Не страшись урагана любви

— Ну, не беспокойся из-за этого.

— Я не беспокоюсь из-за этого, — сказала Лаки. — Я переживаю за нас.

В отеле, оказавшись в номере, она прильнула к нему, еще теснее, чем в машине.

— Мы не должны позволять им разрушить нас. Они сделают это, все они, если мы дадим им хоть полшанса. Я не могу защитить себя от «них». Но вместе мы, может, сумеем. Я немного пьяна. Мне здесь не нравится. Пожалуйста, давай уедем отсюда. Пожалуйста!

«Они», понял Грант, это почти каждый, каждый, кто хоть раз заработал доллар на другом человеке, каждый, кто хоть раз воткнул в другого штык, каждый, кто хоть раз потребовал верности от другого, каждый, кто хоть раз поддержал жизнь, или часть тела, или банковский счет, или самого себя за счет другого, просто почти каждый, другими словами, начиная с ее матери, ее подруг, учителей и школьных подруг, университетских профессоров и прочих, вплоть до Палаты представителей, Сената США, избирателей, особенно избирателей, кто знает? даже самого президента — если бы только о ней знал. Но тогда он не должен был узнать о ней, а? Как и все остальные. Все они знали, что она где-то существует. И можно продолжать и включить английских банкиров, коммунистический президиум, все армии в Европе, все церкви, Арабскую Лигу, Израильскую Армию, социальную структуру красных китайцев, и каждое завывающее племя в Африке. Плюс НААСП, Черные Мусульмане, Клан, Джон Уэйн и Общество Берча. Грант понял, потому что у него самого большую часть жизни было такое же чувство. И более пяти лет службы в ВМФ США и сражений за Демократию облегчили его.

Паранойя, мистер Аналитик? Ты любишь свою жизнь. Любишь свою миленькую задницу. Условие Современного Человека. И ты показываешь мне, мистер Аналитик, что человечество, о котором ты говоришь, не имеет ни потребности, ни необходимости разрушать, вплоть до малюсенького слова, и никогда не возражало против атомных бомб.

— Уедем, — сказал он. — Завтра же. Сразу утром. Обещаю. Идем в постель и дай мне обнять тебя.

Но они не уехали на следующее утро. И только по вине Гранта. Когда они довольно поздно встали, то выяснилось, что Дуг и Терри Септембер вернулись в отель, были в гостиной номера и уже завтракали. Старшему Хантуряну наскучило болтаться без девушки по частному раю сэра Джона, и он попросил отвезти его в город, они и привезли его.

— Это дерьмо долго ехало, — грубовато засмеялась Терри. — Я больше на тебя похожа, Лаки. Я бы лучше делала это только с одним парнем, который мне нравится. — Дуг просиял. Оба они все еще были наполовину пьяны и практически не спали.

— Ты когда-нибудь видела таких влюбленных? — спросил у нее Дуг.

— Ну, с тех пор, как я закончила высшую школу, нет, — засмеялась Терри. И именно от них Грант и Лаки узнали о пикнике, который сэр Джон запланировал на сегодня.

— Это местечко на западном побережье острова, знаете ли, — сказал Дуг, точно копируя королевский английский язык сэра Джона. У него всегда был прекрасный слух. — Место называется Негрил-Бей. Он не владеет им. Место принадлежит мелкому фермеру. Парень выращивает несколько папай и живет продажей кокосовых орехов. Платит за пляж несколько фунтов в год. Славный пляж. Огромный прекрасный риф напротив. Сэр Джон прихватит с собой специальную ромовую смесь, которую он делает, бутерброды, приготовит гамбургеры на маленькой каменной плите. Повеселимся. Полежим на солнышке.

Терри, конечно, должна была появиться на работе, как и другие девушки.

— Но мы освободимся после полудня. И мы заканчиваем завтра, а послезавтра улетаем. Думаю, было бы неплохо так закончить.

Должно было быть только четыре пары: Дуг, сэр Джон, Рон и «Домашний шпион».

