Литературная Газета 6471 ( № 28 2014)

Лидия Сычёва полагает, что карьера и призвание - разные вещи

– Лидия, вы не только писатель, но и редактор. Долгое время возглавляете интернет-журнал "МОЛОКО". А когда, для чего был создан журнал, какие цели он ставил и добился ли их? Сколько интересных авторов вы открыли?

– «МОЛОКО» – журнал русской традиции. В прошлом году в стенах Литинститута мы отметили его 15-летие. Это самый старый журнал консервативного направления, созданный в новейшее время. Он родился «между делом» на лекции в Литинституте, его придумали прозаики Наталья Алексютина (теперь собкор «Учительской газеты» в Санкт-Петербурге), Юрий Горюхин (ныне главный редактор «Бельских просторов»), Виктор Боченков (филолог, исследователь старообрядчества), поэт Михаил Бондарев (литературный редактор журнала «Золотая Ока»), а оргподдержку в 

«ЛГ»-ДОСЬЕ:

Лидия Андреевна Сычёва – прозаик, публицист, редактор. Родилась в селе Скрипникове Калачеевского района Воронежской области. Окончила пединститут и Литинститут. Лауреат премий журнала «Москва» (2000), им. Петра Проскурина (2004), им. Александра Невского (2008), им. Антона Дельвига (2013) и др. Автор 12 книг прозы и публицистики, создатель сайта «Славянство – форум славянских культур». Проза Сычёвой переводилась на арабский, болгарский, китайский и немецкий языки. Живёт и работает в Москве.

интернете нам оказал Вячеслав Румянцев, создатель «Хроноса». Как видите, все люди из этой «могучей кучки» состоялись, а некоторые дали жизнь другим литературным изданиям. Все наши авторы, без сомнения, люди интересные, иначе бы мы их не печатали.

Перечислить имена не представляется возможным – это сотни писателей. Основополагающие принципы этики и эстетики «МОЛОКА» – красота, честность и национальная полезность. Много лет без шума мы занимаемся этим проектом. Это не удовольствие, не тщеславие, не выгода, не расчёт, а часть нашей жизни, не главная, но обязательная.

– «МОЛОКО» размещается на портале «Хронос», и иногда не совсем понятно, какие материалы относятся к вашему журналу, какие – к другим изданиям. А почему до сих пор не открыли своего сайта? Сейчас ведь это не так трудно...

– Практически в одно время с «МОЛОКОМ» нами был создан проект «Русское поле» – содружество литературных журналов в Сети. Мы приглашали сюда тех, кто по разным причинам не присутствовал в «Журнальном зале». В основном здесь собраны провинциальные издания, но есть и столичные – «Русская жизнь» (главный редактор Юрий Нечипоренко), «Роман-газета» (Юрий Козлов), «Парус» (Ирина Гречаник), «Голос эпохи» (Елена Семёнова). На пространстве «Русского поля» у каждого журнала есть своя интернет-грядка, у «МОЛОКА», например, домен moloko.ruspole.info. Так что свой сайт у нас есть, а участие в большом литературном проекте обеспечивает нам хорошую посещаемость.

– Вы нередко помогаете молодым писателям, что называется, выводите их в люди. Это по зову сердца хочется помогать талантам, когда вокруг бездарности пробиваются сами?

– Думаю, что редактор любого литературного издания кого-то продвигает и кому-то помогает – в силу своего статуса и возможностей. Я люблю литературу, слово, и когда нахожу что-то близкое сердцу, то везде с этим бегаю, ношусь. И необязательно это молодой писатель. Я всем, например, советую роман Зои Прокопьевой «Своим чередом». Это очень серьёзная вещь.

Или – одно из моих недавних увлечений – историко-публицистические книги Игоря Шумейко. Замечательный слог, «густота» мысли, юмор. Приятно читать автора, заставляющего думать. К этой же категории относится книга петербургского профессора Николая Ильина «Трагедия русской философии». Естественно, что не я «открыла» Ильина, а он мне много что открыл! Роман Вячеслава Щепоткина «Крик совы перед концом сезона», уверена, прочитает вся наша политическая элита – описывая развал СССР, автор весьма убедителен.

– Ваша гражданская позиция не может не раздражать литбоссов с либеральными взглядами. А вы никогда не пробовали смягчить риторику? Ведь карьеры многих писателей вырастают из компромиссов. Некоторые умудряются двух маток сосать и ничего...

