Не страшись урагана любви

Автоматически взвизгнув «Ой!», она вскочила, поставила ногу на скамеечку, потерла коленку и с ослепшими от гнева глазами завопила:

— Ты ударил женщину! Ты стукнул женщину! Ты ударил женское существо!

— Нет! — запротестовал Грант. У него было чувство, будто ему выламывали руки. — Нет! Я ударил по креслу! Кресло стукнуло по коленке! Но я этого не хотел! — Конец этой идиотской речи он произносил едва ли не умоляющим тоном.

— Ты стукнул леди! — сама по себе визжала Кэрол, ее темные глаза слепо и сумасшедше сверкали. — Я всегда знала, что ты — подлая, дьявольская, дегенеративная скотина!

И в этот момент к ним вошла Эвелин де Блистейн. Сначала предусмотрительно — но не настолько предусмотрительно, чтобы не расслышать и не заметить, — в дверь постучали.

— Можно войти?

— Конечно! — все еще визгливо закричала Кэрол и села. Дверь уже открылась.

— Что за чертовщина здесь происходит, скажите, ради Бога? — сказала Эвелин глубоким хрипловатым голосом. У нее было морщинистое, жесткое, циничное лицо деловой женщины с набрякшими понимающими веками. Они делали ее взгляд пресыщенным, как будто она все видела и всему веселилась. И ей нравилась эта роль. Но если такая позиция была и ее действием, то она в значительной мере отражала подлинное положение и создавала определенный стиль. (Такой гам! Деретесь? Прекрасно! Расскажите!) — Я пришла глянуть, как ты, дорогая, — сказала она, глядя Кэрол прямо в глаза.

— Мы спорили об этом Эле Бонхэме, — сказала Кэрол со все еще сердитым выражением лица. — Этот вот идиот влюбился в него, а я пытаюсь доказать, что ему надо лучше за ними присматривать. Они хотят его обмануть. Я знаю.

Грант удивленно слушал. Она перепрыгнула к этой чистой, абсолютной лжи, не оглядываясь, использовав свой предшествующий гнев как трамплин. Кажется, этого хватило, чтобы убедить Эвелин, циничную Эвелин.

— Ну, я не очень хорошо его знаю, — с мрачной гримасой сказала она. — Но могу узнать. Не понимаю, как он может очень уж обмануть. Оборудование. Поездки. Ясно, ты можешь себе это позволить.

— Как насчет доли в покупке шхуны? — сказала Кэрол.

— А! — улыбнувшись, сказала Эвелин. — Это другое дело! Я бы сначала осмотрела шхуну! И структуру корпорации.

— Именно об этом я и говорила, — закивала Кэрол.

Грант все еще пребывал в оцепенении от безмолвной ярости.

— Я не влюблен в него, — сумел он наконец-то сказать. Он понимал, какое у него угрюмое лицо, но ничего не мог поделать. — Но я уверен, что он превосходный ныряльщик, и доверяю ему. По крайней мере, в нырянии.

— Я это слышала, — сказала Эвелин. — Я знаю, что он нравится местным бизнесменам и их проклятой торговой палате, — совершенно неожиданно она зевнула. — Дорогая, возвращайся, — сказала она Кэрол. — Теперь тебе лучше? Я хочу, чтобы ты рассказала Росонам о твоем Маленьком театре в Индианаполисе.

— Только не я, — быстро сказал Грант. — У меня масса книг и учебников, если уж я собрался в эту поездку.

Эвелин молча и медленно улыбнулась ему. Она его не просила.

— А ты, Кэрол? — спросила она своим резким голосом.

— Думаю, сейчас приду, — сказала Кэрол. Она держалась с храброй усталой стойкостью и откинула назад голову. — Головная боль прошла. Я, может быть, даже выпью! — кокетливо и весело воскликнула она.

— Прекрасно! — проворчала Эвелин. — Я даже сама сделаю. Своими маленькими лилейными ручками. — Она еще раз взглянула на Гранта — загадочный взгляд из-под тяжелых век.