Грант немедленно захотел поехать. Отчасти из-за того, что не хотел упускать случая изучить «огромный прекрасный риф» со взятым напрокат аквалангом, который ржавел в багажнике машины со дня приезда. А отчасти из-за того, что неожиданно ощутил сильное нежелание делать то, что ускорит его отъезд и поставит перед необходимостью вернуться в Ганадо-Бей и объясняться с Кэрол Эбернати по поводу его полета в Кингстон в «одиночестве». Он как-то сказал ей, что берет с собой свою «новую девушку», но тогда он этого вовсе не имел в виду и поэтому был вполне уверен, что она не поверила его словам. Чтобы избежать неприятностей, визгов и причитаний, он собирался сказать ей, что один отправляется в Кингстон, но он знал, что и это вызовет массу неприятностей. Господи, несмотря на все бездушные, эгоистичные и злобные вещи, которые она ему сделала за эти годы (и почти всем, включая Ханта), он все еще действовал так, будто был виноват перед ней, как будто он был проклятым, слабым, маленьким, флиртующим мужем. Обычный, немужественно маленький член клуба бизнесменов «Ротари». Снова образ: темная, одетая в мантилью фигура, все еще стоящая на ступенях собора с перстом указующим, указующим на огромные, обитые медными гвоздями мрачные дьявольские двери. Это было как раз то чувство, которое он испытывал, начиная все это проклятое ныряние, чтобы от него же избавиться.

Он сказал Лаки, как только Терри ушла, и они остались одни в спальной, чтобы одеться, что хочет поехать на пикник.

— Мне бы хотелось увидеть это негритянское место. Я читал о нем. И мне бы все-таки хотелось опробовать этот проклятый акваланг, из-за которого я сюда и приехал-то.

Она согласилась почти без споров, но снова как-то странно посмотрела на него.

— Мне, правда, здесь не нравится, — сказала она потом. — И я, правда, не знаю, почему. Просто такое ощущение. Какого-то ужаса, нависшего над нами. Чего-то страшного, что в любую секунду может с нами случиться.

— Это не из-за того, что тебе не понравился сэр Джон? — виновато спросил Грант.

— Нет, нет, правда. Мне он нравится. Он мне очень нравится…

— Очень? Так? Это правда? — ревниво сказал Грант.

— Не глупи. Мне и Дуг нравится. Он мне очень нравится. И эти девушки хорошие. Как ты говорил прошлым вечером. — Она в нерешительности остановилась. — Я просто не знаю, что со мной. Но что-то не так. И я боюсь.

Грант решил не отвечать на это, и когда они переоделись и снова вышли в гостиную, там они увидели Дуга.

— Иисусе, разве вы не похожи на парочку роз? — спросил он. — Вы похожи на рекламное объявление Великой индустрии американских любовных песен. Прямо из «Мак-Коллз». Боже, клянусь, когда я вижу вас, то думаю, что сам должен снова влюбиться. А я-то считал, что навсегда покончил с этими дерьмовыми мыслями.

Он поднял большую руку, поскреб курчавую голову и зашагал по комнате.

— Что вы думаете об этой Терри? Под этим фасадом скрывается настоящая славная девчушка. И без всякого дерьма напуганная, как и все мы, мне кажется. — Он глянул на них. — А?

— Я думаю, она прекрасная девушка, — сказал Грант.

— Ладно. Все равно мы со всеми ними встретимся в «Пещере Доктора», выпьем пива в 15.15 и заберем ее оттуда, — он с темпераментным восторгом ухмыльнулся.

До Негрил-Бей было сорок восемь миль. Но дорога отняла полтора часа, потому что она, и без того плохая, шла вдоль самой кромки моря, огибая каждую бухточку. Дуг и Терри ехали с Грантом и Лаки, а «Домашний шпион» со своей манекенщицей ехал с сэром Джоном. Дуг и Терри только обнимались на заднем сиденьи и пили пиво, которое Грант вез на пикник. Когда они догнали машину сэра Джона и поехали за ней по песку под густыми зарослями папайи и кокосовых пальм, то Грант увидел, что «Домашний шпион» и его девушка делали почти то же самое.

