Не страшись урагана любви

— Не тот?

— Я думаю, Дуг на тебя плохо действует, — сказала Лаки. — Как только ты рядом с ним, что-то в тебе изменяется, ты становишься другим человеком. Подлее, злее, более жестоким. Как будто…

— А, это сучий комик, — проворчал Грант. — Он не имел права затевать все это дерьмо. Они думают, что все могут.

— Я не это имею в виду…

— Надо было трахнуть по его башке, — сказал Грант, — вот что мне надо было сделать.

— Ну вот, видишь? Вот что я имею в виду…

— Все они фальшивки. Вся их профессия — фальшивка. Все — фальшивка. Все во всем мире — фальшивка. Все и вся — фальшивка. Никто не говорит правды. Кроме меня. Кроме меня и тебя, как говорил Квакер, и я сомневаюсь в тебе. — Он неожиданно разозлился, но должен был остановиться, чтобы перевести дух.

— Может быть, и так, — сказала Лаки. — Но это не твое дело — расхаживать и всех поправлять. Тебе не приходило в голову, как ты меня смущаешь?

— Какого черта? — спросил Грант. — Какого черта?

— Чего ты хочешь, выставляясь перед Дугом? — спросила она. — Чтобы он тобой восхищался? Всякий раз, когда ты с ним, ты изменяешься. Как будто… Как будто он намеренно решил изменить тебя, чтобы управлять тобой.

Грант неожиданно любезно и печально кивнул.

— Правда, он бы хотел. Он, черт возьми, хотел бы. Но далеко ему. Далеко, чтобы мною управлять. Никогда. Он у меня на крючке.

— Я бы так не сказала.

— Ну, ты все равно не какая-нибудь проклятая святоша.

Она уставилась на него.

— Я тебя не понимаю. Правда. В Нью-Йорке ты был мягким, нежным и добрым. И понимающим.

— Не всегда, — тихо сказал Грант.

— Что тебя гложет?

Грант сначала изумился, потом озверел.

— Что меня гложет? Ты хочешь знать, что меня гложет? Я тебе скажу, что меня гложет. Я умру. Когда-нибудь. Вот что меня гложет. Я умру. Я. И никто в этом сраном мире не даст ломаного гроша за это. Вот что меня гложет. Даже ты. Я смог бы завтра же жениться на тебе и перекинуться на следующий день, а в течение года ты бы вышла за кого-то другого и была бы так же счастлива. Потому что ты не можешь быть без любовника больше пятнадцати минут. Любой больше меня. Вот правда. Вот правда обо всем. Обо всех. И все это дерьмо о любви, заботе и единстве, все это дерьмо собачье. Но только люди не признаются. Они притворяются, что это не так, так что они могут и дальше жить со своим ужасом. Они творят историйки. Когда они их записывают, они называют это Историей. Ты хочешь знать, что меня гложет? Вот что меня гложет. И… все, что… я… хочу… просто однажды, только разок заставить их признать это, пусть хоть на пятнадцать минут. Театр, заполненный людьми, на половине третьего действия.

В середине его страстной декламации Лаки начала тихо всхлипывать, а когда он замолчал, она сказала:

— О, ты ужасен. Откуда я знаю, влюблюсь ли я еще в кого-нибудь? Я знаю, что сейчас люблю тебя. Откуда я знаю, выйду ли за кого-то другого? Я точно не вышла бы за кого-то, такого, как ты! И я вовсе не так уж чертовски убеждена, что хочу вот сейчас за тебя.

— О'кей, — сказал Грант, снова неожиданно дружелюбно, как человек, который только что освободился от серьезного запора, — тогда поедем в Кингстон и хорошо отдохнем там, а об остальном подумаем позже. — Он глубоко вздохнул, и во вздохе была какая-то удовлетворенность собой по той или иной причине. Он отклонился назад и взглянул на небо.

— Иди сюда, — сказал он через секунду совершенно другим, напряженным голосом. — Давай сюда! Погляди на это. Давай, смотри! — Она вышла из машины и встала рядом. Плечом к плечу. Маленькая красивая головка как раз наклонялась к его уху, когда он снова заговорил. Над ними в ночном небе от края и до края мерцали и сверкали миллионы звезд. — Разве это не самое леденящее, замораживающее, устрашающее в жизни? Неужели ты думаешь, что хоть одной из них не насрать, жили ты или я или умерли уже?

— Не знаю, — тихо ответила Лаки. — Думаю, да. Я вот что тебе скажу. Уж мне-то точно плевать на них.

И именно в этот момент, когда он нежно поцеловал ее, из ночного клуба вывалилась остальная компания и; начала их искать.