Грант шел за ними в холл. Они не оглядывались, и он был крайне рад этому.

— Бедняжка, — услышал он слова Эвелин, когда они спускались. — Знаешь, ты действительно перерабатываешь. Вся эта переписка с твоими малышами из театра.

— Знаю, — сказала Кэрол неожиданно слезливым тоном. — Но не знаю, что делать. Они так от меня зависят.

Но когда ярость и раздраженное отвращение прошли, он подумал, что неплохо бы взять ее с собой. Неважно, верит ли она в условие «последней поездки, прощального подарка» или нет, он в это верит. И взять ее было бы хорошим способом продемонстрировать это. Что он бросает ее, что он свободен. Неважно, женится ли он на Лаки Виденди или нет. Последняя расплата, как говорится. Прощальное доброе дело.

Но как он все это объяснит человеку типа Бонхэма? Грант еще раз оглянулся на кабину. Бонхэм трахнул бы их обеих, встал бы и вышел. Грант закашлялся и закурил новую сигарету. Большой человек больше не свистел и с неподвижным лицом добросовестно погрузился в управление судном. Они уже проходили основной канал, подходя к грузовому судну ВМФ, которое все еще стояло в порту. Когда Грант взглянул на него, он повернул голову к Гранту и улыбнулся. Что-то нагловатое проскользнуло в его лице, и когда он заговорил, Грант с ужасом осознал, что же именно.

— Вот какая мне пришла мысль. Я думаю, мы пришвартуемся в Яхт-клубе, так что сможем выпить в баре и отпраздновать это событие.

Хладнокровно и неумолимо он собирался высосать до капли всю ценную саморекламу из своего драматурга и его ската. И пока Грант не успел ответить или воспротивиться, он повернул маленький катер и сбросил обороты.

Почему же он не протестовал? Бонхэм бы восстал, если бы ему что-то не понравилось. Они могли еще развернуться и пойти к маленькому рыбацкому доку. Но Грант промолчал. Почему? Ну, с одной стороны, он понимал, что Бонхэму нужна реклама. Кто знает, может, это даст ему еще парочку клиентов? Но он не предвидел, с какой помпой проведет это Бонхэм.

Однако так оно и было. Веранда Яхт-клуба была забита членами клуба и туристами. Увидев большого ската, все высыпали к доку. Бонхэм подождал, пока они не подошли. Пришвартовавшись, он зацепил крючком подбородок ската, взвалил его на спину и пошел к специальным крючьям, на которые вешали рыбу во время соревнований по ловле марлинов. Он не произнес ни слова, не ухмылялся и, на взгляд Гранта, ступал несколько тяжелее под весом рыбы, чем это было необходимо. Когда их обступила толпа, он отвечал на вопросы кратко и точно. Под конец Грант раз двадцать позировал фотографам.

— Да, — вновь и вновь слышал он слова Бонхэма. — Да. Выстрелил, убил и принес. Все сам. Что? Три дня. Три дня плавания со мной. Да. Правильно.

Однажды он ухитрился заговорщицки подмигнуть Гранту, когда никто не видел. Гранту хотелось убить его. Наслаждаясь определенной маленькой славой и дурной славой известного и успешного драматурга, он не имел возможности пожаловаться на тот род славы, который окружает кинозвезд, скажем, или политиков, и у него не было профессиональной сноровки или умения позировать перед камерами. Некоторые туристы знали его имя и как-то пугливо интересовались подводным плаванием. Другие были членами клуба и хотели прибавить его и ската к своим фотоальбомам о ежегодных соревнованиях по ловле марлина. Нельзя было на это сердиться. Но очень уж он смущался.