Когда они проехали крошечный домик, стоящий на сваях в тени песчаной рощицы, вышел «фермер». Сэр Джон остановился, вышел и, возвышаясь едва ли не вдвое над крохотным негром, пошел за ним, целых пять минут выслушивая улыбающегося «фермера», в какой-то момент он положил руку на плечо маленького человека, и в ней скользнуло нечто, что могло быть только банкнотой. Грант, бесстрастно сидя за рулем второй машины, хотел, чтобы все это шло побыстрее, и размышлял, сколько ненависти может таиться под улыбающейся внешностью маленького негра. И если ее не было (в чем Грант не мог быть полностью убежден), то какая-нибудь организация типа «КОРЕ» или «НААСП» или их какой-нибудь ямайский эквивалент до чертиков бы завелись, чтобы возбудить ее, и именно так, возможно. Один негр не может быть счастлив, пока не счастливы все. Одно человеческое существо не может быть счастливо, пока не счастливы все. Может быть. На какое-то мгновение он ощутил острую, режущую зависть к крошечному негру с его рощицей хлебных деревьев, папайи, кокосовых пальм, его ветхим домикам на сваях, где зимой не нужна плита, а только защита от дождя, и его двориком из ослепительно сверкающего моря, которое, как слышал Грант из машины, мягко терлось о глубокое песчаное побережье. Чего еще можно желать от жизни? И в этот момент Грант спокойно отдал бы все за это — цвет и прочее, при условии, конечно, чтобы Лаки была с ним, неожиданно для себя добавил он. Но тогда, сказала другая часть его сознания, пожалуйста, но если бы вы вдвоем жили здесь, вы бы за год спились бы. Грант когда-то делал спиртное на побережье Тихого океана, впрыскивая сахар в кокосовые орехи и выставляя их на солнце. Сэр Джон, прекрасно проведя время, наконец-то вернулся, и когда они въезжали, Грант увидел четыре пары больших белых глаз, уставившихся на него из тусклых окон, и из-за темноты казалось, что у них нет лиц.

— Какого черта так долго? — спросил он у Брейса, когда вышел.

— А-а, — на лошадином лице Брейса появилась улыбка. — Нужно их подбадривать, знаете ли. Время от времени.

— Но о чем он так долго говорил?

— А! О каких-то страховых полисах, которые он хочет купить.

Грант никогда в жизни не видел такого ослепительного солнечного света, даже в тропической части Тихого океана. Он казался по меньшей мере в два раза ярче, чем в Ганадо или Монтего-Бей, и он был таким ярким, таким жарким, таким белым, что все, находящееся на свету, вне зависимости от своего цвета, стало ослепительно белым, а все вещи в тени стали почти черными. Понадобилось время, чтобы ослепленные, обожженные глаза вообще смогли различать цвета. Этот сверхяркий свет возникал, как объяснял сэр Джон, из-за того, что западная часть острова, в отличие от всего острова, лежала вне того, что он назвал «облачной трассой», и поэтому никогда не затенялась облаками. Он смог доказать это, указав на длинную белую череду больших облаков над морем, безмятежно плывущих к северо-западу в направлении островов Кеймена, как флотилия больших белых кораблей в кильватерной колонне. Гранту было трудно поверить этому, но вид на небе, казалось, подтверждал мысль сэра Джона: каждое облако над островом тянулось к длинной линии в направлении северо-запада, а по обе стороны от этой довольно четкой линии небо было абсолютно чистым.

Под этим палящим светом располагалась маленькая комната без крыши, сделанная из пальмовых стволов, где девушки переодевались и болтали между собой. На пляже под солнечным пламенем было тихо, как в могиле, и Грант, обжигая босые ноги, неожиданно подумал о чувстве, разлитом, казалось, в самом воздухе и отличающем эти дни от остальных. Море лизало песок почти бесшумно. К тому времени, когда мужчины переоделись, сэр Джон откупорил ром и пиво в багажнике машины.

