Помоги проекту - поделись книгой:
Перед Дамасскими воротами и за ними было все же как-то облагорожено, больше зелени, значит, и прохлады.
Но вот, пройдя около Новых ворот, вернулся к грохоту отбойных молотков. Посмотрел на небо – белесое, не растворяющее, а отражающее жар. Да что же это я черствый такой – одну жару чувствую. Но как вообразить, как представить все бывшее, если все другое? Читаю справочник, ориентируясь по нему: «В результате раскопок под воротами были найдены остатки ворот второго века». Но ведь значит, те после Христа. То есть все земные свидетельства поглощены землей? И незачем держаться за них. Спаситель ушел к Отцу Небесному, оставив обетование вернуться. И паки грядет со славою судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца. Кто спасется? Претерпевший до конца. Ведь все другое, даже небо, забитое дымом и копотью.
Долго шел по улицам Иерусалима, уже не старого. Бесконечные торговые ряды, обжорки, нищие: «шекель, шекель!» Молодые понаглее: «Ван доллар! Руськи, как дила?» – мотоциклы, люди, на ходу говорящие по мобильным телефонам с кем-то далеким, но непременно что-то устраивающие. Измучившись, сел на каменную скамью, и показалось, что сижу среди непрерывно двигающихся по заданным программам роботов. Жива Россия, думал я, жива: она идет за Христом. Конечно, и здесь, среди синтетики и электроники, есть живые люди, редко, но есть.
И пошел на прощание к погребальной пещере Божией Матери, поднялся к Гефсиманскому саду, католический сторож не пустил. Заторопился вновь в старый город, почти бежал по Скорбному пути и успел ко Гробу до закрытия. Уже знакомые греческие монахи пропустили поклониться трехдневному ложу. Слава Тебе, Господи!
Медленно шел по старому городу. Из открытых окон малой Гефсимании слышалась молитва, мальчики играли на деньги под окнами, гремели засовы лавок, скрежетали раздвижные железные двери магазинов, заводились и уезжали узкие грузовые тележки. Но вот и тихо стало. Поднял голову – неба нет, вся улица перекрыта изогнутой пластмассой. Ну и что? Это Иерусалим, птенцов которого так хотел собрать Спаситель, «но вы не захотели. Се, оставляется дом ваш пуст». А для нас Иерусалим – Святая Русь. Мы ее вымолили, зная, что Господь там, где молитва. А там, где Господь, там бессмертие.
Шел, и как-то невольно вдруг вспомнились, не знаю чьи, стихи, одна строфа: «Духовный меч острее бритвы и закаленнее клинка. И тихий стих простой молитвы – надежный щит на все века».
И утешал себя тем, что никакими словами не выразить силу впечатления от Святой земли. Да и один ли такой. Какая высокая молитва и поэзия в наших Акафистах! Но ведь во всех почти акафистах говорится о том, что никаким витиям многовещающим, никому не возмочь выразить сердечный жар, сердечную боль любви ко Христу, Пресвятой Божией Матери и к святым. Яко рыбы безгласные, яко камни немотствуют уста витий.
Одна надежда на память сердца, на память душевного зрения. А слова, что наши слова! Язык будущего века – молчание. И земной Иерусалим – только ожидание Иерусалима небесного, града взыскуемого, строитель которого Сам Господь.
А еще и в земной жизни дано счастье – возможность приехать к месту воскресения Сына Божия. Дай Бог, чтобы это счастье испытало как можно большее число тех, кто понимает: без Христа не спастись.
Главный итог паломничества в Святую землю – становится легче жить. То, что мы знаем из пасхального тропаря: «Христос Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав», – это знание подкрепляется виденным. Мы уверились, как апостол Фома, в Воскресении Христа и восклицаем вслед за апостолом: «Господь мой и Бог мой!»
И еще верю, что вернется к моим четкам спасительный, молитвенней запах Камня помазания. Дай Бог!Там, где прошли стопы Его
Святая Земля и Святая Русь – непостижимая, неразрушимая, вековечная связь у них. Россия выстояла в веках, в неимоверных страданиях только потому, что более всех приняла в свое сердце Христа. В вере Православной наше спасение.
Свят Божий мир, созданный Господом, сотворенный для счастья. Святы моря, горы и долины, и «вся, яже в них». Но святее всего та Земля, которой касались пречистые стопы Господа нашего Иисуса Христа и Его Пресвятой Матери, Девы Марии. И когда наш ум устремляется к Святой Земле, то трепетнее становятся мысли, очищаются чувства и возвышаются молитвы.