– Те, кто «сосёт двух маток», наверное, считают, что они всех обманули, обошли, чего-то достигли. Я их не осуждаю: значит, эти люди по-другому не могут жить, силёнок не хватает. Но я всё-таки на иных основах воспитана. Есть писательская карьера, а есть путь призвания – это разные вещи! Слово требует всего человека, без остатка, без компромисса. Хотя в жизни, мне кажется, я человек мягкий и уступчивый.

– На портале «Журнального зала», объединяющего многие «толстые» журналы, я нашёл только одну вашу публикацию – это «Новый мир» за 1998 год! Как так получилось? Вы же активно работающий писатель, публицист. Вот я смотрю, в «ЖЗ»: у Романа Сенчина 73 публикации, у Евгения Попова – 46, у Сергея Шаргунова – 21, а у вас...

– Я не биограф названных писателей и не хочу комментировать их путь к известности. Наверное, бывают любимцы судьбы, перед которыми все редакционные двери распахиваются настежь. О себе же могу рассказать следующее. В «Новом мире» меня напечатал Руслан Тимофеевич Киреев, на литинститутском семинаре которого я училась. Тогда же, в 1998 году я решила развить успех – позвонила известному критику, сотруднику «Литгазеты»: «Хочу напечатать у вас рассказ». Отвечает: «Присылайте». Отправила. А в ответ: «Рассказ хороший, поставим, только попросите какого-нибудь известного писателя, чтобы он сопроводил публикацию 2–3 фразами напутствия». Спрашиваю: «Можно это будет Валентин Сорокин, для меня его мнение очень авторитетно, значимо?» Но слышу испуганное: «Ни в коем случае! У нас газета либеральная».

В общем, я ничего не стала посылать и стала печататься в изданиях, где мне не ставили условий «с кем дружить» и какие имена упоминать. Я публиковалась там, куда меня звали: в «Москве», «Нашем современнике», воронежском «Подъёме», «Авроре», «Алтае» и многих других региональных журналах. Надеюсь, мой пример воодушевит молодёжь: как видите, чтобы состояться, необязательно ломать себя, «падать в ноги» к либеральным законодателям мод. Более того, эта история меня так разозлила, что отчасти подтолкнула к написанию совершенно неполиткорректной книги «Тайна поэта» – о жизни, о призвании, о судьбе писателя.

Прошли годы. «Литературка» стала другой, и я совершенно естественно влилась в ряды её авторов. Время работает на терпеливых. И нынешняя газета, кстати, в хорошем смысле либеральна – она принадлежит всем писателям, независимо от их идеологических пристрастий. А вот прежняя, когда каждая фамилия отслеживалась, чтобы «не пущать» патриотов, была примером либерального террора в литературе.

– А ваши книги насколько хорошо продавались и продаются? Есть ли у вас свой читательский круг и каков он? В чём его отличие от, допустим, читательского круга Бориса Акунина?

– Не могу судить о книгах Бориса Акунина, я его не читала. Широкой публике я больше известна как публицист, поскольку печаталась в тиражной периодике. Мои публицистические книги «Русь в ожидании варягов», «Государственное управление в России в 2000–2012 гг.: модернизация монетизации», «Природа русского образа» вышли в питерской «Алтейе». Если бы их никто не покупал, издатель бы их не печатал, верно?! А премию Дельвига я получила за сборник рассказов «Три власти».

Каждый рассказ, статью я пытаюсь написать максимально честно, «изо всех сил». Надеюсь, что читатель это чувствует.

– Вы ведь и в прозе консерватор. А говорят, что русская классическая проза умерла. Что умер роман. Что нужно писать небольшие повестушки и называть их романами, а бессвязные отрывки выдавать за рассказы, и вот тогда о тебе заговорят прогрессивные критики...

– Наша либеральная критика очень любит литераторов с недостатками: можно описывать «горб», «косоглазие», «хромоту», а если перед тобой «парализованный», ну, тут вообще раздолье для рассуждений! Из этого инвалидного материала выводится концепция, вот, мол, как время уродует личность, художник – зеркало, в коем отражаются свинцовые мерзости жизни.

Извините, а где иррациональность творчества? Где преодоление? Где стремление к гармонии? У нас было время в русской литературе, когда одновременно творили три писателя мирового масштаба – Достоевский, Тургенев, Толстой. Или – позже – Чехов, Бунин, Толстой. Что, в XIX веке или в начале XX время было лучше, легче? Да глупость это! Жизнь всегда тяжела, только в разные эпохи – по-своему.