Пока толпа все прибывала, Бонхэм принес измерительные инструменты, показал всем результаты замеров, затем разложил ската на деревянном полу и начал вырезать крылья. Мясо было прекрасным. И для них троих его было более чем достаточно. Али, ненавидевший неразрезанных скатов, оказалось, любил их мясо. Бонхэм дал его семье из шести человек десять фунтов. Грант получил восемь фунтов и отказался от остального, а самому Бонхэму оставалось более десяти фунтов. С разрешения Гранта пять фунтов он отдал секретарю клуба.

Под конец они выпили много джина в баре, и Гранту ни разу не удалось заплатить. Казалось, каждый хотел купить им выпить. Так что он поднагрузился, когда Али увез его в старом пикапе на большую виллу.

Он пошел прямо на кухню. Бонхэм предусмотрительно, без единого слова, нарезал кусок Гранта тонкими ломтями вдоль волокон, чтобы мясо было похоже на лютиануса. На кухне, где французский повар («Счастливчик Пьер», — так называли его Эвелин и Поль) уже ждал его, он торжественно и с каким-то злобным удовольствием бросил рыбу, чтобы обмануть глупых женщин — и глупых мужчин — в этом шикарном хозяйстве. Счастливчик Пьер уверил его, что подаст рыбу сегодня на ужин.

Хант и Кэрол были на большой боковой веранде, откуда открывался вид на залив и гавань, а частный пляж Эвелин был слева, под маленькой передней террасой.

Хант сидел в плетеном кресле и держал большой стакан с виски, задумчиво и довольно печально глядя через гавань на большой черный холм на западе, за которым в это время в золотистой дымке скрывалось солнце. О чем он думает? Грант неожиданно удивился, беспокоится ли он, удивляется ли всем этим тревогам вокруг него? Его седая квадратная голова с гонкими волосами повернулась в кресле, когда Грант вошел, и взглянула на него с теплой улыбкой. Кэрол читала и не подняла голову.

— Это мы не твою лодку видели? Маленькая белая, которая недавно вошла? — спросил Хант.

— Да. Мы стали в Яхт-клубе, — ответил Грант.

— Точно она! Мы видели, как она входила. Она выглядит вполне пригодной для моря. — Смешная фраза, но морщинки вокруг глаз лучились неподдельным интересом. Хант ничего не понимал в лодках.

Грант пожал плечами.

— Хорошая маленькая лодка.

— Ну? Как она ходит?

Грант снова пожал плечами.

— Довольно хорошо. Я убил ядовитого ската. И несколько лютианусов на ужин. — Он дружелюбно толкнул его в плечо. — Но я все равно боюсь, — добавил он и отвернулся.

— Тьфу, я бы был в ужасе! — откликнулся Хант Эбернати, гордясь Грантом.

Кэрол не двигалась и не поднимала глаз. Грант коротко сказал ей в спину:

— Да, между прочим, Бонхэм говорит, что с поездкой на Гранд-Бэнк все нормально, — и пошел мыться перед ужином.

10

Эта поездка с самого начала была отмечена дурными предзнаменованиями, и Бонхэм оказался прав. Но с первого утра так вовсе не казалось, когда маленький восьмиместный гидросамолет прожужжал из Кингстона под веселым субтропическим солнцем в ярко-голубом небе, приземлился на мерцающую воду залива и подплыл к Яхт-клубу, где его ожидали четыре пассажира. День был хоть куда. Барометр, сказал Бонхэм, показывает высокое давление, и оно все еще растет, что означает хорошее солнце и спокойную воду у Гранд-Бэнк для охоты.

Самолет прибыл в девять тридцать. Бонхэм договорился в клубе насчет лодки, чтобы подвезти их и оборудование к самолету, и все четверо легко, счастливо смеясь, сели в лодку, как беззаботные люди, отправляющиеся в отпуск, и весело махали Ханту, который с веранды смотрел, как пеон греб в лодке, отвозя их к самолету.