Сияние Святой Земли насильственно пригашалось, общение с ней искусственно прерывалось, но любовь к ней от этого только крепла. Все падало и рушилось: деньги, оружие, идеологии, кумиры, все бесследно распылялось в пространстве и времени, а наши бессмертные души улетали к центру спасения мира – в Иерусалим, ко Гробу Господню, туда, где живет вечность.
В Святой Земле ощущаешь, что никаких двух тысячелетий со дня Боговоплощения не прошло. Все было и происходит сейчас, при нас. Сегодня засияла Вифлеемская звезда, на свет которой шли простые пастухи и ученые волхвы, сегодня Симеон Богоприимец и пророчица Анна встретили Его у врат храма, сегодня Он погружался в струи иорданские и «Дух Святый в виде голубине» сходил на Него. Сегодня и всегда Он идет по дорогам Палестины, учит, исцеляет, насыщает хлебом земным и небесным, утишает бурю, сегодня восходит из-за нас, из-за наших грехов на Крест, «спасения нашего ради», сегодня «воскресе из мертвых и смертию смерть поправ», сегодня, оставив нам упование на Свое возвращение, возносится к Отцу Небесному…
Как же нам не стремиться в Святую Землю!
Чудо чудное, диво дивное
Главное чудо России в том, что она сохранила и приумножает веру в Бога. И за это Господь спасает ее. Годы и годы воинствующего, именно воинствующего безбожия, страшные гонения на верующих, разрушение церквей, уничтожение духовной литературы, было ли такое на Западе? Нет. Так что ж они такие безбожные, что ж такие оплетенные сетями бесовщины, разврата? Кто им запрещал уповать на милость Божию? Да никто. Сами захотели жить хорошо и комфортно, и стали жить. И дожили до того – что стали биороботами, которым нужен сытый желудок, острые ощущения и безопасность. Но даже эти люди, что-то смутно чувствуя, посещают Израиль. Правда, когда обостряются отношения евреев и арабов, то туристов с Запада здесь почти не бывает. Боятся. А так как отношения обостряются непрерывно, то Святая Земля заполнена в основном православными.В чудо надо просто верить. И это только кажется, что наукой все можно объяснить. Но как объяснить, что отроки Вавилонские не сгорели в огне? Или что отроки Эфесские спали в пещере двести с лишним лет? Но ведь было же. А Чермное (Красное) море, которое расступилось перед израильтянами? А река Иордан, которая потекла вспять, когда в нее вошел Иисус Христос? И любое евангельское чудо засвидетельствовано множеством людей. А насыщение пятью хлебами пяти тысяч – «кроме женщин и детей»? Неужели все сговорились соврать, что их насытили? А чудо пророка Ионы, проглоченного китом и пробывшего в нем три дня? Тут свидетельств не называется, тут просто надо верить. И верить, как святитель, которого атеисты вопрошали: да как же это может быть? Святитель отвечал: «Если бы в Писании было сказано, что не кит проглотил Иону, а Иона кита, я бы поверил». Вот так и надо верить.
Как же не верить очевидному? Ведь все так и было. И не только Иисус Христос ходил по воде, «аки посуху», но и апостол Петр мог бы ходить, если бы не испугался. Ведь шел уже и стал утопать. «Почто усумнился?» – упрекнул Учитель.
И солнце останавливалось по молитве святого, и женщина превращалась в соляной столп, и вода становилась вином, и мертвые воскресали. Все было. Велик Бог Христианский! Он может все.Да мы и живем среди чудес. Просыпаемся: какое чудо – день наступил. А ведь мог и не наступить. Солнышко светит или дождик идет – чудо какое. Водичка льется с небес. Цветок расцвел среди зимы на подоконнике. Зовите деточек полюбоваться. Птицы поют, бабочка села на тропинку, ветерок принес запахи леса, улыбнулся тебе незнакомый человек – все чудо, во всем Господь.
«Какая чудотворная икона всех чудотворней?» – спрашивают старца. – «А вот тот бумажный образок, который ты носишь с собой».