То ли из-за солнца, то ли из-за воды, то ли из-за ромовой смеси, то ли из-за всего вместе взятого они чуть ли не мертвецки напились за двадцать минут. Ромовая смесь, гордо хвастался сэр Джон, держась за дверцу автомобиля и глядя слегка остекленевшими глазами на свою пеструю команду, включает в себя пять сортов рома, лимонный сок и немного патоки. Она даже теплая хороша, утверждал он, хотя и привез с собой массу льда. Как бы там ни было, но эффект под этим неподвижным горячим солнцем был такой, будто тебя ударили по скуле раскаленным молотом. Из этого состояния до купания нагишом был коротенький шаг.

На этот раз во всем этом было нечто любопытно невинное и детское. Как будто детишки занялись чем-то плохим, и они инстинктивно это знали, но они знали и то, что старшие подумают, что это плохо, и будут шокированы. На этот раз лидерами стали Дуг и Терри, а когда они сбросили купальники и поплыли, к ним со смехом присоединились «Домашний шпион» с девушкой. Когда сэр Джон и его манекенщица тоже ушли, Грант глянул на Лаки.

Они сидели со стаканами за круглым столиком в тени большого дерева, где была построена и плита. Лаки, уже довольно пьяная, что она уже доказала, едва не упав в воду, встала и начала снимать купальник.

— Нет! — с болью прошептал Грант. — Нет! Не надо!

Она смутно и слегка смущенно усмехнулась.

— Ты хочешь, чтобы я это сделала, — выкрикнула она. — Я знаю. Я чувствую. Это видно по твоему лицу.

— Правда, — сказал Грант. — Да. — У него перехватило дыхание. — Но не надо. Это слишком больно.

— Цыпленок, — сказала Лаки. — И я хочу это сделать, — решительно добавила она. — Я правда хочу. По правде, мне очень хочется.

— Ладно, согласен. Я цыпленок. Но я прошу тебя, не надо.

Не отвечая, Лаки снова натянула тесемку на белую полоску на плече, села и взяла стакан.

Группа временных нудистов, смеясь и плескаясь, поплавала немного и, встав по пояс в воде, начала брызгаться. Группа ямайцев в купальных костюмах с тремя голыми ребятишками, улыбаясь, прошла по пляжу.

— Они просто играют, — сказал Грант. — Веселятся. Не понимаешь? — Он кивнул в сторону улыбающихся ямайцев.

— Знаю, — ответила Лаки. — Я знаю. Ты смешной. Ты очень смешной. Это слишком больно, сказал ты. Но ты все равно хочешь, чтобы я это сделала. Все равно хочешь.

Грант промолчал. Возня в воде закончилась, и Дуг с Терри вышли на песок. Стоя перед ними лицом, Дуг глядел на дом маленького негра в двадцати ярдах от кромки моря, потом повернулся и растянулся на одеяле рядом с Терри. Остальные четверо вскоре уселись неподалеку от них. Из-за отсутствия видимой границы между попками манекенщиц и спиной было ясно, что они много купаются и загорают обнаженными. Ни у одного из мужчин, как заметил Грант, эрекции не наступило. У него тоже. Достаточно любопытно.

Лаки вдруг встала и пошла в воду. Она проплыла немного так, что видна была одна голова. Когда Грант смотрел на нее, она, кажется, перевернулась в воде, а потом неожиданно встала, подняв руки над головой в классической балетной позе. Купальник она сняла и была полностью обнаженной. Вода, как показалось, медленно стекала с нее, и она предстала во всей своей великолепной чувственности, славная белая грудь и покатые круглые бедра заставляли других, более худых девушек выглядеть механистичными и асексуальными. С поднятыми руками и стоя почти по колено в воде, она сделала серию классических баллоне фуэте, настоящий па де бурре, и все это сделала красиво. Это было движение, в котором одна нога занимает строго перпендикулярное положение по отношению к опорной ноге перед маленьким прыжком, и создавалось впечатление, что пах полностью раскрывается, и она должна была выбрать это движение сознательно. На берегу все замерли во время па де бурре. Волосы цвета шампанского были сухими и разметались в воздухе, как белое золото. Потом она повернулась, снова нырнула в воду, где был ее купальник, оставив на поверхности одну голову.

На пляже раздался взрыв аплодисментов и криков.

Когда она шла к Гранту, лицо у нее смеялось и пылало. Взяв его за руку, она поцеловала его в губы.