Я не консерватор в прозе, я – идеалист, а консерваторы те, кто сбивается в стаи, замусоривает информационное пространство своим пиаром, оправдываясь – «не нравится, не читайте».

– Кого из русских писателей вы назвали бы своим учителем и как это отразилось в вашей собственной прозе?

– На моё литературное становление сильно повлиял поэт Валентин Сорокин. Большое счастье видеть перед собой пример независимого творческого поведения, человеческого достоинства, отваги и благородства. Мне недавно журналист Ирина Ушакова прислала письмо: «Книгу Валентина Сорокина «Крест поэта» надо иметь всем, как настольную. Тогда, может быть, мы бы избежали событий, происходящих сегодня на Украине». Видите, какая оценка?! Хотя «Крест поэта» тяжело читать, трудная книга.

Ещё я люблю лирическую прозу Виктора Лихоносова, в юности плакала над его повестью о маме и навсегда сохранила в своём сердце благодарность за эти светлые минуты. И, конечно, русская поэзия, особенно Сергей Есенин, всегда со мной – и в горе, и в радости.

– Вы родом из Воронежской области, где сейчас население массово выступает против добычи никеля; доходит до силового противостояния с органами правопорядка и частными охранными предприятиями. Что должен делать в такой ситуации писатель? Что вы чувствуете и на что готовы?

– Посмотрите, сейчас на Украине идёт битва за Славянск, за сланцевый газ. Людей фактически сгоняют с земли – новые «огораживания», как в Англии при Тюдорах. Так ведь у нас в Новохопёрске – то же самое! Олигархи за спиной народа договорились о прибылях, а население, «крепостных», решили уморить, купить их жизни задешево или согнать.

Что делать писателю? Прислушаться к голосу совести и следовать ему. Если совести нет (по каким-то причинам), то прислушаться к голосу разума: кому будут нужны наши книги, если родину мы потеряем?! Моя позиция по воронежскому никелю известна, я её обозначила сразу и определённо, я её излагала в статьях, в телеэфире, в письме к президенту и пр. Мои дальнейшие шаги будут зависеть от того, услышит ли власть голос народа и голос разума.

Беседу вёл Игорь ПАНИН

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой твердили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени? Почему писатели перестали быть «властителями дум»?

– Литература (слово, идея) определяла, определяет и будет определять развитие общества. Любой человек живёт какими-то думами, вот и пусть проанализирует их истоки – чьи это идеи. Спрос на мировоззрение всегда велик, работы в области национального самосознания – непочатый край, художественных задач – море[?]

– Можете ли представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Извините за самонадеянность, но я без читателя (если только планетарный катаклизм не случится) точно не останусь. На мой век хватит.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Тот, что я часто задаю себе: «Правильно ли ты живёшь?»

Теги: Лидия Сычёва , писатель

Вежливый футурист

Он не стал кумиром ни одного поэтического поколения. Его стихи не заучивали наизусть, не зачитывали девушкам, его биографию не мифологизировали. При его имени первое, что сейчас приходит в голову, - это строки его друга и соратника Маяковского, надо сказать, чересчур панибратские:

Правда, есть ещё у нас Асеев Колька.

Этот может. Хватка у него моя.

А между тем Николай Асеев – одна из заметных и любопытнейших фигур в поэзии XX века. Сейчас уже мало кто считается с тем, что бесспорный поэтический авторитет Валерий Брюсов ставил Асеева выше Маяковского, а извечный его художественный оппонент Илья Сельвинский так писал о нём: "Сила Асеева в том, что это прежде всего – личность. Можно не помнить его стихов, не знать ни одной строчки, но когда говоришь «Асеев" – перед тобой возникает силуэт, у которого нет двойника» .

На его долю выпал редкий размах поэтических траекторий. От позднего символизма в его московском эстетическом воплощении до шестидесятнической «оттепели». Без него никогда не обходились – без его голоса, без его краски, без его интонации. Всю свою зрелую жизнь он прожил при советской власти. Трудно предположить, чтобы он был так не просвещён, чтобы идеализировать её. Но антисоветчиной не пробавлялся. Считал неприличным. Все мы помним, как иные из отечественных литераторов умело совмещали лидерство по гонорарам и поездкам за границу за казённый счёт с бесконечным хулением тех, кто им эти блага обеспечил. Асеев был из другого теста. Из благо­родного.