Прикосновение к вечности
Слава Тебе, Господи, опять я в Святой Земле! Дай Бог паки и паки ходить по улицам Иерусалима и улочкам Вифлеема, стоять на Фаворе, погружаться в Иордан, восходить на Сорокадневную гору… Дай Бог вновь посетить все навсегда любимые места Палестины. И оживает во мне радостное и благодарное чувство – я в Святой Земле! Сердце счастливо, грудь вдыхает животворный воздух спасения.
Жизнь моя пошла на закат, и никуда мне уже больше не хочется, только на родину, в Вятку, и сюда, в Святые пределы, где прошли стопы Его.
Сижу в прохладном дворике монастыря св. Герасима Иорданского, слышу, как попугай вперемешку с арабскими и греческими словами кричит по-русски: «Слава Богу! Слава Богу!». Это, сказала монахиня, его русские паломники обучили. Сижу и думаю: жил я только в детстве и старости, остальное – суета сует. Солнечное счастье открытия Божиего мира вскоре, по мере взросления, затенялось заботами дня. И вот – как и не жил, а были только детство да этот приход на Святую Землю.
Да, так. Разве что-то значат наши дела, какие-то свершения по сравнению с безмерной величиной прихода в мир Христа? И что такое любые страдания по сравнению с Его Крестным подвигом?
Попугай кричит: «Бай-бай, бай-бай, – и, после паузы, – Слава Богу! Слава Богу!».Давно в детском блокноте записал я от деда слышанный им в его детстве духовный стих: «Наша жизнь словно вскрик, словно птицы полет и быстрее стрелы улетает вперед. И не думает ни о чем человек, что он скоро умрет и что мал его век». Была в стихе такая строка: «Наша жизнь словно сон, но не вечно же спать!» – тогда не понятная. А все просто – главное: у Бога нет смерти. День кончины – это день рождения в жизнь вечную, так что смысл земной жизни – однажды проснуться в жизни вечной со спокойной душой.
И это осознание – главный подарок Святой Земли. А она – уже навсегда – основа моей жизни. Она для меня – синоним Святой Руси. И это я записываю во взрослом блокноте, во время краткого пребывания на том месте, где ночевало Святое семейство, уходящее от царя Ирода в Египет.
О, сколько же я перечитал о Святой Земле! Читал прежде всего как простой смертный, а иногда и как человек, который дерзает добавить что-то свое. И в этом случае по-хорошему завидовал всем: игумену Даниилу, Трифону Коробейникову, Григоровичу-Барскому, Муравьеву, Норову, Хитрово, Смышляеву, Скалону, Лисовому, Житеневу, в общем, всем. Ибо изумлялся и их памяти, и их системному подходу. Как они привлекали в труды такое количество дат, событий, фамилий? После них я и не посмел бы писать научный труд, у меня задача скромнее – передать те ощущения, которые испытывал, пребывая в Святых пределах. Если Господь и раз, и два, и три привел тебя в Палестину, нельзя же быть скрягой, обладающим богатством и не хотящим делиться им с теми, кто по бедности, или по здоровью, по возрасту не смог сам посетить святыни Востока.Вифлеем
Вифлеем! Первая любовь моя на Святой Земле. Жил в этом городе больше десяти дней, а привезли туда палестинцы, минуя Иерусалим, куда въезда им не было. Огибали по грунтовым дорогам, через горы. Место, с которого я впервые увидел Вечный город, потом навещал. Это около монастыря Святого Феодосия Великого. К удивлению сопровождающего переводчика, я упал на колени в красную пыль грунтовой дороги. Такое чувство не испытать, видимо, более. Может быть, даст Бог бывать и бывать в Святой Земле, а однажды понять, что приехал сюда в последний раз.
Да, Вифлеем! Въехали в Вифлеем. О, магазин сувениров какой стал огромный! Тут рядышком гробница Рахили. И по сей час палестинские Рахили плачут, и по сей час избиение невинных младенцев продолжается.