Конечно, все они поехали на виллу к сэру Джону. И, конечно, неизбежно, без сомнений, все пришли к купанию нагишом в бассейне с подводными фонарями. И вправду «домашний шпион», который сегодня в своем отеле все слышал о вчерашней вечеринке, сопел, как дикий бык, чтобы поскорее началось Шоу. Конечно, оно началось не сразу, сначала была холодная индейка, и для первого акта все благопристойно надели плавки и бикини в раздельных раздевалках, но наконец пришел момент, когда одна из манекенщиц пожаловалась на тесноту всяких купальников, даже бикини, и, выскользнув из этих двух носовых платочков, швырнула их на край бассейна. Это был сигнал. И именно тогда Лаки взбунтовалась.

Во-первых, она была не в бикини, а в закрытом купальнике олимпийского типа из тонкого двойного нейлона. Она сказала, что в бикини фигура у нее слегка пышновата. Она в одиночестве медленно и лениво четыре-пять раз переплыла бассейн, и было видно, что вообще она плавает мало, а затем вскарабкалась на край бассейна и села, подтянув одну ногу вверх и опершись щекой о колено и задумчиво (и вовсе не счастливо) глядела, как будто заранее точно знала, что произойдет. Грант плавал вокруг нее, нырял и плескался, наслаждаясь теперь уже по-странному любительским плаванием без ласт и маски и иногда целуя ее опущенную в воду ногу. Но когда первая манекенщица сбросила бикини, она вытащила ногу из воды, встала и пошла к мелкому концу бассейна, ближнему от дома, и села в одно из плетеных кресел в темноте. Грант пошел за ней.

— Эй! В чем дело?

Она свернулась в кресле малюсеньким клубочком, как зародыш.

— Может быть, я не знаю твоих вкусов, — сказала она тихо, — может быть, мы все-таки недостаточно знаем друга друга, но я не участвую в оргиях.

— Эй! Эй! Погоди!

— Когда я говорила тебе, что спала с четырьмястами мужчинами, это была более или менее округленная цифра, а может, и точная. Но я никогда не спала втроем или в группах. Без оргий.

— О, ладно, — запротестовал Грант. — Это не оргия. У каждого своя пара. Кроме Хантуряна. Но мне все равно, если ты не…

— Ты хочешь, чтобы я сняла купальник и эти мужчины увидели бы меня голой?

— Ну, нет, — быстро сказал Грант. — Конечно, нет. — Строго говоря, это было неправдой, немедленно сообразил он, но это была только наполовину ложь. Было какое-то перехватывающее дыхание предвкушение, что она это сделает, но сама мысль об этом тут же вызвала острый болезненный спазм. С еще большей болью он подумал обо всех ее «Четырехстах Мужчинах». Она могла бы быть более осмотрительной в рассказе о них. Ему хотелось бы выбить дерьмо из всех них.

— Но ты же все время знал, что здесь будет, а?

— Я не думал об этом, — неубедительно сказал Грант, хотя это была чистейшая правда.

— Но ты же слышал, как Дуг рассказывал мне в машине, что вы все делали вчера вечером, — настаивала Лаки.

— Я просто не думал об этом, — настаивал и он. Но несмотря на это, он достаточно знал, чтобы это знать, и был достаточно честен перед собой, чтобы признать, что он должен был подумать об этом. Единственное, что важно, это — предпочел бы он ее участие или нет в купании. Ладно, есть в этом какое-то самооправдание. — Слушай, какого черта? — сказал он.

Глаза Лаки опасно вспыхнули.

— Слушай ты. И поверь мне! Если ты хочешь, я сделаю. Только скажи! И если я сделаю, ты будешь самым ревнивым маленьким джентльменом, который когда-либо существовал. Я могу тебе это пообещать.

— Конечно, нет, — спокойно сказал Грант. Это было фальшивое спокойствие, в ушах звенело. — Абсолютно нет. Ясно, нет. Слушай, мы ничего не обязаны делать. Мы можем просто здесь посидеть. Или, если хочешь, давай поедем…

Но как раз в этот момент к ним подошла в бикини девушка Дуга, Терри Септембер, выйдя из маленькой комнаты для девушек, и прервала их.

— Эй! А почему вы не веселитесь?

— Спасибо, нет, — холодно сказала Лаки.

— О, не надо, — раздраженно ответила Терри. — Я тебя знала в Нью-Йорке, милая. Ты повсюду бывала. Почему бы тебе не расслабиться немного. — Затем она, улыбаясь, села на поручень кресла и дружелюбно обняла девушку. Лаки, как будто прикосновение обожгло ее, вскочила и, всхлипывая, убежала в дом.

