Незакатный свет. Записки паломника

Дэвид Робертс. Акведук на Ниле. Остров Рода, Каир. 1838.

Начались речи и здравицы. Махмуд немного переводил, но тут все и так было ясно. Арабский – язык удивительной красоты и музыкальности, вот отчего поэзия Востока так хороша. Речи походили на стихи.

В застолье очень одобрили мои слова о том, что слово «тост» навязано русскому языку. В русском всегда была «здравица».

– Пью ваше здоровье! – я вздымал очередной бокал с очередным соком.

Профессор, кажется, Хасан, очень хорошо сопоставил слова «искусство» и «искусственный». Пока искусство во многом искусственно, тогда как искусство и жизнь должны быть одно и то же.

– Вместе с тем, – поправил другой, – жизнь не должна подчинять искусство. Вагнер слушает жизнь, и его музыка похожа на жизнь. Но жизнь в Германии в это время полна милитаризма.

– Так, – сказал Хасан, – но в отношении русской литературы не так. Мы воспринимаем Достоевского, Толстого, Тургенева, Гончарова не как литературу, а как жизнь.

– И очень зря, – не выдержал я. – Не повторяйте ошибки Запада, он изучал нас по литературе и всегда ошибался. Теперь снова изучают нас по литературе. Но какая литература к ним хлынула от наших демократов? Литература отхожего места. И вот – результат: то мы представлялись ядерным монстром, которого все боялись. Кстати, очень хорошо, что боялись, мы удерживали зло в мире. А сейчас нас представляют страной криминала, разрухи и проституции. Проституции, особенно политической, конечно, хватает, но по преступности мы очень даже отстаем от той же Америки, не к столу будь помянута. Жизнь в России никогда не была литературной. Века примерно с восемнадцатого.

– Тогда по каким документам изучать Россию? По историческим?

Это спросил доктор Хасан, любезно придвигая ко мне на место опустошенной тарелки новую, полную.

– Тоже бесполезно. Россия может быть понята только единственным путем – любовью к ней и пониманием, что определяет ее судьбу Православие. Мы много раз могли погибнуть, а все живы. Почему? Россия – Дом Пресвятой Богородицы, подножие Престола Небесного.

– Мы очень уважаем Святую Богородицу, – сказал Махмуд. – Очень. И чтим Иисуса Христа и Иоанна Крестителя. И Георгия Победоносца. Чтим также пророка Мусу, Моисея. Также ожидаем Второго пришествия пророка Иисуса.

– Иисус не пророк, – перебил я, – Он – Сын Божий. Моисей – пророк, Мохаммад у вас – пророк, Иисус Христос – Сын Божий.

Роберто Бомпиани. Римский пир. 1875

Они помолчали, но не возражали. Официанты летали вокруг нас бесшумно и деловито. Ставили все новые тарелки. Поневоле приходилось взглядывать, что принесли.

Жанр застолья предполагает, кроме разговоров на общие темы, еще и темы гастрономические. Я очень хвалил арабскую кухню, мне в ответ очень хвалили русскую. Конечно, называли обычный набор: пельмени, икра, уха, окрошка.

– Спасибо, но все названное – это ничтожные осколки великой империи, которая называлась русской кухней. Есть книги «Домашний быт русских царей» и «Домашний быт русских патриархов». Их нельзя читать голодными. Но после вашей великой кухни – можно.

– А если после американского хот-дога – «горячей собаки», сосиски в хлебе?

– Что мы о них? – возмутился я. – Много им чести, еще и тут их вспоминать. Вот, например, ели вы щеки осетра, вязигу? А рыжики с пуговку, которые входят в горлышко бутылки и хранятся свежими, только в собственном соку, без всяких приправ? Грибы рыжики. А грузди?

– Да, по грибам и по икре вы всех впереди, – подтвердил Махмуд – Это я все пробовал. Да, народ, сохранивший национальную кухню и женщину, стряпающую на кухне, имеет будущее!

– Даже оккупированный массовой культурой? – поддел я.

До этого молчавший профессор Хусейн высказался:

– Нет, кухня не спасет, спасет оружие. В Римской империи было изысканное блюдо – сурок в меду. И где та империя, и где тот сурок? Только у Бетховена. Песенка: «И мой сурок со мною».

– Но все-таки, – это Махмуд сказал мне по-русски, им не переводил, – кухня и империя, империя кухни – это впечатляет. У России есть будущее, у нас, – он обвел застолье рукой, в которой держал нож, – у нас тоже есть. Но когда еда собачья, какое тут будущее? Делают деньги? Чтоб их жрать? Подавятся. – Он ловко покрутил ножом и вдруг с размаху воткнул его в торт, который уже царствовал в центре стола. – Хот-дог, биг-мак, мек-моней… Тошнит! Я однажды попробовал гамбургер – неделю рвало и изжога еще на месяц. А в Москве, в Москве! Уже эти обжорки и даже в самом центре. Эти «Макдональдсы». Зачем пускаете? У нас видел хоть одну их обжорку? Нет, и не будет. У нас они зубы сломают. Сломали во Вьетнаме, сломали в Ираке. К вам ползут под видом борьбы с терроризмом. Ты спроси террориста, он террорист? Он мститель!

– Это разговор к десерту? – спросил по-русски доктор Хасан. Махмуд, несмотря на мое слабое сопротивление, навалил мне на тарелку кусище торта. Я попробовал – торт был хорош.

Послышался треск и разрывы финального фейерверка, закричали павлины. Мы пошли к машинам. В машине было тихо, свежо, казалось, машину легонько покачивают волны арабской музыки.

У подъезда долго прощались. Я выпросил у Махмуда свидание утром не в девять, а хотя бы в десять. Поднялся в номер. Глаза сами закрывались. Неужели только сутки моей жизни прошли в этой стране?

Россию спасет православие

Ф.Г. Солнцев. Межигорский монастырь. 1843

В номере трещал телефон. Ну кто, кто, кроме Махмуда, мог мне звонить! Зачем я взял трубку?

– Спускайся! – скомандовал Махмуд. – Приехал специально, учти, специально с тобой встретиться, Рустам. Он специалист по религиям.

– Но я-то не специалист. Я на ногах не держусь.

– Нельзя, обидишь. Как же не специалист, ты сказал, что Россию спасет религия.

– Не вообще религия, а Православие.

– Видишь. А ты говоришь! Спускайся, мы в ресторане, тебе чего заказать? Кстати, Рустам говорит по-русски лучше меня.

– Ташаккур (спасибо) тебе за заботу. Но я уже сплю.

– Валлахи (слава Богу), ты не в России. Там будешь спать. Ждем!

Здороваясь с невысоким, смуглым Рустамом, я сказал:

– Меня так накормили, вернее, честно сказать, я сам так наелся, что готов был уснуть без вечернего правила. Вот что делает пресыщение.

Константин Великий приносит Город в дар Богородице. Мозаика. Собор Святой Софии, Стамбул

Доктор Рустам сразу дал понять, что хорошо знаком с православной литературой:

– Но святитель Тихон Задонский говорил, что надо иногда и по-… по-…? – он запнулся.

– Поизбыточествовать, – помог я вспомнить. – Поизобиловать. Но потом усугубить, усилить пост.

– Мне за вами не угнаться, – огорчился Махмуд. – Вы так изобильствуете словами.

Ресторан изобиловал посетителями. Но для нас был особый, под белой скатертью, столик.

– Мне ничего, – попросил я. – Сок или слабый чай. Травяной.

Рустам глядел на меня пронзительно. Я понял – будет допрос. И – точно.

– Россия сохранила имперские устремления?

– Еще бы! Я до сих пор, да и не один я, зову Стамбул Константинополем, Царьградом. Щит на врата Царьграда прибит навсегда. Над Святой Софией будет крест. – Я автоматически принял от официанта тарелку. «Маринованные осьминоги», – сказал Махмуд. – В Святой Софии наши послы выбрали веру православную, крестилась равноапостольная Ольга. Каждый день в наших храмах поминается святитель Иоанн Златоустый, архиепископ Константина-града, как иначе? Да, у меня имперское мышление.

Второе пришествие. Греческая икона. Начало XVIII в.

– Но им обладают нынешние руководители?

– Не знаю, не общался. Но и большевики, и демократы – это одно и то же: воровать собранное не ими, присваивать чужое. Живут только паразитированием. Соединять времена и пространства, крепить государство может только Православие.

– То есть вы снова пошли не по тому пути?

– Как Богу угодно. Иншаллах (как Бог даст). У России миссия в этом мире – все перепробовать, все возможные пути, и сказать, куда надо, а куда не надо идти.