Сердце радуется и печалится, не повторится время той пасхальной весны, когда все тут избегал босыми ногами, в каждую свободную минуту бежал в храм Рождества. Палестинцы дивились на меня, приветствовали: «Моисей, – хлопали по плечу, – Давид!». Мальчишки забегали вперед, показывали на мои ноги, смеялись. Изображали, что разуваются, что готовы продать свою обувь. Греки в храме встречали как родного. Я долгими минутами был один-одинешенек у Вифлеемской звезды, такую милость получил от Бога…
Не утерпел, сбежал от делегации, кинулся вверх по узенькой улице к «Гранд-отелю» в котором жил тогда. Уж какой он «гранд», – самый скромный. «Их вонэ хир», – сказал привратнику на диком немецком. Он улыбался и открывал дверь – «Русски?». Не стал и входить, расстраиваться, побежал дальше, выше по улице. Вот то дивное место, видно далеко: и поле пастушков, и гора Ирода, и дорога к Хеврону. На развилке улиц усиление, против прежнего, торговли. Гуси, утки, кролики. Голуби, тревожно воркуя, ходят внутри тесных клеток. Да, улицы, переулки, лестницы, лавочки… Людей больше, машин больше, товаров больше. А чего меньше? Меньше радости. Смех, шутки звенели на всем пути. Они и меж собой весело общались. Сейчас убавилось веселья. И то сказать – было тут недавно нашествие, и танки стояли на улицах, и храм как осажденная крепость. Тогда в Вифлеем не пустили, а после, помню, пришел в храм – Боже мой! – стены закоптили, все разорено, зачернено даже, особенно тяжело было в самой пещере…Помню, в Самарской епархии, недалеко от Тольятти, завалили землей (бульдозеры работали), место явления иконы Божией Матери, источник, тут явившийся. Он, что важно сказать, появился как утешение, в год революции. Над ним свинарник построили, зловонная жижа из него стекала в низину. А источник пробивался. И одна верующая женщина набрала этой жижи в трехлитровую банку, говоря себе, что все-таки хоть, сколько-нибудь да будет тут воды из источника. И банка у нее стояла на крыльце. Утром смотрит – вся навозная масса вышла наверх, на стекло, а внутри осталась чистейшая родниковая вода.
По грехам моим образ Спасителя на колонне перед пещерой храма в Вифлееме не открыл на меня глаза. Монах бесцеремонно меня выталкивает, – начинается служба.
Закрытые глаза Спасителя тяготили. Зная, как нескоро собирается народ к автобусу, как хватают паломников за руки у разных прилавков, помчался в Храм. И слава Богу! Упал на колени перед колонной, молился, а когда осмелился взглянуть на икону, Спаситель смотрел на меня. Строго, но, слава Богу, не гневно.Светлая седмица
Христос Воскресе! Христос Анести! Аль Масих Кам! – эти пасхальные возгласы на русском, греческом и арабском сопровождают любую группу паломников в дни пребывания ее в Святых местах Палестины, Израиля, Иордании. И вовсе необязательно, когда пребывает здесь группа. В любое время это пасхальная седмица, в любое время здесь Воскресший Христос, и здесь за неделю проходят все праздники – от Благовещения до Вознесения.
Великое счастье – мы там, где прошла земная жизнь нашего Спасителя, там, «идеже стоясте стопы Его».
Усталость пройдет – радость останется, это правило срабатывает тогда, когда цель поездки высокая, а что может быть выше поклонения святыням Православия, молитвы о мире Иерусалима, о нашей милой России, о ее православном народе и христолюбивом воинстве?
Первый день
Уже и первый день, как и все последующие, необычен по огромности охвата событий, происшедших на местах, которые посещает и просто проезжает группа. Аэропорт Бен-Гурион стоит между Яффой и Иерусалимом. Отсюда начал плыть по вселенскому океану, затопившему допотопный мир, ковчег праведного Ноя. Здесь свершали подвиги ветхозаветные герои и пророки, Здесь Иисус Навин остановил солнце, чтобы окончить битву, недалеко святые мироточивые мощи великомученика Георгия Победоносца и место исцеления праведной Тавифы, здесь прокатывались полчища то крестоносцев, то язычников, то наполеоновских войск. Здесь архимандрит Антонин Капустин приобрел участок земли для приема православных из России, которые причаливали именно к здешним берегам. И шли паломники до Иерусалима двое-трое суток именно по этим вот холмам и долинам. Некоторые ползли на коленях. Все это уже описано многими православными писателями.
Конечно, центральное событие первого дня – поклонение последнему земному ложу Спасителя, Гробу Господня, восхождение на Голгофу, прикосновение к Камню Помазания, молитва у места, на котором стояла Божия Матерь и смотрела (как только выдержало ее сердце!) на казнь Своего Сына.