Грант и Эбернати встали рано и позавтракали под свежим утренним солнцем на террасе Эвелин. Когда Хант пошел выводить машину, Кэрол в своем самом мягком и печальном настроении произнесла маленькую тайную речь. Она понимает, конечно, что он имеет право жениться; на любой, кого выберет. Она всегда ожидала, что рано или поздно это произойдет, она предвидела, и другого выхода у нее нет. Это справедливо по отношению к Гранту. А сейчас она хотела бы вместе поехать в последний раз, путь они уже и не любовники, пусть все же будет что-то, что они тепло вспомнят в будущей дружбе. Чего она хотела достичь этим, Грант не понимал. Но результатом разговора, хотя он это и скрывал, были раздражение и злоба, особенно после того, как вернулся Хант, и он не успел найти удовлетворительного ответа. Но, кажется, она имела в виду именно то, что и говорила. В клубе, где они встретились с Бонхэмом и Уильямом, они впятером сыграли в европейскую настольную игру, смеясь над неловкостью Кэрол, потом сели на открытой веранде, Грант, Хант, Бонхэм и конструктор боксов Уильям пили «кровавую Мэри» за счет Гранта, а Кэрол — лимонный ликер. Она могла быть остроумной и очень веселой, когда старалась, что в последние годы случалось все реже и реже, и она неплохо обыграла свою неуклюжесть в игре. Многовато только, пожалуй. Но она демонстрировала высший пилотаж, поэтому знакомая жалость к ней и чувство вины увеличились. Ему не нужно было беспокоиться, однако, потому что как только они очутились на борту самолета, все изменилось.

Еще до того, как они пристегнулись, она начала проявлять особенную и личную нерасположенность к Бонхэму, которая проявилась в том, что она села от большого человека как можно дальше, и сидела там, создавая атмосферу молчаливого неодобрения Бонхэма, которая распространялась по всему самолету. Когда они взлетели, попрыгав по воде спокойного залива, отстегнули ремни и могли ходить, она демонстративно достала две книги по мистике из своей большой сумки и изучала их, не выходя из дальнего угла. Грант, считавший долгом вежливости посидеть рядом с ней во время взлета, ощутил неясное раздражение и пошел к мужчинам. Никаких разумных объяснений неожиданного изменения ее поведения не было. Он раздраженно сидел с мужчинами, оставив ее в покое.

Бонхэм, который с чувствительностью животного тоже ощутил перемену, противостоял ей по-своему, а именно — вытащил бутылку джина и ржал особенно вульгарно.

На крошечном самолете (не такой уж он был крошечный, просто казался таким после больших реактивных самолетов, к которым все привыкли), конечно, стюардесс не было. Но Бонхэм и к этому подготовился, и когда он вынул бутылку джина, за которую, что удивительно, Грант не платил, он вытащил из своей выцветшей сумки и несколько бутылок тоника. «Леду-то нету! — запальчиво гаркнул он. — Но какого черта! Притворимся англичанами!»

Кэрол Эбернати, конечно, не пила; но когда Бонхэм вежливо предложил тоник, она отказалась и от него. Это пи капельки не огорчило ни Бонхэма, ни Уильяма; не очень-то огорчило и Гранта, хотя ему было неловко за нее. Все они выпили по «кровавой Мэри» в Яхт-клубе и уселись за теплый джин с тоником поговорить о нырянии, чтобы скрасить утомительное путешествие.

В этой тональности и прошел весь полет: они пили и разговаривали, пытаясь не замечать неприятного присутствия Кэрол Эбернати, которая сидела в дальнем углу и излучала молчаливое неодобрение.

К тому времени, когда под крылом показался остров Гранд-Бэнк, и маленький гидросамолет сел на сверкающую под солнцем воду и поплыл к доку отеля, они изрядно нарезались. Уильяма это не очень заботило, поскольку он не собирался нырять во второй половине дня. А они собирались. Как говорил Бонхэм.