Принесли новое блюдо.

– Креветки под легким маринадом, – объяснил Махмуд.

Но я и сам отличил креветок от съеденного уже маринованного осьминога.

– Но почему, – допрашивал Рустам, – от вас так резво убежали бывшие республики?

– Как убежали, так и прибегут. Думают, новые крыши крепче. Но какие б ни были, ты под ними не хозяин, а из милости. Распад – следствие лжеидеологии, слабости таких понятий, как экономика, оружие, и доказательство силы православия. От СССР осталась только вера православная.

– Но у вас же есть и ислам.

– И буддисты есть.

– И иудеи?

– Куда денешься, есть. Но это все такой мизерный процент. Можно добавить в перечисление, как блох, наползших в теплую шубу, разных протестантов, сектантов. Но погоду делает, определяет сознание вера православная.

– Это была рыбная закуска, – объяснил осьминога и креветок Махмуд. – А сейчас начнется ужинный ланч. Можно так сказать? – спросил он Рустама.

Тот засмеялся:

– Лучше сказать – ночной обед.

Я ужаснулся – официант в белоснежном кителе подкатил просторную тележку и перегружал с нее на стол такое преизбыточествование! Как только тележка довезла?

Рустам приветствовал меня полным бокалом гранатного сока.

– Хорошо для крови.

– Для крови-то хорошо, – согласился я, подумав про себя: а для желудка? Но выпил и гранатного сока, и другого, и третьего. И решил уже ничему не удивляться: ни еде, ни разговору. Узрел легкий овечий сыр, поел сыра, разглядел орехи – употребил, увидел еще и другие орехи, залитые сиропом из лепестков розы, – насладился.

Доктор Рустам молотил приносимые яства с огромной скоростью. Он торопился допрашивать меня. Извлек из длинного черного пиджака тетрадь размером с букварь.

– Итак, – он утерся салфеткой с национальным орнаментом, – вы считаете, что православная вера единственно правильная. Так?

– Для меня – да. Она принесена на землю Самим Богом, Иисус Христос – Сын Божий.

– Мы также верим в Его Второе пришествие.

– Слава Богу. Но ждете как пророка, опять же. А Он принесет Суд.

– Но именно Христос перед Вознесением обещал послать людям Утешителя. Он говорил о пророке Мухаммаде.

– Нет, вот тут мы не сойдемся: Он говорил о Духе Святом, о Пятидесятнице – дне, когда на апостолов в виде языков пламени сошел Дух Святой. Это вначале понимало латинство, потом отпало: идея земного блага для них выше. Социализм, коммунизм – все это порождения католиков.

– Испытанные на России, – вставил Махмуд. Он что-то приказывал официанту.

– Увы! – воскликнул я. – Мне только руками развести. – И в самом деле развел руки, а когда свел, меж ними оказалась наполненная фруктами тарелка. – Увы! Создали муравейник, одобрили банк, ростовщичество, благословили стяжательство богатства, создали индустрию развлечений. Вознесли рынок над культурой, остальное – гибель души – свершилось автоматически.

– Иудеи не послушались Мусу-Моисея, впали в разврат, тогда пришел Иса-Иисус, так? – спросил Рустам.

– Да. Перед этим замолчали пророки. Приход Христа, Боговоплощение, было последней к нам Божией милостью.

– Христос так же, как Моисей, принес заповеди? – Рустам допрашивал меня, как студента.

Я вздохнул:

– Да, принес заповеди. Но сейчас вы скажете, что люди их так же не выполнили, как и Моисеевы, и вот уж тогда-то пришел Мухаммад. Так? – теперь уже я спросил.

– Разве не так? – поддержал Махмуд Рустама.

– Не совсем. Христос принес Христову Церковь, указал пути спасения. Разве Он где-то, кому-то обещал, что все спасутся? Спасется малое стадо. За что спасать развратников телевидения, циников эстрады и политики, ростовщиков, наркоторговцев? Христос указал на корабль спасения, на который можно попасть. Но надо сильно для этого потрудиться. – Для десерта были принесены специальные вилочки, которыми я цеплял дольки неизвестных мне по названию фруктов.

Купол греческой православной церкви. Кафр-Кана

Питер Брейгель Старший. Битва карнавала и поста. Музей изящных искусств, Вена. 1559

Рустам тоже очищал свое блюдо. Но оторвался от него:

– Но Иисус не учел испорченной человеческой природы.

– Нельзя же так про Бога говорить. Нельзя же представить, что Господь чего-то не учел. После грехопадения прародителей природа человека, под влиянием падшего Денницы, склонна ко греху.

– О! – Рустам вскинул руки. В каждой было по вилке. – О! И этим грехам, этой склонности к преступлениям нужна рама, нужна узда, жесткость. Для спасения человека, для его же счастья. Мухаммад владел инструментом управления людьми. Что такое заповеди блаженства? «Блаженны нищие духом!..» Нужны конкретные указания, как жить, как поступать. Если бы вы видели хадж, Мекку, Медину, вы бы поняли силу ислама.

– Я также могу сказать: если бы вы видели наши крестные ходы, вы бы поняли духовность православия. Я и без Мекки вижу вашу силу и уважаю в исламе многое: не пьете, не курите, семья крепкая, самоограничение, строгость рамазана – все это вызывает уважение. У нас сельский батюшка своим прихожанам привел в пример татарскую девочку, которая в пост не пила, не ела, а некоторые прихожане нарушали пост.

– Почему нарушали?

– Исправятся. Господь долготерпелив. Главная свобода – свобода освобождения от греха, но не по принуждению и страху наказания, не бьют у нас палками по пяткам, а по своей доброй воле. Нищета духом означает растворенность своей воли в воле Божией. Это главное и единственное счастье. Я прилепился к православию, и мне не надо больше ничего искать. Я спокоен: я нашел смысл жизни. Клянусь! Альхамду лилля! Хотя у нас клясться нельзя. Да – да, нет – нет.

Махмуд пригласил пересесть за низенький столик среди ковров. На столике дымился окованный серебром кальян.

– С ароматом яблок. Попробуешь?

– Отпусти меня, Махмуд. Я осоловел, обалдел, отупел от еды. Плохо соображаю. Представляю, какие сны меня ждут.

– Золотые! – уверил Махмуд.

– Шехерезадские! – добавил Рустам.

Не знаю, вежливо это было или невежливо, но я простился и поднялся в номер. А в номере, хоть плачь, хоть смейся, стояла огромная корзина с фруктами. Арбузы, дыни, виноград, финики, апельсины, абрикосы, персики. На отдельном блюде, окруженный сливами, вишней и маслинами, возвышался мохнатый, желто-зеленый ананас.

Конечно, я не притронулся ни к чему, пренебрег дарами ближневосточной природы. Но в отместку за это они мне снились всю ночь.

Самое приятное в утреннем пробуждении было то, что я проснулся совершенно выспавшимся, а значит, счастливым. Я даже запел, стегая себя резкими струями контрастного душа.

Степь да степь кругом,

Путь далек лежит…

А также:

По диким степям Забайкалья,

Где золото моют в горах…

Да, подумал я, мы ж еще о Китае не поговорили. Надо поговорить. Очень же легко решаются все проблемы, когда на столах изобилие. Но сегодня никакого избыточествования! Завтракаю в отеле и – вперед, к познанию страны и народа! Стоп, какой завтрак? Ты что, вчера не наелся?

Я спустился вниз. Ноги принесли меня в ресторан. Вот уж поистине величайшая русская пословица: «Брюхо добра не помнит». Эта пословица повелевала мною с утра. Хорошо, думал я, сок, холодная простокваша и крепкий чай – это то, что нужно. Может быть, овсянка, может быть, кефир. Кусочек сыра, он здесь такой хороший. И никакого завтрака с Махмудом. Если он не завтракал, скажу: «Ешь, я на улице подожду».

В десять, у выхода из гостиницы, мы встретились с Махмудом так, как будто век не виделись.

– О чем твои высокие парящие думы? – спросил он. – Я видел, что ты о чем-то думал.

– Махмуд, спасибо тебе за высокое обо мне мнение. Со вчерашнего дня вся кровь моего организма обслуживает желудок, а не голову. Но нет, одну мысль я могу изречь. Плохо быть голодным, но плохо быть и чересчур сытым. Голодный думает о еде, пресыщенный не думает ни о чем. Тем более о голодных. Нужен средний, царский путь. Мы сейчас куда? Только не завтракать. Я уже перекусил.