Далее радостный, просторный и оглашенный молитвами миллионов паломников со всего Православного мира Свято-Троицкий храм Русской духовной миссии. Грузины размещаются на проживание и в Вифлееме, и в Елеоне, и, чаще всего, в Горненском монастыре – месте встречи Пресвятой Девы Марии и святой праведной Елисаветы. В монастыре чудотворная икона Казанской Божией Матери, камень, с которого святой Иоанн Святитель, покровитель монастыря, произнес первую проповедь. «Покайтесь, ибо приблизилось Царство небесное!» – Иоанн Предтеча возвещал о приходе в мир Сына Божия. В монастыре пещерный храм Рождества Иоанна Крестителя, могилки монахинь, в том числе новомучениц, матери и дочери, Вероники и Варвары, убитых совсем недавно. Здесь же, наконец-то достроенный, главный храм обители, начатый еще до первой мировой войны.
Ужин в уютной, очень молитвенной, трапезной монастыря.Второй день
Мы в Иерусалиме! Чье сердце не забьется в волнении от счастья: мы в центре мира. Мы идем в Старый город, то есть в самое библейское, самое евангельское место. И то, что вчера мы видели на ходу, почти бегом, сегодня можно и нужно увидеть подробнее и внимательнее. Скорбный путь, путь горя и печали, Виа Долороза. Здесь Спаситель сказал: «Не плачьте, дщери Иерусалимские обо мне», здесь он прикоснулся к стене, здесь упал под тяжестью креста… незабываемо! Ведь это Он наши грехи, наши страдания возносил на Голгофу, это за нас Он отдавал себя на распятие!..Осматриваем армянский и Еврейский кварталы, посещаем Александровское подворье, Порог Судных врат. В православных храмах подаем записочки о здравии и упокоении родных и близких. Писать лучше латинскими буквами.
Смотровая площадка. С такой высоты Спаситель смотрел на вечный город и пролил о нем свои слезы, предвидя его близкую и страшную участь. Напоминает об этом католическая часовня «Слеза Господа», Елеон, Свято-Вознесенский монастырь, дорогие для нас могилы тех, кто созидал Русскую Палестину, тех, кто доставил сюда прах святых Елизаветы и Варвары.
Какой обзор, какой вид на поток Кедрона, Иосафатову долину, уходящую к Мертвому морю, место будущего Страшного суда.
Гробница Божией матери с ее широкими, желтого мрамора, будто медовыми ступенями. По праздникам эти ступени уставлены как живыми цветами, горящими свечами, зрелище трогательное и высекающее слезы, особенно, когда видишь, как между огоньков проходят дети, ища местечка и для своей свечечки. Здесь же гробницы родителей Божией Матери Иоакима и Анны, праведного обручника Иосифа.В Гефсиманском саду надо потрясенно молчать – эти маслины помнят молитву Христа, когда вместе с каплями пота кровь падала на землю, когда вел сюда воинов предающий Учителя Иуда.
И вот он, такой родной, такой русский по архитектуре храм святой равноапостольной Марии Магдалины. Здесь мощи святых праведных Елизаветы и Варвары и много иных святынь.
В монастыре отдыхаем, молимся, благодарим за приют и торопимся на автобус. Впереди далекий, счастливый путь в Тиверию, в Галилею. Поздний ужин и долгожданный отдых. Завтра новый, полный чудесных встреч с местами, день, где прошли детские, отроческие, юношеские годы Христа и откуда Он вышел на проповедь Нового Завета.Третий день
«Гора Фавор, гора Святая», – этот распев многие из нас слышали и раньше. Также есть песня и об Афоне – «Гора Афон, гора Святая» – и мы не знаем, какая была раньше, но это и не важно, важно, что святость обоих мест вдохновляет нас на праведную жизнь. На Фаворе настолько русские запахи быстро увядающей на палестинском солнце травы, такие просторы и так громко и победно поют совсем российские петухи, что понимаешь: Святая Русь с нами. Здесь, в православном греческом храме Преображения, чудотворная икона Божией Матери. Многое множество крестиков, маленьких фотографий исцеленных людей подтверждают ее целебную силу по нашим искренним молитвам. В ночь Преображения на Фавор сходит евангельское облако, из которого когда-то раздался Божий глас, поразивший апостолов Петра, Иоанна, Иакова: «Се есть Сын Мой возлюбленный, о Нем же благоволих, Того послушайте».
