Не страшись урагана любви

— Ты бы мог обрезать линь, — сказал Бонхэм. — Почему же ты его не обрезал?

— Мне и в голову не пришло, — удивленно сказал Грант. — Да если б я и обрезал, это не помогло бы, если б он напал.

— Точно! Но большинство обрезало бы. В панике. Раненый скат никогда не нападает. Как и акулы. Да и другие, кроме мурены. Она нападает. — Он перестал смеяться, но снова фыркнул и покачал головой, беря у Гранта бутылку.

Грант немного успокоился, успокоился фактически из-за стыдливого смущения открытой похвалой его мужеству, сделал большой глоток джина, который приятно зажег желудок, согревая и растапливая холодок страха, который появился, когда он представил, что могло произойти. Он был счастлив где-то внутри, где был джин, но ощущал и любопытное уныние. Именно тогда он понял, что никакой вершины не достиг.

— Он бы все равно умер, правда? — спросил он. — Если бы я обрезал линь? Я имею в виду, достаточно быстро, чтобы мы его забрали?

— Не знаем. Могет быть, — ответил Бонхэм, щедро вливая в себя джип. Он снова фыркнул от смеха. — Вы так забавно выглядели, он и ты, гарцующие на разных концах линя.

— Я не был уверен, что удержу его, — сказал Грант. — Но он быстро захлебнулся.

— Как и большинство рыб. Они не созданы для настоящей упорной борьбы. И они паникуют.

— Как ты думаешь, сколько он весит?

— Не знаю. Восемьдесят пять? Сотню? Может, больше. — Он повернул голову, держась большими руками за планшир. — Али, дай сюда эту хреновину, посмотрим на нее.

— Знаете, босс, как я их ненавижу, — сказал Али с восточно-индийским акцентом. — Этих проклятых дьяволов.

— Он мертв, обещаю. И он не дьявол, иначе мы бы не заполучили его на катер, гарантирую тебе. Каждый скат для этих ребят, — сказал он Гранту, — пугало. Давай, черт подери! — скомандовал он. — При его сюды!

— Я даже не подниму его, босс, — сказал Али.

— Давай! Неси! Я тебе помогу!

Очень осторожно и неловко Али подтянул лодку и зацепил багром голову ската. Абсолютная правда, что, по крайней мере, в такой неловкой позе, без рычага, он не сможет его поднять. Но с помощью Бонхэма, орудовавшего другим багром, они сумели затащить скользкого зверя на борт.

— Он потянет больше сотни, — тяжело дыша, сказал Бонхэм. Он стоял и смотрел на животное (Грант не мог думать о нем как о рыбе), чьи распростертые крылья почти касались обоих краев кокпита.

— Дьявольские мерзавцы! — наконец, сказал он. Он прежде всего осторожно вырезал шип. Он был пяти с половиной дюймов. — Будет тебе хороший трофей, когда я его вычищу. Как слоновая кость. Будет хорошая зубочистка! — сказал он и захохотал.

— Точно, — ответил Грант. Но когда он наклонился посмотреть на него, Бонхэм крикнул:

— Осторожно! Эта губчатая ткань с желобками по бокам как раз и вырабатывает яд. Он все еще опасен. — Он наклонился над рыбой. — Вот, я тебе еще кое-что покажу. — Он ткнул рукояткой ножа в крыло. — Видишь? Самое вкусное мясо — крылья. Я тебе их отрежу, когда вернемся, ты отнесешь вечером домой и не говори, что это, и они поклянутся, что это самый лучший красный лютианус, какого они ели. Ставлю на это сто долларов. О'кей? Давай, Али, переложим его обратно в лодку. Подожди минуту! Хочешь, я сниму тебя с ним, Рон?

Грант хотел, но смущался, да и уныние не исчезало, наоборот.

— Нет, нет. Наверное, не надо. Ты уже сфотографировал меня с ним под водой, не так ли?

— Да. Но там, может, не будут видны его размеры.

Грант покачал головой.

— Думаю, не стоит, — сказал он, и когда они снова вонзили багры в зверя, он отошел к штурвалу дать им дорогу. Потом Бонхэм запустил двигатель и повел катер домой, Али начал мыть скользкий кокпит, а Грант стоял в одиночестве и смотрел в полуоткрытое окно рубки.

Отчего такое уныние? Ведь именно для охоты он сюда и приехал. И уже на третий день у него маленький триумф, он убил стофунтового ядовитого ската. Никто не мог сказать, что это безопасно. Тогда откуда уныние?