– Перекусил что? Телефонный провод? А? Хорошая шутка? Нет, завтракать надо, как без завтрака?

Я сел на широкое мягкое кресло «мерседеса», поздоровался по-арабски («Сабахальхайр») с водителем, вновь услышал очарование «пустынской» музыки и…

«И так все десять дней?»

Дэвид Робертс. Церковь Рождества Христова. Вифлеем. 1839.

И начался день, который в точности повторил вчерашний. Вся вчерашняя объедаловка, обпиваловка, все эти многочасовые сидения за столиками все новых и новых ресторанов повторились и усилились. «И так все десять дней?» – думал я, пережевывая уставшими зубами все новые образцы восточных кушаний.

Язык тоже работал. Особенно он обработал политику, и мировую, и ближневосточную. Доставалось от Махмуда и его товарищей политике российской. Очень они критиковали нашу робость перед Америкой. Очень осуждали рознь славянского мира.

– А у вас? – отбивался я. – У вас полное единение, у арабов? Когда бомбят одних, другие не очень спешат на выручку. А послушаешь – все вы терпеть не можете политику Израиля и всяких клинтоно-бушей.

– Ну, это сложно, – отвечали мне.

– Так и у нас непросто. Конечно, стыд и срам, что мы отдали Сербию под бомбежки, струсили. И Болгария одобрила Америку, и прибалты, и чехи, и другие. Да, не сплотились мы в коллектив. Это я Заболоцкого вспомнил, знаете? Когда католики уговаривают Чингисхана пойти под папу римского, он отвечает: «Конечно, путь у нас различен, но вы, Писанье получив, не обошлись без зуботычин и не сплотились в коллектив».

– О, я знаю Заболоцкого, – воскликнул доктор Хусейн или Али, я пока их сильно не запомнил. – Жертва репрессий, так?

– Да у нас, почитать исследования по русской, советской литературе, все сплошь жертвы репрессий.

– Литература возникает из сопротивления официальному курсу, так? – спросил Махмуд, оторвавшись на секунду от разговора с официантом.

– Так примерно было во все времена. Но сейчас демократическая литература выработала тип лизоблюда, который угождает власти тем, что гадит на прошлое, издевается над всем святым. Таких прикармливают. Все крупные литературные премии последнего времени вручаются за антирусские книги.

– То есть их присуждают не русские люди? Евреи?

– Ну, на все евреев не хватит. Своих лизоблюдов полно.

– А вообще евреи оказывают большое влияние на политику? – спросил доктор Хусейн. – Или умеренное? Или среднее? Или никакое?

– А вы как думаете? – отвечал я. – Думаю, они бы хотели оказывать решающее влияние, но не получается. Жадность фраера всегда губит. Это понятно? То есть меры не знают. Банкир петушинский воровал, приватизировал миллионные предприятия за копейки, чего еще? А все мало. Сидит. Конечно, с комфортом, с интервью, с ореолом страдальца. Конечно, вытащат. Но хотя бы следующие будут воровать осторожнее. Видите, до чего нас довели: уже мы тому рады, что воров власть уговаривает воровать аккуратнее.

Г.И. Семирадский. Князь Александр Невский принимает папских легатов. 1876

И опять звучала над нами арабская, обволакивающая, музыка. Пели чаще сладкоголосые мужчины. Их умоляющие, пылкие, иногда даже приторные голоса склоняли к взаимности предмет любви. Так ли я понял, спросил я, но ведь цель поэзии и песен – это стремление к взаимности.

– Несомненно, – подтвердил Махмуд. – Это все варианты русской песни: «Нельзя рябине к дубу перебраться, видно, сиротине век одной качаться».

– Переведи вот эту, – попросил я.

Махмуд прислушался:

– А! Это ты и сам можешь перевести, даже и не зная языка. Возьми, опять же, дерево. «О, это дерево над быстро бегущим потоком, оно так же одиноко, как я. О любимая, луноликая, цвет души моей, утренняя прохлада…»

– Краса очей моих, – подсказал я.

– Да, и краса, и очарование. «О Зухра, не будь жестокой, останови потоки моих слез, дай мне надежду, отрада моей мечты…» Так можешь смело переводить любую. Ну, разнообразь: не одинокое дерево, а путник в пустыне, идущий к свету и теплу костра. Все это звучит веками и не надоедает.

– Голоса у них, – сказал я, – прямо как халва.

– О! – воскликнул он. – Хорошо, что ты вспомнил. Халва! Надо угостить тебя нашей халвой.

– Не надо, я не совсем темный, я знаю, что такое халва.

– Не знаешь! Халва с фисташками, с миндалем, с горным медом. Когда попробуешь, будешь тогда только говорить, что знаешь, что такое халва. Настоящая!

– А с равнинным медом нет халвы?

– Поищем. Ешь.

Я вздохнул, глядя на восточную скатерть-самобранку.

– Видимо, в ваших, восточных, желудках больше ферментов, чем в наших, – высказал я догадку. – Серьезно. Я видел, как едят монголы, японцы, так и они меньше здешнего. – В этом месте одна песня сменила другую, и я вспомнил, о чем хотел спросить: – Да, Махмуд, по поводу песен о любви. Вот он, герой песни, так стонет, плачет, уговаривает, обещает, и когда он добивается своего, то как начинает петь? Поет песнь торжествующей любви, апофеоз победы, итог ухаживательного марафона?

– Таких песен я не помню.

– Значит, и у вас, как у нас: счастье – в его ожидании. Или в чем у вас счастье?

– В раю, у Аллаха. Сады, гурии, танцы, роскошная еда…

– То есть я уже в раю? Это же и на земле достижимо. Еще добавим восточные бани.

– Да, они тоже запланированы, – уверил Махмуд. – А что, в Монголии много едят?

– Все дни. Иногда и ночь прихватывают. – Я рассказал о том, как готовят в Монголии целого барана, как извлекают из него внутренности и кости, набивают пряностями, крутят над огнем сутки, а то и больше.

И что? И на следующий день повезли меня в загородный ресторан и подали нашей компании погубленного из-за моего рассказа ягненка.

– Жалко же, – сказал я Махмуду.

– Гостеприимство, – отвечал он.

В.М. Васнецов. Блаженство рая. Фрагмент росписи Владимирского собора в Киеве. 1885–1896 гг.

Но о чем же, скажите, говорить за едой, как не о еде, о том, где, как и чем кормят, что едят, что пьют, чем закусывают. Ко времени арабских застолий я успел-таки поездить по миру. Было что вспомнить. И очень интересно вот такое наблюдение. Я куда-то ездил, было какое-то мероприятие, кто-то что-то говорил… Но это, при возвращении, было никому не в новость. А вот то, что ты там ел и пил, об этом слушали внимательно.

– В Словении, – вспоминал я, – есть такое блюдо, вроде как слоеная плетенка из ломтиков мяса, сыра, перца, трав, забыл, как называется, вроде армянской долмы.

– А она как?

– Да как голубцы, только завернута не в капустные, а в виноградные листья.

И что вы думаете – на следующий день являлась такая полусловенская, полуармянская арабская долма, вкусная необычайно. Если за столом мы вспоминали японско-корейских фаршированных угрей, к следующему застолью они приплывали в продолговатых тарелках, сверкая жирной чернотой змеиного тела.

На свою беду, я вспомнил фирменный рыбный ресторан в Палермо на Сицилии – и был назавтра привезен в рыбный ресторан на побережье. На столе все шевелилось. Точно так, как я и рассказывал: стояла в центре огромная чаша с чищеными и разрезанными пополам лимонами, по тарелкам ползли лангусты и креветки, маленькие осьминожики, приносились горы моллюсков и вскоре уносились горы скорлупы, от них оставшейся. Устрицы тоже были живые. Все это надо было обрызгивать лимонным соком и поедать. Пища продолжала шевелиться и скрестись в желудке, а потом в животе. Но в Палермо я, по крайней мере, выпивал, запивал весь этот ужас ледяной водкой, которая оглушала и меня, и пищу, а здесь? Свежие соки оживляли съеденную морскую живность, и она продолжала жить. Так казалось.

– Вас все-таки не подмял доллар, – одобрял нашу политику Махмуд, вдвигая в свой рот и лишая жизни какого-то моллюска. – Но евро агрессивно. А ваших финансистов легко купить. Как?

– Успокойся. – Я с содроганием глядел на красные клешни крупного краба. – Мы не Швейцария. Кстати, и она живет за счет наших вложений. И царского времени, и теперешнего. Жив русский дух. Сократилась Россия в размерах? Да. И это промыслительно. Набираемся сил.

