Урожденный дворянин. Мерило истины

Сомик поднялся и, не отряхиваясь, побежал шатаясь дальше.

– Взвод, на месте стой! – приказал Бурыба. – Минуту вам отдышаться, а потом… – он развел руками, – еще двадцать кругов по периметру. Сначала начинаем, то есть…

Новобранцы глухо зароптали.

– Разговорчики! – прикрикнул Киса. – А вы чего хотели, обормоты? Если на ногах держаться не умеете, будем бегать, пока не научитесь.

– Вот пусть Сомик, сука, и бегает! – подал голос Дрон. – Это его ноги не держат. Вместе с Водолазом вон… А мы-то чего?

– Взаимовыручка, бойцы! – широко улыбаясь, объяснил Киса. – Как же без нее! В бою вы, может быть, тоже раненого товарища бросите?

– Капец тебе, гнида! – обернувшись к Сомику, прошипел Дрон. – Мы тебе в казарме устроим… варфоломеевскую ночь!

Кто-то из новобранцев, оказавшийся рядом с Женей, звучно хлопнул его по затылку открытой ладонью.

Все то короткое время, пока шло препирательство, Саня Гусев пристально следил за реакцией рядового Иванова. Рядовой Иванов был спокоен. По приказу бежал, по приказу останавливался. И заступаться за своего затюканного земляка Сомика вроде бы не собирался.

«Спекся, герой, – с удовольствием подумал Гусь. – Не рыпается… Однако, марку держит – все равно на всех остальных, как на дерьмо, смотрит…»

– Взвод, бегом марш! – скомандовал Бурыба. – Первый круг – поехали!.. На втором же кругу этот говнюк свалится, – проговорил он негромко, обращаясь к Кисе и Гусю, – вот посмотрите…

– Не, – досасывая сигарету и щурясь от табачного дыма, проговорил Киса. – Он теперь быстрее всех побежит. Кому охота от своего же призыва в казарме огребать?

– Ну, на пятом кругу свалится, – сбавил сержант. – Больше десяти не протянет точно.

– Забьемся, что выдюжит? – предложил Киса. – Все двадцать?

– На что бьетесь? – заинтересовался Саня Гусев.

– Да хотя бы на пятихат, – сказал Бурыба. – Не, много, вдруг у него второе дыхание откроется. На две сотни.

– Идет, – пожал плечами Киса и протянул Бурыбе руку. – Гусь, разбивай!

Спор выиграл Киса. Женя Сомик, хоть и отстал от своих товарищей по несчастью на два круга, но пробежал всю дистанцию, ни разу не упав.

– Взвод, на месте стой! – скомандовал помрачневший сержант Бурыба. – Упор лежа принять!

Новобранцы повалились на мокрый асфальт.

– Отжимаемся! – объявил сержант. – Делай: раз! И два-а… И раз! И два-а… И раз! И два-а… Куда ты, Сомидзе, падаешь?! Команды «раз» еще не было! Делаем теперь все заново из-за этого урода! И раз…

Смилостивился Бурыба только минут через десять:

– Ладно, встали все… Бегом на турники – по двое на перекладину.

– Отдышаться бы, товарищ сержант… – прохрипел Шапкин, трясущейся грязной рукой поправляя очки.

– На бегу отдышишься. Вам же было сказано, духовенство: вы у нас умирать будете! Какие еще вопросы? Нет вопросов? Бегом, марш! Тяжело в учении, легко в бою…

Гусь проследил взглядом прямую спину бегущего одним из первых Трегрея – сплюнул и проговорил:

– Давайте, пацаны, покажите им… как закалялась сталь. Я сейчас, на пять сек.

– Куда это? – нахмурился Бурыба. – Разбредетесь все, мне одному здесь с этими недоделанными впахивать?

– Я ж сказал: на пять сек! Скоро приду. Отлить надо.

Когда Гусь ушел, на спортплощадке появился старшина Нефедов. Подал знак сержанту Бурыбе, и тот скомандовал новобранцам построиться. Старшина, заложив руки за спину, прошелся вдоль строя, с каким-то непонятным удовольствием осматривая тяжело дышащих, перхающих и утиравших пот с распаренных лиц бойцов.

– Подыхаете, салабоны? – остановившись, осведомился Нефедов.