Из-за того, что он не один это сделал? Конечно, он не сделал бы в одиночку, если бы Бонхэм не подтолкнул, он бы никогда не отбуксировал его, если б не Бонхэм с его опытом. Хотя он бы мог и сам, потому что скат уже умирал, когда они добрались до рифа.

В нем все же было волнение от триумфа победы над таким скатом и от того, что кровь бурлила так, что он ни о чем не думал, только об убийстве. Он немного гордился этим. Бонхэм даже подумал, что он храбр.

Почему же тогда нет ощущения счастья? Возбуждение сохранялось, но это было глупое, неуютное, вовсе не приятное возбуждение. И кроме того, помимо возбуждения, оставалось иссушающее чувство: «Если это и есть реальность, то что из этого?»

Он приехал сюда в поисках реальности. Реальности мужественности. Реальности мужества. Какого? Кто знает? Избавиться от чувства, что жизнь слишком мягка? Как бы то ни было, реальность, ощущал он, ускользает из его жизни, из его работы, и давно уже. Кэрол Эбернати, по крайней мере, частично отвечала за потерю реальности из-за ее специфической и растущей опеки и няньканья.

Он выстрелил в большую рыбу, и они убили ее, а что оставалось? Оставалось сфотографироваться с ней, как туристу (вот почему он отказался). Оставалось привезти ее в док, зацепить крюком, где пораженные благоговением рабочие, а может, и несколько белых, могут повосхищаться вами, пока вы будете хвастаться. Как Али. Вот что оставалось. И все же ему хотелось похвастаться. Это реальность?!

У Али, с другой стороны, своя реальность. Он думал, что оба они сумасшедшие. И кто скажет, что он не прав?

Потом была реальность Бонхэма. Бонхэм бросил кровавый вызов. Это было просто. И больше не думал об этом. Преклонение Гранта перед большим ныряльщиком поднялось на новую ступень. Его любовь к Бонхэму медленно росла в течение этих трех дней плавания, внимательная забота Бонхэма, точное и вдумчивое обучение, его явно серьезное наставничество, — кто бы не полюбил за все это?

Как говорят в богатых международных центрах Швейцарии, где Грант бывал пару раз, все влюбляются в инструктора по лыжам. Или, на Манхеттене, в своего психоаналитика.

Но подлинная правда была в том — реальность Гранта была в том, — что он оставался тем же самым печальным Грантом. После всего этого. Вот в чем подлинная правда. Ничего не изменилось. Он взял большую, по-настоящему опасную рыбу, но ничего не изменилось. Потому что это ему не нравилось. Он сделал это, но ему не нравилось. Он ненавидел каждое мгновение этого, правда, и будет завтра снова ненавидеть. В сознании всплыла мысль о Лаки. Он бы предпочел очутиться в крошечной квартирке на Парк Авеню, ласкать пышное тело рядом с собою и наблюдать из уюта зимнее холодное солнце за окном, и он почти возненавидел ее за это. Единственное, что по-настоящему изменилось, это то, что в следующий раз он будет лучше знать, как управиться с большим скатом и, может быть, он лучше выстрелит! Он видел в будущем пятьдесят, сто скатов, если только ему не надоест изучать и стрелять в скатов. И он все же будет тем же самым напуганным Грантом.

Ну, если он займется более опасными вещами, может, акулами, возможно, хоть тогда будет получше.

Акулы. Беспокоятся ли акулы о том, храбры они или нет? Нет. Фактически, это едва ли не самые трусливые создания в Божьем мире. Только тогда, когда есть раненая сидящая утка, чтобы съесть, — они храбры. Тогда и только тогда в них бурлит кровь — «стайная модель питания», так называют это ученые! Но почему не назвать это «войной», в которой они яростно съедают раненого собрата? Вот реальность.

Он скрестил руки на груди, челюсти сжались. Уставившись на приближающуюся туманную береговую линию, он почувствовал, как в нем поднимался горячий гнев, такой неистовый и исполненный тайной ненависти и утраты, что ему захотелось повернуться к Бонхэму и попросить прямо сейчас вернуться и еще поохотиться на что-то настоящее в этот раз, может, на акул, на что-то по-настоящему хорошее. Он оглянулся. Бонхэм стоял за ним у штурвала и счастливо свистел.