Он родился 9 июля 1889 года. 125 лет назад. Ещё живы те, кто мог назвать его своим старшим современником. Имена тех, с кем он начинал свою поэтическую жизнь, вписаны золотыми буквами в историю мировой литературы. Уверен, что в этой литературной летописи есть страница и Николая Асеева, без которой общее понимание течения литературной истории будет куда как не полным.

Он никак не подходил под неизвестно кем созданный миф харизматического поэтического поведения. Все, кто с ним общался, отмечали его подчёркнутую вежливость и деликатность. Ни постановочных запоминающихся скандалов, ни эффектных, но бессмысленно вредных заявлений, ни фронды ради фронды. Его жизненное кредо – поиск себя, поиск сути и ощущение пути, где не оступиться важнее, чем вытворить прихотливое экспериментальное па. Вежливость – это первое ощущение от него его будущей жены, одной из пяти известных в то время в богемном кругу сестёр Синяковых, Ксении. В ней Асеев нашёл любовь всей жизни. И это обстоятельство тоже как-то не укладывалось в привычный миф. Где так свойственная поэту любвеобильность? Надо сказать, подменять яркостью биографии значимость творчества – подлая черта нашей публики.

А ведь для понимания поэта есть только его текст. И для понимания его любви[?] Как трогательны стихи Асеева «Пять сестёр», написанные незадолго до кончины. В них он вспоминает знаменитых девушек-красавиц и радуется тому, какое счастье дала ему одна из них:

Я каждый день, проснувшись,  долго думаю

при утреннем рассыпчатом огне,

как должен я любить тебя,  звезду мою,

упавшую в объятия ко мне!

Просто и тонко. По-настоящему.

Его ранние стихи, написанные в его московский дореволюционный период, отмечены явным символистским влиянием, которое сочеталось с подчёркнутой новизной звука и тона. Он был своеобразным романтическим футуристом, он не скрежетал железом, а вырабатывал новую интенсивность звона.

Я знаю: все плечи смело

ложатся в волны, как в простыни,

а ваше лицо из мела

горит и сыплется звёздами.

Но Первая мировая, неудержимо теряя бравурный героизм первых своих дней, прервала линию жизненного и творческого развития грубым перпендикулярным мазком. Его призвали на фронт. Война не поместилась в нём. Насилие для него не могло быть справедливым. И он, как и тысячи солдат, вдохновлённых большевистской пропагандой, бежит от войны, понимая губительность всего этого кровавого действа. Судьба заносит его во Владивосток, где он продолжает активно творчески работать. В стихах этого времени много терзаний, сомнений, попыток осознать то, что происходит с Россией, вкупе с горькой невозможностью сделать какие-либо окончательные выводы. Всей душой он рвётся в Москву. Там друзья: Маяковский, Пастернак. Но помнят ли они его? И вот наконец приходит телеграмма от наркома просвещения Луначарского с вызовом в столицу СССР. После своего второго и окончательного переезда в Москву он сразу же становится едва ли не ключевой фигурой в литературном процессе молодой советской России. Он входит в разные литературные группы, самой значимой из которых, бесспорно, является знаменитый ЛЕФ. Его мастерство оттачивается до абсолютного совершенства. Словом он владеет едва ли не лучше всех советских поэтов. Он бесспорный поэтический виртуоз. В 1925 году из-под его пера появляется, пожалуй, самая популярная его поэма «Синие гусары», посвящённая декабристам. Вещь эта компактная, умная, очень энергичная по звуку, свежая:

Белыми копытами

лёд колотя,

тени по Литейному –

дальше летят.

«– Я тебе отвечу,

друг дорогой, –

Гибель нестрашная

в петле тугой!

Позорней и гибельней

в рабстве таком,

голову выбелив,

стать стариком».

Страшным ударом стала для Асеева трагическая кончина Маяковского. Он человек с необычайно высоким порогом совестливости, винил в этом и себя как участника окружения Маяковского, окружения, не сумевшего его сберечь. Переживал он и из-за того, что официальные культурные власти, на его взгляд, совсем не уделяли внимания памяти поэта, порой позволяя себе непростительную язвительность в адрес усопшего. И только после резолюции Сталина Ежову на письме Л. Брик, где вождь политический называет вождя поэтического «лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи» , Асеев объявляет о начале работы над поэмой «Маяковский начинается», ставшей лучшим литературным памятником автору «Облака в штанах».