– Никак нет, – пискнул Шапкин, напротив которого и остановился старшина.

– Хорошо, что «никак нет», – сказал старшина. – Слушай меня, салаги! Меня, значит, поговорить с вами уполномочили…

Старшина прокашлялся и поскреб лоб, собираясь с мыслями.

– Вы сейчас кто такие есть? – заговорил он громче. – Солдаты российской армии! А солдат должен – что? Стойко переносить тяготы и лишения, беспрекословно подчиняться командирам и четко выполнять поставленные перед ним боевые задачи! Кто вас этому научит? Ваши старшие товарищи! Понятно? Те, кто уже опыт имеют – и тяготы переносить, и подчиняться, и выполнять! Какое у них звание – сержанты они или ефрейторы, или такие же рядовые, как и вы, вас волновать не должно! Старшие товарищи – и точка! Но что происходит на самом деле? На самом деле каждый год после формирования учебного пункта в очередном новом призыве отыскивается парочка-троечка говнюков, которые считают себя самыми умными. Которые на гражданке чего-то там наслушались, начитались и сходу начинают тут трындеть про права человека. А чуть им на ногу наступишь – бегут в военную прокуратуру жаловаться. А некоторые еще… – старшина Нефедов остановился напротив Командора с перевязанной головой, – норовят и кулаками помахать. Ну, таким-то, как правило, быстрее других объясняют, что к чему… Вот, что я вам скажу, парни… – зашагав дальше, заговорил старшина голосом уже не громогласным, а доверительным: – Я с вами по-простому… Вот сами рассудите: как приучить переносить тяготы и лишения, если не можешь обеспечить эти самые тяготы и лишения? Ну как? Никак невозможно. Согласны?

– Со… согласны… – вразнобой откликнулись новобранцы.

– Не «согласны», а – так точно! – рявкнул Нефедов, проходящий в тот момент мимо Олега.

– Так точно! – с готовностью подтвердил Олег.

То, как он произнес эту фразу, Нефедому явно понравилось. Он остановился и заговорил, уже глядя на одного Трегрея, как поступает всякий оратор, заметив особенно благодарного слушателя:

– Как научить беспрекословно подчиняться того, кто привык отвечать на требования: «не хочу, не буду, отстаньте от меня»? А? Только жестко переломить эти его «не хочу» и «не буду»! Жестко! – повторил Нефедов, взмахнув пудовым кулаком. – Согласны?

– Так точно, – ответил Олег.

– Как научить выполнять любую задачу четко и в кратчайший срок последнего тормоза и криворучку? Долбить и долбить его, пока он с тормоза не снимется навечно и руки не выпрямит. Правильно я говорю?

– Так точно! – в третий раз прозвучало от Трегрея.

– Молоток боец, – похвалил Нефедов. – И что у нас получается, парни? То, как вас тут воспитывают – максимально эффективный метод. А потому – правильный. Армия – это армия. И если вы еще к нашим порядкам не привыкли, не значит, что тут все построено на жестокости и это самое… несправедливости. Рядовой Иванов? – уточнил старшина, прищурившись на Олега.

– Так точно.

– Погоди… – вспомнил вдруг Нефедов. – Ты же ведь тоже тогда ночью… фигурировал. Бычку давил на старших товарищей. Перевоспитался, что ли? Или мозги мне сейчас крутишь?

– Никак нет, – ответил Олег. – То, что вы сюминут изволили объяснить, есть бессомненно верный принцип армейского воспитания.

– Чего ж ты тогда в казарме речуги толкал? – удивился Нефедов. – Против чего возмущался?

– Гуманоид! – угрожающе предупредил Киса. – Смотри-и…

– Ну-ка, приткнись! – оглянулся на него старшина. – Давай, Иванов, излагай перед всеми. А мы тебе того… внимать будем.

– Слушаюсь, товарищ старшина. То, что вы говорили, не может подлежать критике, – сказал Олег. – Но в действительности это не соответствует. Я вижу, что офицеры, преподающие военную науку, не уделяют должного внимания воспитанию новобранцев, перекладывая это бремя на плечи сержантов и старослужащих. А те, наши старшие товарищи, используют власть над новобранцами не столько для осуществления воспитания, сколько для изыскания корысти – материальной либо психологической.

– Как это? – не понял старшина.