– И снова увеличитесь? – спросил уж не помню кто. Собеседники менялись почти на каждом обеде и ужине.

– Конечно. Так думаю.

Ты видишь территорию арабской земли

Альберто Пацини. Восточный пейзаж с мечетью. Не позднее 1840 г.

Наш «мерседес» с широкими сиденьями, музыкой и кондиционерами пролетал большие пространства. Это была моя просьба – больше объехать и увидеть. Про себя я думал, что, по крайней мере, в дороге не надо есть. Но Махмуд учел и это: он загружал в багажник огромное количество пакетов с едой.

– Харч-пакеты, так это называется, да?

– Так. Но мы же к обеду вернемся. А может быть, сегодня без обеда, а? Махмуд-ага?

– Как можно? Тебя давно не видел Рустам, помнишь? Я отдохну, он лучше меня специалист. – Он что-то сказал водителю.

– Что ты сказал?

– Сказал: добавь прохлады и скорости, Ахмед.

– А, наконец-то я узнал, что он Ахмед. У него есть дети?

– Много.

– Ну вот, – обрадовался я, – он и заберет харч-пакеты.

– Посмотрим. Любуйся пока пространством. Ты видишь территорию арабской земли.

Дэвид Робертс. Моление в мечети Омара. Иерусалим. 1840

То красноватая, то желтая, то коричневая, уносилась в прошлое земля за стеклами. Иногда стаи шаров перекати-поля, как стада овец, двигались к горизонту. Мелькали изодранные шатры бедуинов с тарелками космической связи на шестах. Ехали бедуины на верблюдах, говорили с кем-то по мобильным телефонам. Снова мелькали развалины, возле них отели, автостоянки, зеленели рощи деревьев: маслины, пальмы, бананы, смоковницы – все древнее, библейское. Странно было говорить о пустяках, когда история Ветхого и Нового Заветов была и вблизи и вдали.

Но что считать пустяками? Приезжал в условленный заранее ресторан Рустам и опять заводил разговоры о наступательной и оборонной мощи России.

– Рустам, дорогой, – я уже и с Рустамом был на «ты», – ну что я понимаю в обороне? Да, я служил, да, я старший офицер запаса, но когда это было? Одно скажу – курс на контрактников и наемников подорвет нашу силу. Россия – родина любви, и защитить ее могут только любящие сыновья, а не наемники. Но вообще я за Россию спокоен.

– Почему?

Я тяжело вздохнул, уловив при вдохе разнообразный аромат восточной кухни.

– Почему? Ну как сказать? Вот есть восточный ум, есть же? Есть. Есть западный ум, а есть русский. Понимаете? Америка, от своей скудости ума, шарит по странам, тянет к себе специалистов, разживается чужим умом. Но и тут она обрежется…

– Как обрежется? – перебил внимательный Рустам.

– Обманется. Русский ум, пересаженный на чужую почву, поливаемый материальным интересом, быстро выдыхается. Ой, Рустам, еду несут. Давай лучше говорить о литературе. О еде. – Тут я неадекватно засмеялся. Они оба на меня посмотрели. – Долго я буду вспоминать ваши застолья, – объяснил я свое поведение. – А вообще у нас говорят: смех без причины – признак дурачины. То есть я от непрерывной сытости явно поглупел. Вы бы отпустили меня одного, а? Неужели еще я вам не надоел? Сказать нового ничего не могу, взгляды наши на Америку и Израиль одинаковые, мы это выяснили. Но мне теперь ваше гостеприимство надо будет долго отрабатывать.

– Что ты, зачем? – возразили они.

– Мне же вас так никогда не принять. Другое дело, если б поехать на мою родину, в Предуралье, в Сибирь, – тогда да, тогда б вы поняли всю силу русской кухни.

Они оживились.

– Да, в самом деле, мы все о разных заграницах, а о России?

– Но вы же учились в России.

– О-о, – протянул Рустам. – Мы там под таким были колпаком, ты что. Институт – общежитие, редко когда массовый выход в театр.

– В Третьяковскую галантерею, в Бородинскую пилораму! – вставил давнню московскую шутку Махмуд. – Какая нам Сибирь? Снег, мороз, медведи, тайга – все умозрительно.

Я сказал:

– Вот, например, байкальская расколотка. Расколотка. От глагола «колоть», «раскалывать». В дом приносится мороженый омуль. В холщовом мешке. И в нем же он обухом топора на пороге крошится в порошок. Для этого блюда нужна зима и спирт. Водка не прошибет. Но это мне, опять же, не объяснить. Зимы у вас нет, водку не пьете. Хотя, если поедете в Сибирь, запьете. Вот это блюдо – байкальская расколотка, оно очень русское. Ну и бурятское тоже. Раздробленный обухом в порошок омуль высыпается в тарелку, солится, посыпается перцем. Это и еда, и закуска. С этой расколоткой можно выпить не поддающееся учету количество спиртного. Еще: тоже нужна зима, но мороз должен быть за минус сорок. За пятьдесят. Вас везут на аэросанях с мотором или на нартах с оленями. Вы промерзаете так, что даже ничего не соображаете, забываете семью и родину, сознание слабеет, руки и ноги не чувствуете, хотя их видите. Тут нарты останавливаются, достается из мешка строганина. Это такая северная рыба, например муксун, нельма, чир. Замороженная до каменной твердости. Вот ее строгают острейшим ножом на стружки, поэтому и называется «строганина». Эти ледяные стружки надо негнущимися пальцами класть в рот и думать при этом, что это такое изысканное сибирское издевательство перед смертью. Жевать окоченевшими мышцами скул невозможно, их тоже не чувствуешь. Как и все остальное лицо. – Я прервался, поглядев на Махмуда и Рустама.

– Минус пятьдесят? – недоверчиво спросил Махмуд.

– Бывает и ниже. Добавь сюда ветер. Представь, как под ногами несутся змеи поземки, как впереди темнеет – это идет снежная буря, вспомните песчаные ураганы, охладите их. Самум! Ураган!

Православная церковь в Сибири

Рустам поежился и пододвинул к себе тарелку с мясом.

– Так вот, – продолжил я, – в этой строганине спасение. Она тает во рту, течет по горлу, обжигая его горячей струей жира, идет к желудку, быстро его согревает, а от желудка спасительное тепло разбегается и вверх и вниз. Уже минут через пять начинаешь шевелить пальцами рук, а через десять – пальцами ног. Вот такой пылающий, спасающий, живоносный рыбий жир. Акулий? Нет, близко даже не может быть к сибирскому. А бараний вообще может убить. Если его съесть да залить негорячей водой, он будет в желудке как пробка, которую уже не ликвидировать.

– Да-а, – протянул Махмуд. – У нас бывало в эти дни за окном кабины «мерседеса» плюс пятьдесят. То есть переброска в сотню градусов. Ну у вас и нагрузки.

– Так вот и скажите, можно нас победить?

– Но здесь вы льете воду на мельницу врагов России. Они говорят, что не русские победили немцев, а генерал Мороз. А как же военный гений Сталина?

– Мы же не только зимой побеждали. А Курская битва, а взятие Берлина? А Полтавская битва, а Бородино? А Куликово поле? Били и всегда будем бить захватчиков. Они иногда это понимают и начинают разлагать нас изнутри. Но, слава Богу, мы это уже тоже понимаем.

– Но если вы не имеете влияния ни в правительстве, ни в прессе, то что значит ваше понимание? – так очень жестко и справедливо спросил Рустам.

Кто прочтет, кто услышит?

Дэвид Робертс. Могилы мамлюков. Каир. 1838.

Я долго молчал. Куда денешься, они были правы. Вот вернусь я в Россию, напишу добрые слова о Ближнем арабском Востоке, кто напечатает? Ну найдется смелый малотиражный журнал. Кто прочтет, кто услышит?

– Вы правы, – вздохнул я. – Мы, русские, живем в России, как в оккупированной стране. Радуемся, что есть полторы радиостанции, говорящие по два часа в день, да две-три получасовки, где под гармонь пляшут русские, как туземцы, и этому рады. Ну, соберемся, ну поскулим, что жизни нет, что русская культура задавлена жидовством, да и разойдемся. И опять погоду делают на сильно голубом экране два десятка хохмачей-евреев да два-три русских придурка. И опять, уже двести лет, застрявшие в зубах слова, что в России две беды: дураки да дороги, да что в России воруют, – такие клише. Понять же, что талдычить одно и то же – это признак тупости, дано немногим. Нет, надежда только на Бога. – Я опять вздохнул, но теперь уже от того, что на меня надвигался официант с подносом.

