. — Она будет справа, ее трудно не заметить.

— Надеюсь, — ответил я.

— Я знаю, что вопросы задавать не полагается, но… А, черт. Всего хорошего, сэр, — он протянул руку. Это был первый человеческий жест, который пробился сквозь лоск военно-морской академии.

Пожав руку, я внимательно поглядел на него. Низкая спортивная машина, в которой он сидел, едва доходила мне до колен. Я сказал:

— Если тебя интересует наша работа, все можно организовать на основах постоянного сотрудничества. Я просто передаю информацию, как мне было сказано. Лично я на твоем месте остался бы на флоте. Но должен сказать, что кое-кому понравилось, как ты справился с заданием.

— Благодарю вас, сэр, — в сумерках толком было не разобрать, но мне показалось, что его мальчишеское лицо зарделось от удовольствия. — Что же касается предложения…

— Ты не думай, что все дело ограничивается паролями и скоростной ездой, — продолжил я. — И не пытайся дать ответ мне, есть специальный отдел вербовки.

Я дал ему телефон в Вашингтоне, по которому можно позвонить, и шутливо отдал честь:

— Как у нас, летчиков, принято говорить, — «мягкой посадки».

Размышляя об этом сейчас, я почувствовал себя скрытым циником. Чтобы чуток подбодрить и развлечь себя, я хотел посмотреть еще разок на приятные очертания в розовом, но ее уже не было. Обведя бар взглядом, я увидел узкое, блестящее платье градусов на двадцать в стороне за стойкой. Сначала показалось, что пташка упорхнула на другой конец зала. Затем я понял, что огромная круглая платформа, занимающая весь центр зала, и в самом деле крутилась, словно карусель, хотя и куда медленнее ее.

Меня, конечно, предупреждали, но эта деталь вылетела из головы. Когда я увидел карусель в действии, меня прежде всего ошеломило, что я об этом запамятовал, а забывать нельзя было. Эта деталь входила в план. И тут я заметил, что за столик слева от меня, всего в нескольких футах, на мягкий диван вдоль стены усаживают женщину.

— Официант, — сказал я, намеренно игнорируя новую соседку, — или я перепил мартини, или эта штука крутится.

— Конечно же крутится, — тотчас же сказала, рассмеявшись, Оливия Мариасси. — И такое диво прямо в баре! Я тоже первый раз решила, что под хмельком, когда пришла сюда как-то после обеда и увидела это.

Именно так и было решено нам на людях познакомиться. Полагаю, в Голливуде это посчитали бы вполне милым началом. Нужные слова она произнесла, хотя выдающейся актрисой себя не выказала; я полагал, что ей еще никогда не доводилось подцепить мужчину в баре. Смех был наигранным, а голос напряженным. Получилось из рук вон плохо.

Я оглянулся, как скучающий человек, к которому обратилась незнакомая женщина в незнакомом месте, то есть с надеждой. Ведь мне не дано было знать — может, это Брижит Бардо рядом. Я дал возможность своему лицу изобразить смущение, прежде чем отвести взор. Доктор Мариасси не очень-то изменилась с тех пор, как мы виделись. Конечно же, прошло всего несколько часов, но иным женщинам за этот срок удается преобразиться, сменив одежду и макияж.

Наша ученая дама была облачена в тот же неуклюжий твидовый костюм. Зачесанные назад волосы, отказ от косметики и очки в тяжелой оправе по-прежнему придавали ей вид нервной учительницы — старой девы. Она сменила лишь одно — туфли были на высоких каблуках. Стол и тусклое освещение не способствовали точной оценке, но сложилось впечатление, что ее ножки не так уж плохи.

Однако улыбка у нее была ужасной. Она явно страдала от мысли, что приходится мне улыбаться. А может быть, ей просто трудно выдавить улыбку. Эта мысль подбодрила.

— Да, мадам, забавная идея, — ответил я. — Интересно, за какой же срок совершается полный оборот?

Это также было частью подготовленного диалога. Я предоставил возможность, в соответствии с родом ее научных занятий, снять часы и засечь время. Так как бар совершал полный круг за четверть часа, то к тому времени мы могли бы почувствовать приязнь, к тому же результат предстояло перепроверить, а там я уже мог бы предложить и выпить со мной, а потом еще и еще разок, затем же попросить сжалиться над бедным приезжим из Денвера, которому решительно некуда себя девать в Новом Орлеане, где он никого и ничего не знает, вплоть до того, где можно вкусно пообедать.

Вполне приемлемое начало для случайного знакомства, ко разворачивалось все действо как-то вяло и натянуто. Мне казалось, она улавливает это. Я надеялся, что ей хватит смекалки достать сигарету, чтобы предоставить мне возможность оказаться джентльменом со спичками, пока мы не перешли к чему-нибудь более серьезному. Тут я припомнил, что курение она не одобряет. Я смотрел, как Оливия напрягается, чтобы произнести следующую фразу, и уже предвкушал, что прозвучит она столь же убедительно, как объяснение ученика причины пропуска урока, как вдруг заметил — от двери за нами наблюдает мужчина.

Он этого отнюдь и не скрывал. Он просто стоял и открыто разглядывал нас столь пристально и серьезно, что я понял — это он и есть. Ни малейших сомнений не возникло. Вы безошибочно их определите, обученных профессионалов, людей того же ремесла, что и у тебя самого. Нет, лицо его не было знакомо, он повстречался впервые. Его фотографии еще не имелось в досье с первоочередными делами, точнее, пока не имелось. Но занимался он тем же, что и я, это уж наверняка. Такие люди запоминаются с первого взгляда.

Это был огромный мужчина средних лет, лысый и с ушами торчком — словно симметричные ручки декоративной вазы, но сам-то он отнюдь не служил только декорацией. Он оставил впечатление просто великолепного уродства за те секунды, в течение которых я позволил себе смотреть на него. Дольше глядеть я не осмелился. Может быть, его инстинкты не столь развиты, как мои. В этом случае можно надеяться, что он меня не раскусил, а просто фиксировал в рабочем порядке, как и любого другого, кто вступил в контакт с его объектом — Оливией Мариасси.

Оставалась еще возможность, пусть слабая, пока Мариасси еще окончательно себя не выдала. Девственная интеллектуалка должна быть немного неуклюжей, смело обращаясь к незнакомцу в баре. Но я не мог долее рисковать — ее натянутые улыбки и заученный диалог позволили бы догадаться, что наша встреча не случайна.

— Извините, — сказал я отрывисто и отвернулся именно в тот момент, когда она заговорила.