– Сержанты и старослужащие используют ситуацию себе во благо, – пояснил Олег. – Их цель не воспитать воинов, а упростить себе жизнь. Военная наука, навык беспрекословного подчинения и умение быстро исполнить задачу, конечно, важны для воина, но еще более важно – понимание, во имя чего ему надлежит сражаться.

– Так… – снова почесал лоб Нефедов. – Ты это… Попроще можно?

– Извольте, – согласился Олег. – Я вижу, что для солдат, проходящих срочную службу, понятие воинской чести есть понятие отвлеченное. Иначе, впрочем, и быть не может, потому что так же смутно осознают это понятие и сами офицеры.

– А еще проще? – потребовал старшина, уже недовольно хмурясь.

– Можно еще проще. Три десятка рулонов туалетной бумаги. Четыре пятилитровых канистры дизельного топлива. Четырнадцать комплектов постельных принадлежностей… – Олег, кажется, собирался перечислять имущество части, беззастенчиво вывезенное Нефедовым за последние несколько дней, еще долго, но старшина поспешил перебить его.

– Ты чего, совсем охренел?! – моментально побагровев, выкрикнул Нефедов. – Наговариваешь, собака… Да еще при всех!

В строю в ответ на это «наговариваешь» послышался смех. Прыснули даже сержанты. Да и сам Нефедов, поняв, какую отмочил откровенную глупость, усмехнулся.

– Ну, ты наха-ал, Гуманоид… – проговорил он. – Офицеры, значит, воруют, а дедушки изгаляются… А еще у нас дороги плохие, правительство бюджет пилит и продукты генномодифицированные… Ну, а чего ж языком треплешь только? Имеешь факты, беги в штаб, пиши там жалобы. Или к прокурору сразу. Пусть в части проверку проведут, – добавил старшина таким тоном, что сразу стало ясно: он уверен – никакая проверка ничего криминального не покажет. Потому что никому это не надо, чтобы отыскали в части криминал. – Эх, и дурак ты… Думаешь, напугал? А вот что с тобой будет, после того, как ты кашу заваришь… вот это действительно страшно. Ты еще к особисту сбегай, донеси…

– А он уже и так бегает, – негромко заметил Бурыба за спиной старшины.

– Да ну? – обернулся к нему Нефедов.

– Точно, – сказал сержант. – Кто хотите, подтвердит.

– Далеко пойдет, – проговорил Нефедов, снова обернувшись к Олегу. – Выскочка, фискал, да еще говорит вона как по-умному и все за справедливость, да еще способности отличные у него и подготовка… Ох, далеко пойдет…

Кое-кто из новобранцев в строю снова засмеялся. Старшина одобрительно подмигнул одному такому весельчаку.

– Разрешите продолжить? – не обращая внимание на смех, произнес Трегрей.

Смех стал громче и гуще. Нефедов и сам хохотнул.

– Ну давай, – позволил он. – Чего еще скажешь?

– То, что офицеры позволяют старослужащим воспитывать за них новобранцев, как им, старослужащим, удобно и выгодно, не только гнусно, но и опасно, – сказал Олег. – Ведь в таком случае никто, ни офицеры, ни старослужащие, ответственности за свои деяния не чувствуют. А для некоторых новобранцев нагружения, прежде всего, психологические, весьма велики. Подвергать воспитуемых унижениям…

– Это называется не подвергать унижениям, – перебил его Нефедов, – а закалять характер.

– Кто-то и вправду закалится. А кто-то сломается. Надобно видеть грань – а это под силу лишь профессионалам, коими юноши, отслужившие немногим более полугода, явно не являются. А не то недалеко и до беды…

Нефедов, сплюнув, отмахнулся:

– Покаркай мне еще! Эх, жаль по году теперь только служат, – сказал он. – Мало того, что времени едва-едва хватает, чтобы солдат специальность освоил, так из некоторых еще и дурь не успевает выйти. Ну, ничего… Если постараться, то дурь-то и за год можно выбить… Рядовой Иванов! Упор лежа принять!

Олег упал на руки.

– Полста отжиманий, – приказал старшина. – Сержант, считай! Полста сделает, пусть еще полста выдаст. А потом еще. Пока силы позволяют… Считать, я имею в виду…

Старшина еще раз хохотнул и отправился восвояси.