Мы молча ели.

– Надо прервать молчание, – сказал я, – а то у нас примета: замолчали в застолье – милиционер рождается. А их уже давно хватает. Так вот, эти штампы развиваются и множатся в таком же духе новые, например: единую Германию сделал лучший немец, рекламщик пиццы Горби. Это вздор, еще в пятьдесят втором году мы предлагали проект единой Германии. Америка не захотела, ей было некогда, готовила десятки атомных бомбежек городов России. Но наш зомбированный обыватель будет верить говорящим обезьянам телеведения, а не фактам. Будет верить, что мы живем «двести лет вместе», хотя правильнее было бы говорить: «Тысяча лет в гостях». И так далее.

О чем ты задумался

Иерусалим. Церковь Святой Анны. Фото Berthold Werner.

Три дня прошло или неделя, я уже не соображал: за меня все решали, даже и календарь стал не нужен. Я прислушивался к себе и немало дивился тому, что привык к такой жизни, что уже, так сказать, впился и въелся настолько, что уже и сам думал: а какое же застолье меня ожидает? Они как-то плавно перетекали одно в другое, менялись официанты и столы, собеседники, танцовщицы и певицы, но одно текло неизменно – поток пищи в тарелках, питья в бокалах, соуса в блюдцах и постоянные запахи роскошной восточной кухни. И конечно, аромат свежего хлеба и свежего кофе. Я уже и кофе хлопал помногу и уже без него жить не мог. Как я буду в России, думал я, кто меня там так накормит?

– О чем ты задумался, устод (учитель)? – спросил меня Махмуд. Мы ехали на ужин в пустыне.

– Думаю, что Россия награждает писателей, говорящих правду, не такими вот обедами, а нищетой. Может, так и надо, а? За что нас возносить?

– Но вы же боролись! – возразил господин Ахмед, наш новый попутчик. Его, как и водителя, звали Ахмед. Только он говорил по-русски, но, может, и водитель знал русский, как их знать. – Вы боролись.

Тут Ахмед изложил краткий курс по советской и русской общественной мысли последней трети двадцатого века. Да так четко, с таким знанием фамилий и событий, что я поразился.

– Единственное, что я могу добавить, – после раздумья сказал я, – это деление этих борцов на три вида, разряда, категории, как хотите. Вот эти, чаще всего мелькаемые доселе фамилии – они боролись, да, но очень благополучно. Это номенклатура, прямые телефоны большому начальству, дачи, санатории, личные водители, пайки, зарплаты, у всех были хобби – кто оружие собирал, кто картины, кто редкие книги. Заваливали их подарками… Вместе с тем действительно считали, что борются за Россию. Считали заслугой упоминание русскости в строчке или между строк. Но все они прекрасно вписались в демократию и продолжают бороться. Второй разряд – это диссиденты, даже и посидевшие в тюрьмах. Но что они высидели? Демократию? Ее они хотели привести в Россию? Но ведь страдали! Их очень ловко из борцов с коммунизмом перевели в борцов с Россией. Не всех. Но все они, опять же, прекрасно устроились. И продолжают бороться. Не забывая постоянно упоминать о прошлой борьбе. Кстати, как и первые. Третий разряд – это люди бедные, от которых ни раньше, ни сейчас ничего не зависело. Но они говорили правду. И продолжают говорить. Другое дело, что их не слушают. Но тут уж Бог всем судья.

Ты видишь территорию арабской земли…

Дэвид Робертс. Вид Каира. 1840.

Махмуд заговорил о бедуинах, значит, мы к ним подъезжали.

– Бедуин уверен, что дал детям образование, если они понимают время по часам и считают до десяти.

– Но я видел, – сказал я, – бедуинчика-мальчишку на верблюде, он говорил по сотовому телефону.

– Так там как раз цифры до десяти, – сказал Ахмед. Мы засмеялись.

Был костер, три или четыре вида разнообразно приготовленного мяса, были опять же соусы, травы, приправы, «пустынская» музыка, морды верблюдов в свете пламени костра. Махмуд, очень довольный, широко поводил рукой:

– Ты видишь территорию земли арабов. Хорошо, да? Тут проходил заведующий войсками Саладдин, его боялись англосаксы, мы не забыли.

– Полководец, лучше сказать, – поправил я. – Да ведь и мы все помним. Но сейчас мне, спасибо вам, да продлятся ваши драгоценные, многоцветные годы, сейчас так хорошо, что я даже временно не вздыхаю о России, да помогут ей Господь и Матерь Божия. Вспоминаю хадис пророка: «Если не можете изменить чего-либо, потерпите, пока Бог не изменит». Потерпим! Махмуд, Ахмед! Хабиби! Я вас люблю. Мархаба – привет! Правильно я запомнил?

– Сколько можно терпеть? – спросил Ахмед.

Слава Богу, скоро домой!

Церковь Димитрия в Угличе.

Мы возвращались так поздно, что я думал: ну уж сегодня-то обойдемся без полуночного застолья. Да, без застолья обошлось, но без еды и питья никак. На спуске с горы, перед городом, перед распахнутым видом на огни моря, мы остановились. Нас ждали с подносами, на которых были напитки, и тут же принесли и кофе. Я чуточку отошел в сторону от машин, глядел на север, старался отделить корабельные огни от отражения звезд в воде.

– Хорошо! – вслух сказал я. – Хорошо. Слава Богу. Слава Богу, скоро домой. Домой! – сказал я вслух. – В снега, в леса, в милую Вятку.

Наутро меня приехали терзать еще два специалиста по России. И терзали, допрашивали целый день. Обстановка располагала: ковры, свечи, благовонные курения, бассейн с золотыми рыбками, камины, бани, а в банях вновь ковры и кальяны, и кофе, и, конечно, восточная, а какая еще, музыка. Целый день у меня пытались узнать секрет непобедимости России. И будет ли она еще непосредственно участвовать в крупных конфликтах? И так далее.

Совершенно измученный, я отвечал, кутаясь в гигантские махровые полотенца:

– Но как же не надвигаться конфликтам? Вы Саладдина вспомнили, а ведь он курд, а в курдах живет дух реванша. Даже у монголов. Почему даже? Но ведь чего не жить им: вода чистая, пастбища сохранены, дацаны возрождены, нет, надо вспоминать Чингисхана и завет его: владейте миром, тем, куда ступит копыто монгольского коня. А если оно ступало на Венгрию и так далее? Немцы внутренне не смирились с поражением, японцы, англичане владели полусветом, кичились, что в их империи никогда не заходит солнце. Америка хамеет от безнаказанности…

– Почему?

– Ни разу как следует по морде не получала, вот почему. Можно, я схожу в бассейн?

На другом краю бассейна меня ждал человек в чалме с подносом, на котором теснились бокалы с холодными соками. А также новый дознаватель с новым вопросом:

– Как вы думаете, у России есть неизвестное оружие?

– Даже точно есть, – отвечал я, пытаясь понять, какой же я сок выпил. Вроде айва. – Есть, конечно.

– Какое? – подскакивал и второй товарищ.

– Не знаю, – честно говорил я. – Но как не быть? Иначе чем же сдержишь дядю Сэма? У меня есть знакомый оборонщик, и вот был случай лет уже десять назад. Один наш подлец продал секреты электронных средств то ли наводки, то ли обнаружения низколетящих целей. Огромное предательство. Об этом писали.

– Да, у нас тоже писали, – поддакнул товарищ Ахмеда.

– Так вот. Я возмущаюсь, а земляк мой, этот оборонщик, говорит: да это и хорошо, пусть. Почему, спрашиваю. А, говорит, мы еще лучше придумаем. Так что главное наше оружие – русский ум. То есть главное в духе непобедимом, а ум – награда за преданность Господу.

– Но ведь ум можно купить, – возразили мне.

– Этим они только и занимаются, не имея своего. Но даже в последнем подлеце, продающем секреты Родины, есть та самая русскость, которая зовется совестью. Думаю, этот подлец, продавший оборонные секреты, или уже спился, или удавился.

– Или удавили, – высказал догадку Ахмед.

Мы вернулись за стол. Вернулся за него и Махмуд, бывший не менее часа под руками массажиста. Предложил массаж и мне.

– Это уже будет перебор, – ответил я. – Намнут бока, еще есть захочешь.

– Итак, – спросил товарищ Ахмеда, я узнал наконец, что его зовут Ханафи, – итак, Россию никто не побеждал. Снаружи. Но вот сейчас идет разложение изнутри. Уже и армия будет из наемников. Это как?

– Конечно, это очень плохо: в сражениях первыми бегут наемники.