— Глянь! — ухмыльнулся он, наклонился вперед и взял с. полки острый шип за толстый конец. Он поднял его вверх и неожиданно позой и всем своим видом стал похож на профессионального лектора в школе (кем он, возможно, и был, подумал Грант, ради свободы, ради расположения Торговой палаты). Ухмыляясь, он с выражением произнес: — Эта зазубренная колючка со своей собственной, вырабатывающей яд железой не изменялась, не развивалась и не вырождалась более шестидесяти восьми миллионов лет. Воображаешь себе? Можешь себе представить? Яд, вырабатываемый ею, действует на сосудистую систему, вызывает опухоли и дикие судороги, а если проткнут живот жертвы, может даже вызвать смерть. Вот какого рода рану он наносит, — ухмыльнулся он, поставил ногу на стул и показал рваный шрам длиной в два дюйма на внутренней стороне правой голени. — Это не драматическая атака и оборона. Не ужасная подводная битва. Просто наступил на него на песчаном дне лагуны, стоя в воде по пояс, и улегся в постель на три недели. — Он бросил шип обратно на полку, где в беспорядке валялись инструменты, тяжелые кожаные перчатки, и снял ногу со стула.

— Он мне теперь говорит! — сказал Грант с горькой ухмылкой, становясь жестче и ощущая большую горечь, чем секунду назад. — Спасибо. Огромное спасибо. — Любопытно, что жесткая реакция облегчила душу, хотя глубоко внутри уныние осталось.

— Не стоит, — ухмыльнулся Бонхэм. Он снова взял шип. — Первобытный человек во всем мире использовал шипы как иголки и шила задолго до рассвета истории. — Он отвернулся и высморкался пальцами. — Конец лекции, — сказал он и бросил шип. — Да, сэр, мы хорошо поработаем вместе! По-настоящему хорошо!

Это был, или так ощутил Грант, весомый комплимент.

— Как насчет акул? — спросил он, чтобы скрыть удовольствие. — Ты что, даже не беспокоился из-за них? Даже не следил за ними?

— Все время следил.

— Я имею в виду, я подумал, что когда кто-то ранен и в воду попадает кровь…

— Ну, — экспансивно сказал Бонхэм и потер живот, — ты должен знать свои воды и свои земли. Важны течения. В случае с этим скатом было приходящее течение, и я все время смотрел, но в этом районе почти не бывает акул. Не знаю, почему. Если захочешь поехать туда, где есть акулы, то я знаю пару таких местечек. В одном из них увидишь всех акул, каких только захочешь.

Грант ощутил легкую дрожь возбуждения, нежелательное и любопытно неприятное возбуждение внизу живота. Он не ответил.

— Да, сэр! Мы хорошо поработаем вместе! — счастливо повторил Бонхэм и снова счастливо засвистел.

Было любопытно и странно, неожиданно сообразил Грант: еще одно проявление особенной, почти женской интуиции у Бонхэма, столь явного экстраверта; он точно и без разговоров оставил Гранта в одиночестве именно тогда, когда Грант этого захотел. Мог ли он знать, что это уныние? Почти точно нет. Он подумал, что это приятная приправа опыта.

Но если Бонхэм был счастлив из-за добычи и общих итогов дня, то он был выбит из колеи, когда Грант сказал, что Кэрол Эбернати хочет полететь с ними на остров Гранд-Бэнк.

Лицо у Бонхэма вытянулось, глаза потускнели.

— Ну, Иисусе! — громыхнул он. — Что она будет делать? Я имею в виду, там ничего нет, знаешь ли. Только один настоящий отель и городишко. Настоящий портовый город-пьяница. Два отеля, набитых блохами, десять баров. Я бы сам даже не остановился в городе. И все, что мы будем делать, это нырять. — Он с трудом скрывал свое неудовольствие. — Она не ныряет. Чем она будет заниматься?

Грант уставился в окно.

— Говорит, что посидит на солнышке. Она любит плавать. Она, знаешь, хорошо плавает. Лучше меня. Да и там будут другие женщины, не так ли?

Бонхэм, кажется, был непримирим, хотя не понятно было, почему.

— Конечно. Но жена Орлоффски… его девушка — это свинья! — без обиняков сказал он. — Сам Орлоффски тоже. И она пьет, как рыба. Миссис Эбернати не пьет, не так ли? — вежливо осведомился он.

— Нет, — сказал Грант.

— И я никогда не видел жену Сэма Файнера. Понятия не имею, какая она. — Он переменил позу. — Я не хочу быть мокрым одеялом, пойми. Но там нечего делать, только нырять. Нырять, нить и есть рыбу. И эта поездка не только ради ныряния, ты знаешь. Она может оказаться и очень важным делом.

— Я понимаю, — сказал Грант. — Но она бы хотела поехать.

— Тогда по мне так ладно, — проворчал Бонхэм.

Грант кивнул и улыбнулся ему, хотя ощущал, что и его глаза тоже тусклы.

— Спасибо. — Он пожал плечами. Он хотел бы убрать привкус насилия над ним. — Она говорит, что хотела бы посмотреть. Кто знает? Я не знаю, зачем.