— Я не шлюха! Я не шлюха!

Грант часто слышал от нее эти слова. Никто ничего не заметил, все было сделано тихо. Только, конечно Терри.

— Эй! Что я такого сказала? — пожаловалась она.

— Ничего. Все в порядке, — сказал Грант. — Забудь. Я пойду за ней. Она просто устала от перелета. — И он быстро ушел.

Он отыскал ее в одной из спален. Она забежала в гардеробную, закрыла дверь и забилась в угол на полу, под висящей одеждой.

— Дорогая, дорогая! Ну-ну. Не плачь, не плачь. — Слова были неважны, поскольку он произносил их как можно мягче. Она была похожа на раненое животное. Наконец он заставил ее встать и вывел в спальню, где они присели на кровать, он обнял ее и она, наконец, перестала плакать.

— Ты сучий сын, — сказала она, вытирая покрасневшие глаза и всхлипывая. Грант дал ей полотенце. — Ты не имеешь права так со мной обращаться. Я ничего такого не сделала, что дало бы тебе право так со мной обращаться. Как с одной из этих девушек.

— Конечно, нет, — сказал Грант. — Конечно, нет. Но они не шлюхи, Лаки. Они просто молодые девушки, живущие, как могут. Как все.

— Я это знаю, — сказала Лаки. Она сжалась. — Нет, неправда. Они больны. Я никогда не была больной. Не такой.

Грант слушал и смотрел на нее. Она никогда так не откровенничала. Но она замолчала. Сам он ощущал, что по крайней мере в своих глазах потерял лицо, проявил недостаток мужества, занявшись этим купанием нагишом. Почти автоматически он струсил, когда она бросила вызов. Но он также ясно ощущал с чувством сильной настороженности нависшую опасность, что если он позволит ей идти дальше и пройти через это, что если она присоединится к нагим купальщицам, между ними разрушится нечто, что никогда не возвратится. Но понимает ли она это? Он молча похлопывал ее по спине, пока она вытирала лицо. Она перестала всхлипывать. И именно в этот момент к ним ввалился старший брат Хантурян.

По какой-то одному ему ведомой причине он надел носки и туфли и выглядел довольно странно, поскольку кроме них на нем были только мешковатые мокрые плавки. Он уставился на них, будто не сразу узнал, и затем пьяно забормотал:

— Господи, мои бедные ноги меня добьют, — мрачно заявил он. — Я хочу, чтобы кто-нибудь их растер.

Это было смешно. Конечно, девушки у него не было, она ушла в слезах, и почти точно ничего бы ему не выпало, даже если бы она была здесь. Ясно было, что он устал глядеть на других мужчин, играющих с девушками в бассейне.

— Ты не разотрешь мне ноги? — попросил он Лаки.

— Ну, садись, — сказал Грант, ухмыльнувшись. — Конечно. Я сделаю. — И когда Хантурян хлопнулся на спину, он встал на колени, снял ему туфли, подмигнув Лаки, и с минуту тер ему ноги в носках. Хантурян блаженно вздохнул.

— Надеюсь, я вам не мешаю, — сказал он.

— Нет, — ответил Грант. — Нет, нет. Почему бы тебе не подремать? — Ему было жаль его, жаль всех. Взяв Лаки под руку, он вывел ее.

— Он действительно жирная сальная свинья, — с отвращением прошептала Лаки, когда они вышли из спальной в большую освещенную гостиную. — Девушка была права.

— Ну да, — сказал Грант. Он должен был признать, что тот был довольно сальным.

— А я итальянка, — сказала Лаки.

— Давай, — сказал Грант, — я отвезу тебя в отель. Я только скажу Дугу и сэру Джону, что мы уезжаем.

На обратном длинном и темном пути она, прижавшись к нему, обеими руками держала его руку, прижав голову к плечу. Она была похожа на маленькую испуганную девочку, ищущую защиты у папочки. Когда они проезжали по холму, то в аэропорту горело лишь несколько прожекторов.

— Кажется, я кое-что понял в ветеранах, — наконец сказал Грант после долгого молчания, которое воцарилось с момента, когда они сели в машину. Они долго сидели, прислушиваясь к смеху и глядя на огни внутри виллы. — Старых моряках и старых солдатах. Я знаю, через что они прошли. И я знаю, это похоже на то, что ты — никто. Манипулируемые статисты, они движутся, как шахматные фигурки на доске, чтобы достичь каких-то полных стратегических целей.