Он прожил долгую жизнь. Счастливую ли? Скорее да, чем нет. Хотя его преследовали и хвори, и внутренние кризисы, но он не делал из них отдельной истории, снося всё мужественно и стойко. Асеев – это образчик поэтического антиэгоизма. Он не мыслит себя вне поэзии и поэтов. Судьбы других поэтов вдохновляли его на литературные подвиги. Прекрасны его стихи памяти Гарсиа Лорки:

Почему ж ты, Испания,  в небо смотрела,

когда Гарсиа Лорку  увели для расстрела?

Андалузия ж знала  и Валенсия знала, –

что ж земля  под ногами убийц не стонала?!

Он помогал всем, кому мог. И тем обиднее появившиеся в 80-х годах прошлого столетия упрёки в том, что Марина Цветаева покончила с собой чуть ли не из-за него. Я никогда не верил в это, понимая, что распространившей эту версию Ариадной Эфрон могли руководить эмоции и неверные сведения. Слава богу, несколько лет назад увидело свет исследование Веры Чикриной «Два дня десятилетьям равные», где Асеев полностью реабилитирован.

Он чувствовал каждую эпоху, с которой ему приходилось сосуществовать. Вот и годы «оттепели» он отметил неожиданным:

Ещё за деньги  люди держатся,

как за кресты  держались люди

во времена  глухого Керженца,

но вечно  этого не будет.

Это ли не предчувствие, которое до сих пор ждёт своего часа, чтобы сбыться?

Я часто думаю, почему мы склонны забывать таких поэтов, как Николай Асеев, не отдавать им должное, навешивать на них ярлыки и за этими ярлыками прятать их от себя самих. Наверное, потому, что путь духовной распущенности и невежества, к которому всё пристальнее присматривается мир и пытается навязать его нам, это путь в никуда, в беспамятство, в уродство, к крови и несчастьям. Красота, возможно, и спасёт мир. Но только в том случае, если мы её запомним. А Николай Асеев, его стихи и его удел – это часть мировой красоты и гармонии, неотъемлемая, немаловажная. И незабываемая…

Теги: Николай Асеев

«И повторится всё, как встарь»

Мир хочет быть детерминированным. Любой хаос мечтает стать космосом. Человеку уютнее жить в мире, где есть свои константы, свои точки отсчёта. Искусство также, хоть и не поддаётся логическому анализу, всё же желает быть чем-то определённым, выражать некие идеи только ему доступными средствами.

Что же такое поэтическое направление? В сущности - это не что иное, как отношение поэта к миру, выраженное стилистически. И три ключевых направления в русской поэзии начала прошлого века – символизм, акмеизм и футуризм – существуют и сегодня. Конечно, несколько видоизменённые. Интонационно, лексически и образно обновлённые. Но, несомненно, узнаваемые.

Почему же вот уже целый век они актуальны? Да потому, что фундаментальны, потому что определяются не только суммой художественных приёмов, но и тесно спаяны с тем или иным психотипом поэта, с его способом освоения философско-эстетического пространства жизни.

Присутствуют на сегодняшней поэтической арене и акмеисты, и символисты, и футуристы. Может быть, они сами таковыми себя и не считают. Да это и не важно. Важно то, что и по сей день есть поэты, ратующие за наглядную предметность образов, земную основу переживаний и точность слова. Есть и те, которые ценят слово как символ, выражающий суть некоего явления, им важнее не зримые детали, а смысловые обертоны; все их думы о небесном, а земное – только лишь платформа, где надо немного постоять – дождаться поезда, идущего в иные, запредельные края. Есть и футуристы – авангардисты, бунтари, ищущие "самовитое слово" и втайне, наверное, всё ещё надеющиеся сбросить с парохода современности Пушкина, Достоевского и Толстого. А их всё так же проходят в школе...

Правда, яркие бунтари начала века постепенно выродились в филологических акробатов и лингвистических фокусников, к тому же по большей части невероятных зануд.

Однако речь в данном обзоре пойдёт не о них, а о «потомках» символистов и акмеистов. О трёх поэтах из разных городов России. Надя Делаланд родилась в Ростове-на-Дону, Станислав Ливинский – в Ставрополе, Артём Морс – в Иркутске. Делаланд можно смело причислить к символистам, Ливинского – к акмеистам, а вот Морса – пожалуй, и к тем и к другим.

Все три книги изданы в издательстве «Воймега», в своём роде единственном, выпускающем в свет книги поэтов, и притом достойных, хотя это, увы, не имеет никакой коммерческой ценности, но зато, несомненно, имеет ценность духовную, а значит – вечную.

ПОЛЕ ЦВЕТОВ В ИЮНЕ