— Я же сказал, что по мне так ладно. Большой разницы, полагаю, не будет. — Он погрузился в управление катером.

Грант снова кивнул. Он, конечно, не все сказал. Не мог. Не говоря о многих других вещах. Ему неожиданно захотелось, чтобы он смог все это рассказать Бонхэму. Обо всех четырнадцати годах. Бонхэм был бы хорошим слушателем, подумал он. Впервые, сообразил он, ему по-настоящему захотелось рассказать об этом кому-нибудь.

Вчера был ужасный вечер. Но теперь каждый вечер был ужасен. Он, наконец, убедился, что она настоящая сумасшедшая. Но это только часть дела. Хотя, конечно, то стимулировало все виды взбешенных, неистовых чувств вины. Или она просто тянет, чтобы создать точно такой же эффект у него? Как знать?

Господи, чувство вины! Был такой долгий путь. Когда ответственность удовлетворена? Никогда? Они, действительно, так помогли ему. Она так ему помогла. Даже в творчестве, в начале. Хотя это закончилось шесть-семь лет тому назад. Даже до того, как перестала быть необходимой финансовая помощь. Как много из оставшейся жизни нужно отдать за это? Всю?

Это началось перед ужином, за коктейлями. Все случилось не из-за произнесенного Кэрол, потому что она почти ничего не говорила, но атмосфера была такой душной, как будто все дышали пряностями. Эвелин, конечно, могла все снести, атомная бомба во дворе не потрясла бы ее, и она просто и вполне дружелюбно была заинтересована тем, что происходит.

За ужином она непрерывно щебетала о рыбе, щебетала по-светски, поддерживая разговор так, что всем цинично давала понять, что ничто не трогает ее душу, или: «На все насрать, — как она говорила. — А кто вы такой?». Это определенно самая лучшая рыба, которую она пробовала на Ямайке, лютианус Гранта. Ее люди приносили рыбу из доков, а не с проклятого рынка. Конечно, когда французский повар, выписанный ею и Полем из Парижа, с ней поработает, вы не узнаете, что это за рыба, хотя она восхитительна. Рыбу, рыбу нужно готовить в сухарях на покрытой черной коркой сковородке на качающемся судне, ее жарит грязная индианка и едят в толпе с рыбаками, так считал Грант, который как-то работал на рыбацком судне в Киз, в Марафоне. Он неожиданно вспомнил о неделях, месяцах, когда Кэрол приходила и навещала… навещала? приходила и была с ним! жила с ним! готовя, чистя, покупая — когда он безнадежно переписывал и переписывал свою первую большую трехактную пьесу «Песнь Израфаэля».

Иисусе!

После ужина лучше не стало. Эвелин пригласила нескольких человек поиграть в покер, почти молодую пару, совладельцев и полных руководителей дорогого отеля «Вест Мун», пару почти столь же богатую, как и она сама, английских друзей, которые специально приехали из Монтего-Бей поиграть в покер. Все они были крепкими, настоящими игроками. И Грант любил с ними играть. Но в этот вечер не мог. Он был наполовину пьян, но атмосфера все еще оставалась душной. Хант, пьяный на три четверти, решительно остался внизу и играл, хотя хорошим игроком не был. Эвелин играла превосходно, когда карта шла, но когда нет, она не могла остановиться, надеясь выкарабкаться, и могла проиграть кучу денег. Ну, это она могла себе позволить. Все ждали таких вечеров, даже богатые друзья. Но Грант не мог оставаться. Он извинился и пошел наверх. Кэрол последовала за ним.

— Ты не думаешь, что это немного неумно? — спросил он, когда она вошла в комнату. Он прихватил выпить и улегся с «Карманным путеводителем по Западной Индии» сэра Альгернона Эспиналя.

— Возможно, — ответила она. — Наплевать. Эта Эвелин знает все обо всех и во всем мире. — Затем ее голос неожиданно стал трагичным. — О чем еще я должна позаботиться?

Грант читал.

— Пойдем в нашу комнату, — сказала Кэрол. — Я хочу с тобой поговорить. Серьезно. — Она унеслась.

Он отложил книгу и пошел. Сегодня вечером она была женщиной, а не учителем-наставником-Мастером, озабоченным карьерами. Никакой ругани «гав-гав-гав». Он ощущал, что все это теперь он хорошо знает. Что ж, такой акт был лучше, чем другой. Затем его бездушие заставило почувствовать себя виноватым.