И тогда все заканчивается. Игроки вас выстраивают и всех скопом благодарят. Ни один важный человек даже не знает твоего лица или имени. Ты просто стоишь там, в пирамиде лиц. Старший Хантурян похож на это и в мирное время, как на войне. Никто. Он никто даже в нашей сегодняшней шайке.

— Старший Хантурян и все остальные Хантуряны, — сказала Лаки. Вслед за Дугом они стали называть пятерых братьев Хантурянов по возрастным номерам: старший Хантурян, второй Хантурян и так далее. — Мне было неприятно видеть, как ты трешь ему ноги.

— Ну, я не хотел, чтобы ты это делала. А кто-нибудь должен хотеть потереть ему ноги. Все старые ветераны заслужили и большего, но я не знаю, как это им дать.

— Конечно. Они заслужили право записаться в Американский Легион и стать реакционерами.

— Я знаю, знаю, — сказал Грант, разворачивая машину. — Я знаю, что это сентиментально. Но ничего не могу с этим поделать. Это меня пугает. Я не люблю это видеть.

— Что видеть?

— Видеть беспомощность человечества, поддерживающего на своей пирамиде лиц честолюбивых, умных и талантливых (которые все, естественно, любят человечество — но только в куче), которые просто потому, что мы с глубоким животным инстинктом верим в порядок, войдут в «Историю». Они заслужили большего.

— Заблуждение Руссо! Ты имеешь в виду, что все еще веришь в «благородного дикаря»?

— Вовсе нет, ни капельки. Я знаю, что они негодяи, животные. Но таковы же и честолюбивые, умные и талантливые. Именно их беспомощность пугает меня. Они ничего не могут сказать о том, что им поможет. И будет хуже. Это Век Будущего, боюсь, и этого будет так же много в мирное время, как и в военное.

— Но так ведь всегда было.

— Но не так же. Если Август Цезарь убрался с большей жестокостью, чем люди позволят Гарри Трумену или генералу Эйзенхауэру, у него все-таки не было современных средств обмана, навязывания людям своего славненького портрета.

— Я люблю красивых людей, — пробормотала ему в рукав Лаки.

— К несчастью, их не очень много в мире.

— Ты такой, — сказала Лаки.

— Я? Конечно. Я знаменитый. И если ты становишься знаменитым, как я, это почти так же хорошо, как быть политиком. У тебя нет этой проблемы. Быть никем больше. Люди, чьи газоны ты привык косить, и битвы, в которых ты участвовал, и вот они приглашают тебя обедать, чтобы показать тебя людям, чьи газоны ты не косил. Они избирают тебя в Клуб. Черт, однажды я даже играл в покер с генералом, после того, как стал знаменитым.

Лаки фыркнула. Она снова стала беспомощной, напуганной и растерянной маленькой девочкой.

— Ну и что в этом такого?

Такой странный вопрос.

— Ничего. Я в почете. Я его заслужил!

— Все равно, ты не такой, как старший Хантурян. Ты никогда не был никем.

— Да нет, был! Я хорошо помню.

— Почему, как ты думаешь, он не женат?

Грант ощутил укол опасности. Он ужесточил свой голос и сделал его аналитическим.

— Легко понять. Ты видела мамочку? Она верит в «Семью». Имея в виду свою семью. Она никого из этих мальчиков не выпустит из-под крылышка. А если она скажет, то Старик, даже если он не хочет этого, не даст им денег. У них нет ни шанса.

Он подождал, но Лаки не сделала очевидного сравнения.

— Я ненавижу свою мать, — вместо этого прошептала она ему в плечо. — И она меня ненавидит. Мы понимаем друг друга, только я это признаю, а она улыбается своими тяжелыми, глупыми, самодовольными глазами и говорит, что любит меня. Как я могу кому-то доказать, что это не так? Все, что она сделала, чтобы меня обидеть, она делала «для моего же блага»! Люди этому верят, Единственное, что она по-настоящему любит — это свою собственную невежественную, алчную глупость. Но это недоказуемо.

— Судя по всему, она не похожа на женщину, которая даст нам на свадьбу десять тысяч долларов, — сказал Грант, неожиданно вспомнив, как старик Фрэнк Олдейн пьяно кивнул в знак согласия, когда он сказал то же самое.

Короткая пауза.

— Это была ложь, — ответила Лаки. — Скорее всего она даст пару маленьких безделушек из серебра, которые собирал папа. — Еще одна пауза. — Я лгала тебе, потому что думала, что это поможет выйти за тебя.

Машина миновала Теннисный клуб, въезжая в город. Грант несколько мгновений не отвечал. Потом рассмеялся.