— Ты не злишься?

— Злишься! Господи, ты прекрасна! Господи, я тебя люблю! Это было прекрасно!

— Немного разогрело тебя?

— Разогрело! Погоди, пока мы доберемся домой.

И все же, где-то в глубине души он сердился на нее. Но в то же время, он никогда в жизни не был так возбужден сексуально; жар был настолько силен, что он испугался, как бы не расплавились уши, не вспыхнули волосы. Иногда она, кажется, лучше его понимала, чем он сам.

На своем одеяле сэр Джон Брейс распрямил свой длинный тощий голый остов, встал и слегка печально улыбнулся всеми зубами:

— Ну, я думаю, что не должен заниматься приготовлением пищи в таком виде, — и надел трусы. Постепенно все тоже натянули купальники, и все кончилось.

Но это все же не был конец пикника или конец питья. Даже восхитительные гамбургеры и мясо, которые сэр Джон приготовил на углях, не смогли их протрезвить после ромовой смеси. С колоссальным напряжением, саморазрушительным, но неостановимым желанием, причину которого Грант не смог понять или вычислить, сэр Джон черпал и черпал смесь из, казалось, неистощимых запасов.

«Чудесный большой риф» оказался блефом. Когда Грант в маске и с трубкой приплыл к нему, то обнаружил несколько маленьких коралловых голов высотой три фута и на глубине всего шести футов. Несколько сержант-майоров и несколько крошечных цветных рыбок. Как ныряльщик, даже как ныряльщик с трубкой, сэр Джон явно принадлежал к любителям самого низшего ранга. Так что акваланг так и остался в багажнике. Да и кроме того, он был слишком пьян для серьезного погружения. Он был слишком пьян для всего. А затем, когда вспомнил о Кэрол Эбернати, то выпил еще.

Солнце было столь жарким и так их палило, что через пару часов они почувствовали себя прожаренными — не обгоревшими на солнце, а прожаренными, как хлебцы. В какой-то момент Грант заснул на одеяле в тени дерева, обняв Лаки, и у него повторился кошмар. Снова он выстрелил в ту же рыбу и пошел за ней в пещеру. Снова гордость не позволяла ему бросить ружье, рукоятка которого так больно врезалась в руку. Поверхность манила к себе. Но вот из груди вырвались последние остатки воздуха, и он смотрел, как большие пузыри мчатся к мерцающему, переливающемуся живому серебру границы между водой и небом. Последний выдох. Он проснулся от собственного крика.

— Что с тобой? — спросила Лаки.

— Дурной сон. Вот и все.

— Что за дурной сон?

— Ничего особенного. Приснилось, что я застрелил большую рыбу и не смог ее вытянуть, но не бросал ружья. Меня утянуло. — Он неожиданно засмеялся. — Мне уже это снилось.

— Господи! — Лаки странно посмотрела на него. — Если это вызывает такие кошмары, зачем этим заниматься?

— Зачем, — бесстрастно, как эхо, откликнулся Грант. И ощутил раздражение. — Я не собираюсь сделать это моей профессией. Я не собираюсь заниматься этим всю свою жизнь. Просто хочу изучить, вот и все.

Затем, вспомнив о Кэрол Эбернати, он взял еще один стакан смеси.

Это проявилось на обратном пути.

Все они, ощущая ломоту во всем теле, тронулись в путь перед закатом, и в первом же городишке Грант врезался в островок безопасности. Левое переднее колесо подпрыгнуло, и их подбросило, но без особого ущерба. Толчок был достаточно силен и разбудил спавших в обнимку на заднем сиденьи Дуга и Терри. Узнав, в чем дело, Дуг хрипло расхохотался.

Лаки подождала, пока они снова не заснули.

— Я и вправду не знаю, что с тобой, но что-то есть. Со всеми вами. Что-то ужасное нависает над всеми нами, и я боюсь. Ты должен увезти меня отсюда, от этих людей. Мы просто должны уехать, Рон!

— Ты права, — ответил он. — Абсолютно права. Уедем. С другой стороны, это могло бы случиться с каждым. Какого черта они поставили этот проклятый островок безопасности в таком месте, в крошечном городишке?