Остров Гранд-Бэнк по прямой был примерно в 365 английских милях от Ганадо-Бей. Но по соображениям безопасности и из-за запрета полетов над Кубой пилот летел через мыс Девы Марии и Кэп-а-Фу на Гаити. Это добавило лишнюю сотню миль, зато они все время были неподалеку от земли. Летя со скоростью 90 миль в час, и учитывая снос воздушными течениями, они потратили на путешествие пять с половиной часов.

Обычно маленький самолет управлялся только капитаном-пилотом. Но на этот раз он взял своего друга, профессионального ныряльщика из Кингстона, которого Бонхэм знал; тот тоже управлял самолетом и летел сейчас поохотиться в водах Гранд-Бэнк. Пилот-южноамериканец, который руководил этой гидросамолетной линией, принадлежавшей большой венесуэльской авиакомпании, ожидал назначения на реактивный самолет и сам был страстным подводным охотником; оба они захватили с собой маски, ласты и ружья, чтобы остаться на острове на все четыре-пять дней и поохотиться, а не жечь зря бензин на полет в Кингстон и обратно.

Когда они летели, «второй пилот» вышел посидеть с ними. Это был коренастый маленький американец с волосами песчаного цвета и белыми ресницами, его звали Джим Гройнтон. Ясно, что любви между ним и Бонхэмом не было. Конкуренты. Но оба тщательно сдерживали взаимный антагонизм в строго ограниченных, цивилизованных границах, как будто между ними раньше было достигнуто соглашение о вооруженном нейтралитете, и каждый четко определил для себя не соревноваться в рассказе все лучших и лучших историй о плавании. Как раз наоборот, оба состязались в скромности.

Когда Бонхэм пошел к пилоту Раулю, который обещал дать поуправлять самолетом, Грант разговорился с Гройнтоном.

Джим Гройнтон — как он постепенно узнавал у самого Гройнтона и у Уильяма (узнавал, будто тянул у Гройнтона зубы, более энергично восхвалял его Уильям) — был почти так же знаменит в своем деле, как Виллалонги, делла Балле или братья Пиндар. В Кингстоне у него было собственное судно, которое он сам сконструировал и построил, нечто типа гладкого длинного катамарана (усиленный двумя огромными выносными поплавками), который он мог обратить в платформу для ныряния с огромным съемным стеклом. Он специализировался в плавании без акваланга и вообще редко им пользовался, хотя держал их для клиентов, а сам мог погружаться без акваланга на сто, сто десять или сто двадцать футов.

— Просто удерживает дыхание! — без всякой необходимости добавил Уильям. — Подумайте только, что это значит! Сто двадцать футов под волнами! Вы знаете, как это глубоко? Без акваланга и без ничего!

Гройнтон застенчиво улыбнулся, но застенчивость его была показной. Он явно был героем Уильяма, Дела в Кингстоне у него шли хорошо, у него была большая клиентура, год за годом возвращавшаяся к нему, и он был доволен своим положением.

— Но приедается, знаете, довольно быстро, — улыбнулся он Гранту. У него, с его бледными глазами и светлыми ресницами, была странная улыбка, сосредоточенная на себе, равнодушная, самопоглощенная, но со странной таинственностью куда-то зовущая. В нем было что-то от ирландского «фараона». — Большинство моих клиентов предпочитает болтаться у мелких рифов и убивать нескольких рыб-попугаев. Есть два-три затонувших судна, чтобы исследовать их с аквалангом. Через некоторое время я начинаю чувствовать себя водителем автобуса, день за днем возящим людей по одному и тому же маршруту… Но я ведь не из-за этого пошел в это дело в самом начале, — он помолчал. — И именно поэтому я сейчас лечу с вами.

— Почему же вы этим занялись? — спросил Грант.

— О, приключение. Волнение. Опасность. Случай. Таких мест мало. Карибы и, может, Тихий, единственные оставшиеся места, которые позволяют чувствовать, что ты жив. — Гройнтон поднял бледные брови. — Как это было на войне. Вы когда-нибудь чувствовали себя именно живым, как это было тогда?