Он все ей рассказал о предполагаемой поездке на Гранд-Бэнк еще вчера вечером, после того, как с ним поделился Бонхэм. Он даже не сказал, что поедет, только, что может так случиться, и она практически ничего не сказала и не проявила большого интереса. Поэтому когда в ее и Ханта комнате она сказала, что хотела бы поехать с ним, он удивился, спросив: «Зачем?» В самый раз, самое неправильное.

— Ну, — сказала она, мягко улыбаясь, а в глазах блеснули слезы, — возможно, это последняя наша совместная поездка. А мне хотелось бы. Своего рода приятный способ, понимаешь ли, попрощаться.

Грант взорвался.

— О, господи! — Такой нечестный способ получить преимущество.

— Женщина знает, когда ее больше не хотят, — глухо сказала Кэрол. Ею овладела отвлеченная печаль.

— Как и мужчина, — тихо ответил Грант.

— Но женщина, будучи более интуитивной, более зависимой, принужденной занимать второе место, узнает об этом раньше мужчины, я думаю.

Подобные вещи всегда приводили его в бешенство.

— Слушай, черт подери! Ты всегда сама говорила, что я когда-то должен буду жениться. Я слушал, как ты говорила своим друзьям — говорила Эвелин и говорила дома, — что когда-нибудь ты должна будешь подобрать мне хорошую жену! Господи! — Понимая, как все это смешно звучит, он все-таки не мог удержаться. — Ну, а как насчет того, чтобы позволить мне подобрать себе эту проклятую жену? Что тут такого? Даже такой тридцатишестилетний мальчик, как я, должен иметь на это право! Господи! — снова сказал он и вцепился себе в волосы. Как он мог попасть в такую мышеловку.

— Но я никогда по-настоящему не имела этого в виду, — сказала Кэрол. — Это была просто болтовня. Я никогда не думала, что это наступит… Я полагаю, так и все…

— А, ладно! Соскочи с этого! Ты шутишь? — взревел Грант, размахивая руками. — Когда мне будет пятьдесят, тебе будет под семьдесят. Ты свое получила.

— Я знаю, — сказала Кэрол, — и смиренно прошу тебя, пожалуйста, возьми меня с собой в эту поездку. Пожалуйста, позволь мне. Это будет прощальный подарок. Совместная поездка на прощание. На добрую память.

— Хорошо, — тихо сказал Грант. — Но на этих условиях… и если Бонхэм согласится.

— Бонхэм согласится, — с умной улыбкой сказала Кэрол. — Раз ты оплачиваешь его самолет и его расходы.

Снова она поразила его. Он не переставал ей удивляться.

— А как насчет Ханта?

— Хант меня хорошо понимает. Лучше, чем ты, — печально сказала Кэрол.

— Уверен, так оно и есть, — сказал Грант. Ему хотелось как можно быстрее покончить с этим. — О'кей. Если Бонхэм даст о'кей. И на этих условиях. Твоих собственных условиях.

Кэрол Эбернати кивнула. Но он уже как-то понял, что на самом деле она не это имела в виду, или имела в виду настоять, или даже поверить в это. Господи!

— Спасибо, Рон, — несчастно сказала она и вздохнула. — Когда приезжает твоя новая девушка?

— Не твое дело, — снова взъярился он. — Еще не знаю. Уж во всяком случае после поездки на Гранд-Бэнк.

— И ты возьмешь ее в Кингстон?

— Намереваюсь. Да, — жестоко сказал он. — Почему бы и нет? — Но он все еще не решил окончательно.

— Надеюсь, вы хорошо проведете время, — сказала Кэрол, — пообещай мне только одно. Что ты не женишься на ней, пока не узнаешь ее получше. Это ты мне обязан пообещать. После стольких лет помощи в твоей работе и карьере.

— О господи! — закричал Грант, вновь вцепляясь в волосы. Такое жалкое самоуничижение, при всей явной его фальши, уничтожало его.

В комнате был большой стол в стиле ампир, который внесли сюда по распоряжению Эвелин, чтобы Кэрол Эбернати могла «работать» и «переписываться» с труппой Маленького театра, хотя все они молчаливо понимали (исключая разве что Кэрол), что это была полушутка; около стола стояло большое, тяжелое современное металлическое вращающееся деловое кресло. Грант, стоя около него, огляделся вокруг, как ребенок, обманутый нелогичностью взрослых и задетый в своих самых заветных чаяниях, в поисках выхода своему отчаянию поднял ногу и изо всех сил ударил по креслу, ушибив пальцы ног сквозь мягкую плетеную туфлю. Кресло на колесиках пролетело по кафельному полу через всю комнату и ударило ее по коленке. Ее реакция была мгновенной и пронзительной.