* * *

В туалет Гусь не пошел. Выбрав местечко поукромней, он вытащил мобильник и набрал номер Глазова:

– Ага, это я, Алексей Максимыч, я… Вернулся Гуманоид-то. Ага, сразу ему объяснили, что к чему. Не, не брыкался, по-смирному себя вел. Конечно, опять влегкую придурь свою показал: мол, слово чести дворянина, я не я и корова не моя, и все такое… Дворянином все себя называет, идиот! Я вам говорил, это у него фишка такая. Но даже спорить не стал. Лыбился. То есть, улыбался, будто ему все по фиг. Я так понимаю, сломался он. Ну, не то чтобы совсем сломался, а серьезно призадумался. Только вот новая у него придурь обнаружилась: со старшиной схлестнулся по поводу воровства – смешно было, ей-богу…

Майор Глазов «на другом конце провода» оптимизма рядового Гусева не разделил.

– То, что Иванов сразу не пошел на открытый конфликт, не значит, что он смирился с таким отношением к себе, имей это в виду, – заговорил майор. – Так… Получается, теперь он выведен из коллектива, и его статус ему разъяснен. Хорошо… Слушай меня внимательно, Гусев. За поведением рядового Иванова вести наблюдение. И не более того. Травлю рядового Иванова не провоцировать. Чтобы никакого рукоприкладства, никаких больше эксцессов. Хватит с меня Каверина… Кстати, за Каверина я с тебя еще не спросил. А могу спросить…

Алексей Максимович выдержал многозначительную паузу, во время которой Гусь только сопел в трубку.

– Ну, надеюсь, ты все уяснил для себя, Гусев, – закончил Алексей Максимович. – Если еще одно ЧП в части будет по твоей вине, развеселая твоя жизнь закончится. А вот дело по два-два-восемь, наоборот, начнется. Понял?

– Понял, – буркнул Гусев. – А если это… товарищ майор… не по моей вине ЧП? Я ж за весь взвод ответственности нести не могу! А вы на меня все вешаете… Вон Мансур, после того как с Гуманоидом схлестнулся, сам не свой ходит. До того слова не вытянешь, а сейчас вообще не разговаривает ни с кем, молчит. Глазами жгет, прямо как кипятком. Тут дело ясное: он Гуманоиду простить не может, что тот так его перед всеми опарафинил. Эти джигиты такие, пока не отомстят, спать спокойно не будут. Случись чего – мне, что ли, отвечать?

– Ты за Разоева не беспокойся. Ты за себя беспокойся. Понял? Или нет?

– Ну, понял…

– Тогда – отбой связи.

«Козел, – подумал по адресу майора Гусь, отключившись. – Для него же стараешься, а он…»

На спортплощадку Гусев вернулся нескоро и в дурном настроении. Новобранцы под командованием беспощадного сержанта Бурыбы и ассистировавшего ему Кисы как раз подтягивались на турниках. Изобретательный сержант загонял на одну перекладину сразу по двое, причем подбирал пары так, что один из парней был физически хорошо подготовлен, а второй, соответственно, силой и сноровкой не отличался. Всего спортплощадка имела пять штук турниковых стоек, и две группы новобранцев сменяли друг друга через один-два подхода – таким образом, времени на отдых парням отводилось не более пары минут.

– Делай: раз! – покрикивал Бурыба. – Делай: два! И раз! И… Стоп! Зафиксироваться в верхнем положении. Держимся… Держимся… Ждем, пока остальные не подтянутся. Та-а-ак. Держимся. Ждем. Еще один дохляк остался. Опять Сомик, мать твою! Ну-ка, напрягись! Что ж ты, сука такая, товарищей подводишь?

– Не могу я больше!.. – рухнув вниз, просипел Женя. – Пальцы не сжимаются!..

– Держимся, держимся в верхнем положении! – невозмутимо продолжал младший сержант. – Команды «два» не было. Ждем, пока рядовой Сомидзе вскарабкается опять на турник и подтянется. Ждем.