Но скорость он снизил. Сэр Джон, пьяный в лучшем случае, как и Грант, ушел на несколько миль вперед. Но Гранту было плевать. К тому времени, когда подъехали к Монтего-Бей, он отрезвел от бутылки пива, открытой Лаки. «Господи Иисусе, ну и смесь!» — сказал он, въезжая в город. Перекусив лишь бутербродом и быстро упаковав то малое, что у них было, они сразу же уехали в Ганадо-Бей.

Дуг с ними не поехал. Улыбаясь Терри Септембер, он сказал, что решил побыть здесь, пока девушки не закончат работу. Может быть, Терри останется еще на пару дней.

Так что ночную поездку они совершили вдвоем.

18

У нее никогда раньше не было такой дикой сумасшедшей ночной поездки. Машина мчалась между морем и горами так, будто они и вправду собирались взлететь. На всем лежал странный привкус похмелья. Единственное, что отдаленно напоминало это в ее опыте, это сумасшедшая ночь в Калифорнии несколько лет тому назад, когда она едва не наехала на Бадди Ландсбаума на его же машине. В тот раз они все тоже были пьяны, Конечно, они с Роном сейчас трезвее. Но они протрезвели, и возникли обезвоженная, перенапряженная усталость и внутреннее покачивание. Эта ромовая смесь сэра Джона давала тот же искаженный, странный, жуткий результат, как будто ты все еще перепил.

Большую часть пути она полулежала в уголке переднего сиденья, притворяясь спящей. Так ей не нужно было разговаривать с Грантом.

Она узнала теперь о нем нечто, чего не знала раньше. Она не знала точно, что именно, но знала, что теперь это знает. И знала, что знает, как это использовать. Он, в конце концов, не неуязвим. И она подумала, что когда-нибудь заставит его заплатить.

Заплатить за все. За то, что он вот так оставил ее в Нью-Йорке, за то, что вытянул из нее это глупое купание нагишом, ошеломив и смутив ее сегодня, за то, что привез ее сюда на этот нелепый пьяный уик-энд с кучей больных, страшных пьяниц. Заставит его заплатить прежде всего за то, что он заставил ее влюбиться в него. Вот за это она заставит его платить больше всего. Впервые с тех пор, как они встретились, Лаки вновь ощутила себя сильной и уверенной. И она знала, что может заставить его жениться на ней. Вдобавок. Нет вопросов. Проще пареной репы. Она может заставить его делать все, что угодно.

И в то же время она ощущала свою любовь к нему больше, чем раньше, и с большей нежностью. Бедный слюнтяй. Бедный раб. Ей всегда хотелось иметь раба. После сегодняшнего дня она чувствовала себя твердой и резкой, даже завоевательницей, и в то же время она сильно его жалела. Как можно уважать своего раба?

Вот он сидит рядом, за рулем, прочный, как любая скала, зависимый как любая гибралтарская страховая компания, лицо тускло освещено приборным щитком и ни малейшего представления о том, что она ему приготовила. Она еще больше любила его. Он верит во что-то. Идиот. Или думает, что верит. Хотя и заявляет, что он циник. О, обидит она его.

Он, возможно, был самым лучшим водителем, с которым она ездила, кроме, наверное, папочки. Она узнала об этом в поездке во Флориду. И сейчас он гнал большую, взятую напрокат машину по неровной дороге; так же, как опытный всадник, полностью ее контролируя, резко посылая вперед, но не переходя ни границ ее возможностей, ни предела безопасности. Да, она бы заставила его платить.