Подали в тарелках дымящееся ароматное хлебово. Действительно, Махмуд после массажа кушал отменно. Да и я, честно признаться, слопал всю порцию. Я не виноват, уж очень все это было вкусно.

М.В. Нестеров. Святая Русь. 1901–1906 гг.

Ханафи, напротив, ел мало. Подождал, пока я откинулся на подушки, и опять приступил к расспросам:

– Вы завоевывали Германию и говорили немцам: у вас такая хорошая культура, Шиллер, Вагнер, а Гитлер плохой.

– О да, отвечали немцы, – в тон Ханафи сказал я, – о да, Гитлер очень любил Вагнера. А немцы нам говорят: вы тоже хорошие, у вас Рахманинов, Глинка. О да, отвечаем мы, Сталин очень любил Глинку. Что говорить, эффенди, сардар Махмуд-Ханафи-ага-заде, что говорить.

Они мне на такое пышное величание даже поаплодировали.

– Что говорить, милые восточные люди. Все бы деньги, которые идут на войну, перевести бы на культуру, вот бы было соревнование культур, в котором бы все побеждали. Но это мечта пацифиста. Лишь бы нас не стравили.

– Кого?

– Мы отлично понимаем, кого. Христиан и мусульман.

– Кто?

– Махмуд, нам что, опять по кругу ходить? Да с древних времен нас пытаются ссорить, только этим иудеи и занимаются. Стравить ислам и христианство – вот их главная мечта и цель.

– У них это не получится, мы им не верим! – Ханафи даже рукой сверху вниз секанул.

– Но получается же вас ссорить. Одних бомбят, другие молчат в тряпочку. Так? Но, не дожидаясь упрека, скажу, что и славянское единство обрушилось мгновенно. Сейчас, правда, что-то свершается, вроде мы опять зашевелились. Спасибо Америке, она показала, что собирается всех передушить поодиночке. Когда до петли доходит, опомнились.

– Ну… – Скидывая просохшую ткань с плеч, я сообщил: – Пойду еще купнусь.

– Вначале съешь, – велел Махмуд. Я взглянул на стол – ужас. В высокой закрытой глиняной чашке что-то ворчало и выкипало. Но запах был призывным.

– Устроили вы мне встречу с Востоком, спасибо. Это стократ лучше Европы. Была у меня там такая же неделя, там было сплошное питье. Там говорили вместе с кушаньями о напитках. Хотите кратко из европейских застолий, о чем там говорят наши с ихними на фуршетах сидячих и стоячих, да? Говорят о еде и выпивке. Блюд меньше, но размерами больше. Вместо здешних соков – лес бутылок, заросли стекла с цветами этикеток. Ну, например, как не обсудить, что яблочный кальвадос ставропольский вытесняет венгерский, потом идут сторонники и противники всяких дисанни-уокеров с рэтлейблом, конечно, купленным, конечно, в дьюти-фри, а еще есть любители и блэклэйбла, и шивос-ригл, которое в просторечии кличут «вшивый герл». А потом обсуждаются и пьются кампари, и что под него идет, а сколько увлекательного в обсуждении джинов! Лучше, конечно, ирландский, но сухой шатл, эта самогонка на можжевельнике, не хуже. А бурбон английский, лучше двойной ржаной? С него можно загудеть, но хорош! Ну, всякие «белые лошади» – это дешевка, но ячменный виски – это нечто, тут, вместо Хайяма, вспоминается Бернс, его баллада «Джон-ячменное зерно». Обратимся к Востоку, помянем корейскую водку с женьшенем и китайскую со змеей, которая в конце выпивания употребляется как закуска.

Жан, герцог Берри, наслаждается пиршеством. Миниатюра. Великолепный часослов герцога Беррийского. 1410

А мексиканская текила, которую надо уметь пить. Как? Посыпать лимон не сахаром, а солью и съесть его не после выпивки, как при коньяке, а до этого. И как обойти в разговоре ром, начиная с ароматного ямайского и крепкого кубинского, которого много перепило мое поколение в студенчестве. А еще был с ног сшибающий грубый румынский ром. Мы ходили за этим ромом через пионерский лагерь мимо медведя на цепи, которого споили еще до нас этим ромом. А вспомним ракию и черноморскую и средиземноморскую, она же чача. А португальские портвейны, а нашествие алжирского вина, которое везли в танкерах? Колоссальный букет. Выпили и его, и живы остались. А коньяки! Все пито. Французский «Хэннесси» и «Наполеон», лучше которого во всех смыслах только «Суворов» из Тирасполя, а еще мартель, а еще армянский, при питии которого бывает ритуальное упоминание Черчилля, выпившего его три цистерны. А мы еще не обращали взор к Монголии, к ее многоградусной водке архи, про которую еще Ленин говорил, что архи нужно, архи важно, архи полезно. Не устали? Мы же просто обязаны хотя бы из вежливости упомянуть и молдавского «Аиста», и беловежского быка, и болгарскую перлу, всякие хересы, сухие и мокрые, всякие кагоры, наливки, настойки, а мадера! О, мадера! Всякие дамские амаретти, созвездие хванчкары, киндзмараули, напареули, цинандали, хах! Словом, начинаем массовку, открываем перцовку. И все всегда заканчивается непобедимой русской водкой, у которой уже и названия пошли: «Пушкин», «Тютчев», «Александр Второй», да и «Третий». Словом, не просто чтоб одуреть, а одуреть красиво, знающе, с приятностию. Как же не вспомнить то, с чего уже переблевалась половина мужчин и одна треть женщин. И как за столом без разговоров об исламском векторе, германском халифате, о ваххабитах прежних и нынешних, что есть экстремизм и где он переходит в терроризм и бандитизм, и чем одно от другого отличается? И все вопросы всегда решаются, да? А все это было одной болтовней. Но вид борьбы за народы всех стран произведен. Все довольны. – Я расправил плечи, готовясь к сражению с очередным блюдом. Его принесли на двойной подставке. Одна просто, а вторая была раскаленным круглым камнем, который заставлял пищу в блюде пищать и потрескивать. – Такие вот европейские застолья. А у нас вариант пищевой. Вакханалия вкуса, бешенство аппетита, торжество плоти, именины желудка, ожирение головы, отолстение сердца, но зато забвение нужд и печали. – Вот куда я вывернул. Не мог же я обидеть принимающую сторону. Мне опять поапплодировали. Очень я их развлек.

А.П. Рябушкин. Пир богатырей у ласкового княза Владимира. 1888

Интересно, что мое обличение европейских застолий и напитков на них было понято арабскими друзьями очень своеобразно. Когда я тяжелой поступью сытого охотника пришел в просторы своего номера, то в центре его, на круглом столе, кроме обычной корзины с фруктами, высились керамические и стеклянные емкости с винами. В центре их, как командир, сверкала серебряной фольгой бутылка «Советское шампанское». Подивившись обилию ассортимента (тут были даже не перечисленные мною в застолье бехеровка и бенедиктин), я подошел к окну.

Надо что-то делать, думал я, что-то решать. Надо как-то разорвать этот гастрономический круг. Еще я думал: может, они меня принимают за кого-то другого, за какую-нибудь персону-«вип»? Все расспрашивают. Что я такого знаю, что другой мог бы не знать?

Я решил для начала сделать что-то полезное, осознанное. Что? Носки постираю. И носовые платки. Но в ванной, на особой полочке, рядом со стопками полотенец, лежали разнообразные по цвету и толщине новые носки. А также разные по размеру и окантовке носовые платки. Но я, тяжко вздохнув, из упрямства, постирал свои. И носки, и платки.

Утром моя решимость, созревшая в недре восточных перин, подняла меня к действию. Хватит жить брюхом, а не духом. Грешное тело душу съело – такую пословицу, наверное, такой же, как я, обжора, сочинил. В минуту раскаяния и понимания, что телу мало будет материальной пищи, захочется ему и остального, я казнил себя, что даже не находил перед сном сил читать вечернее молитвенное правило. Прочел утреннее. Вырвал из чистого блокнота листок и начертал:

«Махмуд, Хамид, Гассан, Ханафи! Дайте мне чуть-чуть свободы, которую обещали в первый день. Рестораны – не страна. Дайте побыть на беспривязном содержании. Ничего со мной не случится. Иншаллах! Как Бог даст. Отдохните от меня. Да продлит Господь ваши долгоденствия и благоденствия, и да восславит!»