Рядовой Сомик, хоть и вскарабкался на турник, но подтянуться так и не смог. С перекладин один за другим, как перезревшие осенние груши, валились новобранцы. Киса откровенно ржал. Смеялся и сержант Бурыба. А младший призыв осыпал несчастного Женю угрозами и ругательствами. Гуманоид, конечно, не угрожал Сомику и не ругался. Но и не пытался вступиться. Наблюдал, хмурясь. Словно и сам был очень недоволен, что Женя настолько слабосилен… Но даже такая комедия не подняла настроение рядовому Гусеву.

Вскоре Сане рассказали и про очередное «выступление» настырного Гуманоида перед старшиной. А перед построением на вечернюю поверку Саня Гусев получил еще одну возможность убедиться, что майор Глазов оказался прав: Гуманоид не «сломался». Пара дедов-рядовых послали вместо себя пятерку новобранцев на уборку территории; присутствовавший при этом Гуманоид, как ни в чем не бывало (будто и не был объявлен ему бойкот), подошел к парням и опять завел свое: мол, равные по званию равны, и все такое… Правда, никто Гуманоида подчеркнуто не заметил, и новобранцы послушно отправились пахать. Гусь внимательно и с интересом отследил реакцию Гуманоида: у того опять дернулся уголок рта, и между бровями легла острая морщинка. Но свару затевать Гуманоид не стал. Только качнул головой, словно что-то отметил про себя, и отошел в сторонку.

«Упертый какой тип…» – с досадой подумал тогда Саня.

А уж перед отбоем настроение Гуся испортилось окончательно. Когда сержанты выстроили новобранцев на «взлетке» на предмет инспекции чистоты обмундирования, обнаружилось, что рядовой Сомик в казарме отсутствует. Не было Жени ни в курилке, ни в туалете. Старослужащие, особенно сержанты, не на шутку взволновались. Сам же Гусь, вспомнив угрозу майора Глазова, и вовсе покрылся холодным потом.

* * *

В давнюю-давнюю пору уютного домашнего существования мысли о смерти нет-нет, да и толкались осторожненько в сознание Жени Сомика. Случалось, понятное дело, это редко; не чаще, чем, наверное, и у всех остальных людей, не подобравшихся еще к рубежу своего двадцатилетия. И как всем остальным, смерть представлялась Сомику чем-то бесконечно далеким, малопонятным и лично к нему никак не относящимся. Как, к примеру, невидимая невооруженным глазом планета Каллисто или, скажем, какая-нибудь Титания из школьного курса астрономии. Вроде бы существование ее, планеты, неоспоримо, и где-то там, в глубине космического пространства, она, несомненно, есть, и все об этом знают, но кому какое до нее дело в суетливой повседневной реальности?

А когда, в перерывах между сериалами, Сомик попадал на сюжеты теленовостей, в которых репортеры профессионально трагическими голосами рассказывали об очередном случае подросткового самоубийства, он отстраненно и без напряжения прикидывал: это ж каким надо быть ненормальным истериком, чтобы избрать такой способ решения проблем? Ведь прекратить себя – это всяко хуже, чем какие-то там насмешки в классе или какая-нибудь там неразделенная любовь. Тем более что от любой неприятности всегда можно где-нибудь укрыться и переждать, пока все не разрешится само собой. Когда-то Женя был в этом уверен…

До тех пор, пока не угодил в эту чудовищную, нескончаемо и тошнотворно грохочущую действительность, называемую срочной армейской службой… Сначала здесь было просто пугающе ново. Потом – тяжело, конечно, но все равно сносно. А последние три дня… совершенно невыносимо. Сомик никогда и предположить не мог, что существует бездна такого ужаса и что он когда-нибудь в эту бездну безвозвратно провалится. Имя этой бездне было безнадежность. Что бы он ни делал, как бы себя ни вел, как бы ни старался хоть что-то изменить – все было бессмысленно, все влекло за собою только очередные страдания. Он изо всех сил барахтался в черном омуте бездны, но его накрывало все новыми и новыми волнами безысходного мрака – и толкало, и тянуло все ниже и ниже… И не виделось ни вблизи, ни где-то вдалеке ничего хорошего, ничего даже хоть сколько-нибудь нормального; наоборот – разум Жени стонал и выл от понимания того, что дальше будет только хуже. Что делать? Как спастись? Побежать к командирам? Но ему ясно дали понять: попробует пожаловаться офицерам – и сразу всем станет известно о том, что произошло тогда… в провонявшей табачным перегаром курилке.