А затем это настроение рассеялось. Он настаивал на этой скорости, чтобы не заснуть, сказал он, хотя было холодно. Она укрылась пальто. Под тоненьким серпиком луны, который, казалось, все затемнял, а не освещал, океан тускло светился слева, темная мощная потенциальная опасность, а справа угрожали черные гробы заросших холмов и шумящие черные поля двенадцатифутового тростника. Время от времени они проносились мимо групп домиков, где обитали руки, обрабатывающие эти поля, почти всегда неосвещенные, и слышали там гитарный перезвон; до ушей доносились глухие разговоры, густой черный смех. Раз или два в свете фар появлялись черные люди, размахивающие мачете и что-то кричащие. Похоже, будто опустившаяся ночь освободила примитивность, джунгли, Африку из того, что при дневном свете было всего лишь вежливо бормочущими фигурами. Все городки по пути мертвецки спали. Лаки казалось, что только яркое двойное пятно от фар, бегущее перед ними, удерживало абсолютный примитивизм, первобытность от того, чтобы поглотить их, удерживало цивилизацию в живых. Она ощутила ужас при мысли, что пятно может погаснуть. Там, в Голливуде, то, что произошло, происходило все-таки в цивилизованном окружении. Без сна ни в одном глазу, укутавшись в теплое верблюжье пальто, она украдкой глянула на Гранта, и сознание погрузилось в пряную роскошь тайных воспоминаний.

Бадди пригласил ее и Лесли полететь с ним на Западное Побережье, где он должен был встретиться с Доном Селтом насчет фильма, который они хотели вместе делать в Канаде. Да, Дон Селт! Именно он ставит новую пьесу Рона! Она тогда около двух недель трахала Бадди. Да, трахала его, сознательно повторила она, сознавая, что Грант думает, что она спит, и не может знать, о чем она думает. Тогда им обеим, в то время, это казалось шалостью. Но когда они туда прилетели, все быстро полетело к чертям. Она знала, что Бадди скуп. Но только поехав с ним на две недели, она поняла, что представления не имела, насколько он скуп. Это немедленно проявилось на Побережье. Но если было что-то, чего она не переносила, так это как раз скупость.

Сначала он сэкономил, поместив их в какой-то дешевый маленький мотель на шоссе, никуда не ведущем. Денег, которые он им дал, едва хватало на завтрак гамбургерами, но уже добраться до города они могли только на автобусе. Потом он взял напрокат большой лимузин с шофером и исчез. Большая машина, пояснил он, необходима для бизнеса. А после этого они видели его только по вечерам. Ужинали они, естественно, только по приглашениям. У Бадди там было много-много друзей. И, конечно же, такими же были и вечеринки, на которые он их возил, — по приглашению. Дон Селт, конечно, всегда был с ними, довольно тепло и сентиментально пытаясь заполучить Лесли, у которой не было ни малейшего желания. Обе девушки знали, что Дон Селт на самом деле хочет Лаки, они это обсуждали и смеялись.

Однажды вечером Бадди повез их к Клинтону Эптону после обеда с обильной выпивкой. Клинт Эптон для своего поколения был таким же большим драматургом, как Рон Грант для своего. В последние годы он писал мало пьес, они всегда проваливались, но зато он очень много работал в кино, большей частью занимаясь спасением плохих сценариев, за что получал фантастические деньги. У него был огромный, невероятно дорогой дом, фантастическая коллекция пластинок для одной из самых фантастических в мире по качеству систем, бесценная коллекция Клее, Кандинского и подобных, дом был украшен подлинными вещами времен Реставрации. И он все это показывал обеим девушкам, особенно Лаки. Все, вплоть до малейшей вещи. И вскоре стало ясно, что Бадди самым чудесным, самым вежливейшим из возможных, конечно, способов предлагает Лаки Клинту Эптону, который, со своей стороны, берет ее. Позднее выяснилось, что у Бадди и Дона Селта были проблемы с их канадским сценарием. Они хотели, чтобы Эптон поработал над ним.