— Нет, думаю, нет, — сказал Грант.

— Вот видите. Конечно, я счастливчик, мне кажется. Потому что у меня, кажется, врожденный талант ныряльщика. Которого я по-настоящему не заслужил.

— Кем вы были во время войны? — спросил Грант.

— Торговое судно, а потом береговая охрана. Пару раз сплавал в Мурманск, — он ухмыльнулся. — Конечно, если бы ныряние было таким же опасным, как война, я бы им не занялся. Не добровольно.

— Люди все же погибают.

— Не очень много.

— Я был бы рад случаю посмотреть на одно из ваших глубоких погружений, — сказал Грант. Но на самом деле ему было плевать; он ощущал странную обиду.

Гройнтон улыбнулся своей странной бледной улыбкой и покачал головой.

— Нет. Вы, вероятно, даже не увидите нас с Раулем. Здесь большой этический вопрос, и это довольно щекотливая ситуация. Вы клиент Бонхэма, и он собирается повидаться с другими клиентами. Я ничего не могу сделать такого, что будет воспринято, как будто я пытаюсь переманить их, — неожиданно он пожал плечами, и под чистой белой рубашкой вздулись мышцы плеч. Снова он улыбнулся. — Так что вы нас вряд ли увидите. Мне вообще не следовало бы лететь. Но когда Рауль меня попросил, я не мог отказаться. Я нырял у Гранд-Бэнк и рифа Мушуар. Там есть неплохие штуковины, если знаешь места.

— Что вы имеете в виду? — спросил Грант.

— О, скаты. Акулы. Большие морские окуни (еврейская рыба).

— Насколько большие?

— Окуни? О, четыре-пять сотен фунтов, — снова улыбнулся Гройнтон.

По неясной причине Грант четко ощутил неуютность. Маленький «ирландец» хвастался не хвастаясь. Грант взялся за бутылку.

— Как насчет джина?

— Не могу. На «работе», — улыбнулся Гройнтон. — Но если вы когда-нибудь будете в Кингстоне и захотите выйти, рад буду взять вас. Вы когда-нибудь ныряли без акваланга?

— Нет. Я и с аквалангом не нырял, пока не связался с Бонхэмом.

Гройнтон кивнул и оценивающе-задумчиво осмотрел его.

— Грудь у вас подходит. — Потом он ухмыльнулся, открытая честно циничная ухмылка очень отличалась от улыбки. Гранту он снова понравился. — Поймите, я не стараюсь украсть клиента у Бонхэма.

— О'кей, — сказал Грант. — Я понимаю. Вы уверены, что не выпьете немного?

— Извините. Правда, не могу, пока лечу.

Гранту это показалось самодовольным. Но он знал, что это правда.

Какими бы ни были его угрызения совести, он сам сделал себя другим и довольно вызывающе, Он удивлялся, о чем же еще он может поговорить с этим странно ограниченным и все же неограниченным человеком.

— Знаете, я читал все ваши пьесы, — сказал Гройнтон. — Я думаю, это потрясающе. Они по-настоящему великие. Вы рассказали о ВМФ и военном моряке времен войны, как никто другой.

— Ну, спасибо. — Он смутился. Точно так же, как во время позирования со скатом членам Яхт-клуба.

— Это там ваша мать? — неожиданно спросил Гройнтон.

Грант глянул из-за бутылки, из которой как раз пил. Боже мой, неужели она и в самом деле выглядит такой старой?

— Приемная мать, — ответил он.

— Что ее съедает? — грубо спросил Гройнтон.

— О, она просто не в настроении, — сказал Гройнтон, отвернулся и сменил бутылку джина на тоник.

— Ну, думаю, мне пора возвращаться, — сказал Гройнтон странным голосом. Когда Грант вновь глянул на него, то увидел дружелюбную улыбку. — Надо немного проверить курс и маршруты, — пояснил он самым теплым, как чувствовал Грант, тоном.