Я испугался, что Махмуд уже дежурит внизу, сбежал вниз по ковровым дорожкам, покрывшим мрамор лестниц, отдал записку вместе с ключом дежурному и выскочил на улицу. Посмотрел туда-сюда и пошел по ощущению. Тянуло, конечно, к морю.

К морю

И.К. Айвазовский. Панорама Константинополя. Деталь. 1856.

Я поневоле ощущал несущийся отовсюду призывный запах утренней выпечки, кофе, жареного мяса, кипящего масла. Весь город был пропитан ароматом приправ, пряностей. Куда бы я ни свернул, всюду пестрели уличные лавочки. Но я решил что-то съесть, когда выйду к морю. А вот и оно. Я озирался вправо и влево, соображая, в какой же стороне скорее кончится город, чтобы посидеть на пустынном берегу, а может быть, и выкупаться. В мусульманском государстве купаться нельзя, но я уйду подальше, чтобы не нарушать правила здешнего приличия. Да мне и не купаться, а только хотя бы погрузиться. Символически. В воды моря, которое столько раз пересекали апостолы. Передать привет южному морю от северных моих озер. Они же его тоже питают, не так себе.

На улицах не было ни одной собаки. В прямом смысле. Ни одной собаки. А людей было много. Но ни одного курящего. Ни одной женщины в брюках. Ох, как отдыхали глаза. Женщины, идущие навстречу, глядели вниз, но при мгновении встречи взглядывали так быстро и пронзительно, что через секунду хотелось оглянуться. Мужчины были улыбчивы и приветливы. Я тоже широко улыбался. И доулыбался: был схвачен и вовлечен под торговый навес, где всюду, на полках и на полу было навалом всякого товара. Мне бросился в глаза восточный кинжальчик в кожаном чехле. Такой загнутый, с медными бляшками на ножнах. Прямо «Шехерезада». Продавец запросил двенадцать денежных единиц. Убедившись, что я не понимаю по-английски, а по-немецки он не понимал, он показал на пальцах: двенадцать. Я показал, тоже на пальцах: десять. Он стал говорить быстро и страстно, и без перевода было понятно, что двенадцать – это очень дешево, что такая цена только из любви ко мне. «Хабиби, – говорил он, – хабиби. Двенадцать». Я молча стоял, потом повернулся уходить. Продавец сделал отчаянный жест, мол, грабь меня, грабь, пей мою кровь, и отдал за десять.

Я пошел дальше очень довольный и собой, и кинжальчиком. Но, как, бывало, писывали раньше, неприятности не заставили себя долго ждать. В витрине магазинчика мелькнул точно такой кинжальчик, и на нем была четко выведена цифра «пять». То есть меня крепко надули. И не то было обидно, что переплатил, но что обманули. Так как я недалеко отошел от места покупки, то я вернулся.

Дэвид Робертс. Торговцы шелком на каирском рынке. 1838

Фабиус Брест. Вид Константинополя. 1874

– На, – сказал продавцу, кладя кинжальчик на прилавок, – возьми. Не надо мне ни кинжала, ни денег. Тут недалеко, – я махнул рукой, – такая штука стоит… – И я показал пять пальцев.

Он отлично понял. Стал говорить, что у него много детей, что жить как-то надо и так далее.

– Ташаккур, – сказал я, – спасибо. – И пошел.

Араб что-то крикнул. Изнутри выскочили два здоровенных араба, лет по тридцать, и схватили меня под руки.

«Ничего себе, купил кинжальчик», – подумал я, вырываясь. Но они держали крепко, более того, потащили меня внутрь. Их силе сопротивляться было бесполезно. Меня втащили в служебное помещение. И… любезно усадили на низкую скамеечку перед столиком. Мой араб нес кофейник. Появились свежие булочки, масло, всякое кондитерство. Мы пили кофе. Араб восклицал: «Руськи! Гагарин!» Араба звали Хамид. Мы подружились. Я обещал заходить и отправился дальше.

Вышел на берег и пошагал вдоль него. Кончились высокие дома, пошли всякие виллы, строения, начатые и неоконченные. Дорога стала пыльной, пошли заборы с табличками «Приват», то есть частная собственность. Кончились и заборы, пошла натянутая в несколько рядов колючая проволока с прежними табличками «Приват». За проволокой бегали лающие собаки, явно голодные. Море было рядом, но за проволокой. Я шагал и шагал. И все было «Приват» и «Приват». Море-то, слава Богу, было не «приват», но как к нему подойдешь? Так и до Турции доберусь. Но там, конечно, тоже «Приват». Да-да. Все побережье было скуплено. День разошелся жаркий, я измучился. Остановился и взмолился морю: «Ты же рядом! Когда же будешь доступно?» Но не море мне отвечало, а приватные собаки. И хоть бы где один человек.

Наконец я заметил, что между двух опутанных проволокой участков есть прогал, в нем тропинка, по которой я устремился и, чуть ли не цепляя штанинами за боковые проволоки, вышел по сухой траве к берегу. Я посмотрел по сторонам – берег был пуст, но на самом берегу было такое количество отходов цивилизации, столько пластиковых бутылок, пробок, целлофана, что Робинзон, выплыв к такому берегу, был бы счастлив – он увидел бы явное присутствие человека. На отмели лежали остатки сетей, над ними летали крупные осы.

Я снял рубашку, брюки, разулся, сел на какой-то обрубок дерева, видимо, остаток лодки, и отдышался. Вода в море была стеклянно чистой. От мелкой ряби по камешкам на дне бегали мелкие пятна света, и камешки казались драгоценными.

Конечно, я боялся напороться босыми ногами на морских ежей или на маленького прибрежного ската, но, перекрестясь, прочтя «Отче наш», вступил в теплую, освежающую влагу. Вздрогнул от приятного озноба и долго, медленно, ступая по крупным камням, забредал в глубину. Камни кончились, пошел крупный песок, дно понизилось. Погрузился, даже заплыл, даже проплыл туда и сюда. Поглядел из моря на город. Ого! Он белел вдали так далеко, что не верилось, что я пришел сюда пешком. Ну, вот и это пройденное, «приватное» пространство, пока не нарушенное человеком, будет застроено всякими зонами дорогого и дешевого отдыха, и опять же к морю не подойдешь, только за деньги. Я повернул к берегу. Немного еще посидел в море, как в теплой ванной, и побрел одеваться.

Не хотелось уходить от моря. Ведь это придется проделать весь путь до города в пыли и под солнцем. Но куда денешься, пошел. Шел и рассуждал: «Тебя провели как мальчишку. Ничего ты не видел, кроме еды. Чреву служил. Оно вытеснило все остальное».

Уже послеполуденное солнце так нажаривало, что я рад был первой окраинной забегаловке, чтобы укрыться в ее тени. Кондиционеров в ней не было, вместо вентиляторов гудели мухи, но все-таки тень. Я попросил «кальте минералише аква» и протянул долларовую купюру.

Тут произошло то, что меня очень обрадовало. Араб закрылся от купюры как от чумы.

– Но! Но! Но! – закричал он. – Но! Но валюта! Доллар капут!

– Отлично! – сказал я. – Везде бы так. – Я достал местную валюту. Подошел нищий старик. С костылем, оборванный, заросший. Я отдал ему долларовую бумажку. Тут же возникли еще два просителя, потом еще. Я оказался в кольце смуглых, просящих подаяние мужчин. Я поднял руку. Хозяин забегаловки выбежал и стал кричать на нищих.

– Но! – сказал я ему. – Накормим их. Давай… – я посчитал их, – давай семь, чего там у тебя, семь порций. Вы все, – я показал на столик под изодранным навесом: – Сид даун плиз, зетцен зи плюх! Садись, артель!

Они стояли в нерешительности. Но хозяин что-то им велел, и они расселись. Нам всем принесли кушанье, которое показалось мне отвратительным. Соответственным, то есть бурдой, был и кофе.

– Руськи? – спросил хозяин, и щелкнув себя по горлу, показал под прилавок, мол, есть чего и для русских.

Я пошел в центр, к отелю. Нищих в центре не было, чистота. Меня радовали журнальные и газетные киоски – никакой похабщины, не как в Москве. К киоскам можно было подходить без чувства омерзения. Весь бело-красный, мокрый, встречал меня у отеля Махмуд. Его, беднягу, прямо трясло.

– Махмуд-ага, я ж тебе написал. Я просто гулял.

– Хах, – только и говорил он. – Хах! Возьми! – Он протянул мне два кинжальчика. – Ты купил и забыл взять.