Сначала она не могла в это поверить. Не ее. Может быть, Хорн Йорк или других подобных ей девушек, которых она знала. Но не ее. Так что она все смеялась, шутила и флиртовала, все более смущаясь, и шутила все хуже. Когда она все-таки поверила, то тут же ушла. И ушла не тихо. Конечно, к тому времени она крепко напилась. Как и все остальные. Она бросила свой бокал в Эптона, успевшего пригнуться, так что он разбился вдребезги о большой камин, а потом встала и побежала к машине. К счастью, шофер где-то болтался у прислуги, в чем она была вполне уверена. Пока она разбиралась с управлением незнакомой машины, мужчины выбежали из дома. Они пытались ее остановить, Бадди и Дон стали на дороге в свете фар. Она погнала машину прямо на них по длинной, дорогой, украшенной цветами и кустами дорожке, и Селт, стоявший чуть дальше, успел отступить, а Бадди спасся только тем, что выставил вперед руки, уперся в фары и радиатор и полетел головой в кусты. Господи, как он смешно выглядел, последними исчезли в кустах сверкнувшие в свете фар подметки. Тогда ей было все равно, убила она его или нет. Позднее, конечно, она была счастлива узнать, что он жив. Но была задета ее гордость. А никто не мог задеть ее гордость дважды.

Она примчалась в мотель и поставила машину на стоянку. Вскоре, как она и думала, приехали остальные. В большой машине Эптона, хотя его самого с ними не было. Бадди, Дон, шофер и с ними Лесли, непрерывно взрывавшаяся от смеха. Белый вечерний пиджак Бадди весь был в земле, и он все время грязным платком вытирал кровоточащие ссадины на лице.

Она так и не знала, сделала ли она это просто ради Лесли или нет. Она так не думала. Но все же менее искренне надеялась, что так это и было.

Как бы там ни было, когда Бадди как-то по-овечьи начал протестовать, она презрительно уставилась на него и повернулась к Дону. «Вы не против увезти меня?» — спросила она. «Куда?» — тихо спросил Дон. «Куда, как вы думаете? Так поздно уже все закрыто. К вам», — ответила она. Через мгновение Бадди полузадушенно вскрикнул. «Ну…» — сказал Дон и глянул на Бадди. «Ну, в чем дело? — сказала она. — Едем? Да или нет?» — «Ну, да», — так же тихо ответил Дон. Не произнеся ни слова, она пошла и села в его машину, которую он оставил здесь еще до поездки к Клинту Эптону. Дон сел чуть позднее, а она уставилась из окна на Бадди. Бадди ничего не сказал. Он воспринял все вполне хорошо, кроме того, что под огорчением, стыдом, даже немужественностью на его лице явно проглядывало выражение болезненного, удрученного удовольствия, извращенного наслаждения от того, что она с ним делала. Все они наслаждались этим. Она сама наслаждалась. Только Лесли была шокирована. «Пока! — нежно сказала она, пока Дон разворачивал машину. — Увидимся!»

Мужчины! — презрительно подумала она тогда, глядя на Дона за рулем. Мужчины! — презрительно думала она сейчас, чуть приоткрыв глаза, чтобы увидеть едва освещенное лицо Гранта.

По-настоящему он был не так уж и плох в постели. Если у природы есть время преодолеть внутреннюю неловкость. Она помогла времени, оставаясь спокойной и ответственной, сидя в кресле и чувствуя себя, как дома. Единственная жестокость, которую она допустила, — это отказ от его предложения выпить. Она не собиралась бывать у него еще, и он, кажется, чувствовал это, когда кашлял и суетился вокруг. Когда он наконец-то подобрался сбоку, сел и поцеловал ее, она вернула поцелуй. Но утром она встала и ушла до тех пор, пока Селт, который спозаранку должен был быть на студии, еще и не начал просыпаться. Мужчины!

Мужчины! — она вспомнила, что думала так, о! много раз, — Господи, как они все мне отвратительны. Пара сисек и дырка между ног — вот и все, что им нужно. Единственным по-настоящему достойным мужчиной с настоящим достоинством был только папочка.

Но как раз после этого случая она впервые по-настоящему задумалась о себе. Она не могла быть настоящей шлюхой или могла? Господи, если окажется, что так? В отеле Лесли встретила ее словами: «Господи! Ты по-настоящему заставила его расплатиться, милочка!» — произнесенными наполовину испуганным, благоговейным, восхищенным голосом. Бадди, как выяснилось, пару раз всплакнул между выпитыми стаканами, а затем попытался залезть в мешок к Лесли, конечно, безуспешно. Лаки слушала. Пытаясь спасти свою гордость, сохранить хоть ее, все еще с ледяным чувством она импульсивно позвонила Клинту Эптону.