– Ну, вы орлы! Как в таком огромном городе вычислить одну лавочку? Махмуд! – торжественно сказал я. – Я полюбил твою страну. Прости меня! Как сказал пророк, да приветствует Аллах его, Бог принимает раскаяние до последнего вздоха. Едем обедать! Или меня уже сняли с довольствия? Неделя – больше! – проедена, проговорена, еще один день, куда ни шло! Ничего не понимаю, я постарел или помолодел в эти дни? Но то, что поглупел, это точно. Выболтался, иссяк. Но Пушкин советовал, что надо выбалтываться в прозе. Хотя здесь была поэзия. Махмуд, – позвал я, видя его заторможенность, – Махмуд, ты ожил? Все валлахи, все слава Богу? Звони, что нашел беглеца, и мы пойдем за сувенирами для матушки-России. У меня одних крестников знаешь сколько?

Махмуд сделал глубокий-глубокий вдох и выдох и в самом деле позвонил. Видимо, нагоняй ему дали не очень крепкий, ибо он повеселел, бодро захлопнул крышечку мобильника и уже не командовал, а спросил:

– Значит, сиятельство, за сувенирами?

Дэвид Робертс. Медных дел мастера на каирском рынке. 1838

Как мы что-то и у кого-то покупали, – это отдельный рассказ, но у меня нет сил об этом рассказывать. Даже вспоминать тяжело. Как Махмуд торговался, как бывал доволен, когда выторговывал какие-то копейки, как веселел от покупок. Меня весь этот процесс торговли измучил, измочалил. Я пытался платить, мне не давали, я пытался оттащить Махмуда от прилавка, он отлягивался. Только в лавке женского платья я смирился: надо же жене купить платье, надо?

– Ну конечно, надо купить, – согласился я.

– Какого она у тебя размера?

Я стал оглядываться, ища в проходящих женщинах аналогичный жене размер.

– Вот, примерно, как вот эта.

К моему изумлению Махмуд схватил указанную мною женщину и повлек в магазин. Она, нисколько не удивясь, пошла с нами. Там Махмуд стал приставлять к ней невыносимо сверкающие вышивкой и камнями наряды и спрашивать:

– А это? Ах! А вот в этом к гостям выйдет? Э? Или это? Или оба?

Мне было жаль безропотную женщину в черном, я соглашался с любым вариантом. Наконец купили два. Одно зеленое, халатного покроя, другое сиреневое, тонкое, в кружевах. Но как Махмуд выцарапывал платья из магазина, я уже не мог слышать и вышел на улицу.

– Интересно, – сказал я Махмуду, – все женщины в черном, а в магазине женского платья такое многоцветье, такая роскошь.

– В черном для всех, а в нарядном только для мужа, – был ответ.

Мы шли с пакетами по улице, и вдруг я узнал лавочку Хамида, родину, так сказать, кинжальчиков.

– Зайдем, Махмуд?

– Не надо! – решительно повлек меня мимо лавочки Махмуд.

– Но мне же интересно знать, как вы меня вычислили!

– Могу сказать. Это, конечно, только для тебя. Хамид был просто обязан сообщить куда следует про иностранца, вот и все. А тебя уже искали. Приехали: по описаниям – ты. Но потом следов не было.

Мы сели в открытом кафе у моря. У Махмуда, после того как он нашел меня и вдоволь поторговался, было хорошее настроение. Как и у меня: скоро домой. Я глядел на море и облака в сторону севера.

– Никаких у нас нет секретов, Махмуд-ага, – говорил я. – Секрет один – дух народа. Он крепок в России, крепок и у вас. Главное – не поссориться. А так – жить можно.

Махмуд посмотрел на часы и аж подпрыгнул:

– Нам же на обед! – закричал он. – Сиди. Я вызову машину сюда.

– Но пока сюда идет машина, Махмуд, можно я тебя спрошу, но ты ответишь только правду, можно?

Махмуд обвел взглядом кафе, показал жестом на уши, на окружающее пространство, мол, везде уши, и встал.

Мы подошли к набережной. Плескались волны о гранит. Прямо как заговорщик, я сказал:

– Махмуд, здесь никто не услышит. Скажи, что все вы из спецслужб, я поверю. И это естественно, что спецслужбы занимаются иностранцами. Но какими-то важными, а я что? И что я такого знаю? Зря вы на меня столько убухали времени и средств. Я бы еще понял, если б я был из стана врагов, мы же друзья. Я, конечно, вас разочаровал, вы знаете о России больше моего.

Махмуд вздыхал, улыбался и молчал.

Иншаллах

Джон Фредерик Льюис. Внутреннее Убранство Большой Мечети Улу-Джами. Бурса, Турция. 1841.

Потом был обед. Потом был ужин. Потом был и прощальный обед, потом был и званый ужин. Мне было грустно: все заканчивалось. Уже не видел я больше той певицы из пустыни, бедуинки, хотя голос ее звучал всюду. Казалось, что я живу тут так давно, так мне все здесь знакомо, что я знал – долго буду помнить эту поездку.

Мы стояли у трапа. Меня провожали на самолет. Билет взяли в первый класс.

– Зачем? Это же так дорого.

– В первом классе лучше кормят, – отвечали мне.

– Лучше, чем вы, никто не накормит. Ну, да спасет и сохранит нас Господь и да не даст нам раздоров и да сохранит и восславит нашу дружбу!

Нас торопили. Я пошел по трапу, который тут же отъехал. Они прикладывали правую руку к сердцу и кланялись. Я перекрестил их. Когда еще увидимся? Иншаллах. Как Бог приведет.

Литература

Архимандрит Ефрем Святогорец. Отеческие советы. С новогреческого. Саратов, 2006.

Афонская трагедия. Гордость и сатанинские замыслы / Автор-составитель игумен Петр (Пиголь). М., 2005.

Афонский календарь на 2007 год.

Афонский патерик, или Жизнеописание святых, на Афонской Горе просиявших. М., 1897.

Вестник «Королевской гимназической академии наук. Москва – Киров, 2001.

Душеполезный собеседник за 1889 г. Святая Гора Афон. Репринт. Сергиев Посад, 2005.

Жития святых. М., Ковчег, 2004.

Зайцев Б. Собр. соч. Т. 2. Афон. М., 1993.

Иеромонах Антоний (Святогорец). Жизнеописание афонских подвижников благочестия Х1Х века. М., 2001.

Иеромонах Гавриил (Краньчук). Афонское приношение современному человеку. Молдавская митрополия. Единецко-Бричанская епархия, 2004.

Иеромонах Исаак. Житие старца Паисия Святогорца. Перевод иеромонаха Доримедонта. М.: Издательский дом «Святая Гора», 2006.

Избранные письма в Бозе почившего Афонского старца иеромонаха о. Арсения к разным лицам (с кратким жизнеописанием). М., 1899. Репринтное издание, 2004.

Кладезь мудрости. Советы старцев о земном и небесном. М.: Эдельвейс, 2006.

Колчуринский Н. Дорога к святыне из Москвы в Дивеево. Паломнические заметки. М., 2003.

Монах Герман (Макаров). Третьего не дано. Изд-во «Оранта», 2005.

Монах Иосиф Дионисиатис. Наставник молитвы Иисусовой. Жизнеописание старца Харалампия Дионисиатиса. Братство святителя Григория Паламы. М., 2005.

Монах Феоклит Дионисатский. Преподобный Никодим Святогорец. Житие и труды. М.: Феофания, 2005.

Мудрый простец. (О старце Порфирии Кавсокаливите). Журнал «Встреча», № 3, 2005.

Муравьев А.Н. Письма с Востока. Путешествия по Святым местам. Белорусский экзархат, Минск, 2006.

Муравьев Е. Звезда утренняя. М., 2006.

Письма Святогорца к друзьям своим о Святой Горе Афонской. М., 1895.

Полный православный богословский энциклопедический словарь. Том 1-й. М., 1992. Репринтное издание.

Посмертные вещания преподобного Нила Мироточивого Афонского. М., 2007.

Поучительное видение святого великомученика Горгия монаху Иоасафу, первому старцу братства Иосафеев. Пер. с греческого. Святая Гора Афон, келлия св. патриарха Иерусалимского Модеста. Дата выхода не обозначена.

Православная энциклопедия. Том 4-й. М., 1997.

Православный календарь «Год со старцем Паисием» на 2008 год.

Православный календарь «Гора Афон, Гора Святая» на 2008 год.

Преподобный Аристоклий, старец Афонский и Московский чудотворец. Подворье Русского на Афоне Свя-то-Пантелеимонова монастыря в Москве. М., 2005.

Преподобный Силуан Афонский. Издание Русского на Афоне Свято-Пантелеимонова монастыря, 2004.