Не надо объяснять, зачем мы в Кане Галилейской, это земля, на которой стоял дом – свидетель превращения воды в вино, первого чуда Спасителя, свершенное по просьбе Его Пречистой Матери. Назарет, поднебесный город, который мог бы и при земной жизни Спасителя гордиться Им, но не смог по своему неверию. Здесь родилась пословица, произнесенная Пречистыми устами Спасителя: «Нет пророка в своем Отечестве». Не так ли и мы в матушке России не верим своим умам, воспринимаем их прозрения и предупреждения горько и запоздало. В Назарете Святая Дева Мария услышала приветствие архангела Гавриила: «Радуйся, Благодатная: Господь с тобою». Здесь православный храм Благовещения и большой, к сожалению, очень модернизированный католический храм. Назарет, кстати, дает миру пример дружного сожительства арабов и евреев.
Галилейское море
Нас ждет незабываемое: выход на лодках, изготовленных по образцу библейских и обед, главное блюдо которого – жареная петровская рыба. Да, та самая, наследница тех рыб, которые апостол Петр поймал по слову Спасителя. Видишь на море, особенно заметные в ясную погоду, пересекающие его полоски, это дорожки, по которым ходил, «аки по суху», Иисус Христос.
Невозможно покинуть Тивериаду, не побывав на горе Блаженств, где прозвучали Новозаветные Заповеди Христа, обращенные к каждому сердцу и дающие ключ спасения души. Там, где пятью хлебами насыщались пять тысяч. И опять же, горько думать, что многие из тех, кто вскоре закричал: «Распни, распни Его!» были из тех, кто принимал хлеб из апостольских рук. Люди ждали хлеба, не более. Они думали, что сытость тела отгонит от них голод души.
Очень хочется погрузиться в живительную влагу озера. И вскоре это желание осуществится, ибо мы движемся в монастырь Русской духовной миссии, освященной во имя святой Марии Магдалины. В монастыре небольшой, но очень молитвенный приветливый храм, источник Святой Марии и дар Божий – родоновый источник.
С веранды монастыря открывается вид на море-озеро с тремя названиями: Тивериадское, Галилейское и Генисаретское. Так что сегодня мы погружались и топили свои грехи сразу в трех морях.
Четвертый день
Мы не сразу прощаемся с Галилеей, у нас еще впереди Капернаум, так часто упоминаемый во всех Евангелиях, развалины синагоги, слышавшие голос Христа, бывшие свидетелями воскрешения дочери Иаира, исцеления кровоточивой, очищения прокаженного, выздоровления слуги сотника.
Еще до обеда мы переезжаем к реке Иордан, через восточную часть озера.
С молитвой погрузимся в освежающие воды Иордана, недалеко от выхода реки из озера.
А далее, далее дорога в Иерихон. Как грустно, как не хочется, чтобы исчезали из виду эти просторы, эти спасительные дали, но едем. Вот, на прощание мелькнул красно-белый храм Двенадцати апостолов, его закрывают новые постройки, все! Впереди ветхозаветные места, освященные Христом. Но вообще, надо заметить, что это чувство светлой печали расставания – оно постоянно на Святой земле. Таково православное сердце, оно не может не любить все это, даже мало-мальское место или событие, которое напоминает о Христе.
Иерихонские трубы – это библейское выражение означает очень громкий звук. Оно из древности, от труб, от звука которых рухнули стены неприступного Иерихона. Ныне он «приступен», гостеприимен, здесь участки нашей Православной церкви, отсюда начинается дорога на гору Искушения. Здесь же евангельское дерево, на которое влез малорослый Закхей, чтобы видеть Спасителя. Это прообраз того, чтобы и нам подниматься над житейской суетой и идти к свету Истины, которая есть Христос.
Тяжелая, но целебная дорога в гору. Ее проделывали тысячи и тысячи наших соотечественников, в том числе и старцы и сам Патриарх. А бывает и такой подарок, когда паломники поднимаются на самую вершину, где почти никто никогда не бывает, и около развалин монастыря встретим, нет, не восход, а закат солнца. Вспомним, что здесь враг нашего спасения искушал Христа, и здесь Диавол услышал резкую отповедь: «Отойди от меня, сатана!»
Сил осталось только на то, чтобы добраться до ночлега. Около Мертвого моря вспоминаем Кару Господню на города Содом и Гоморру, погибших по вине развратных жителей.Пятый день
Встанем пораньше: впереди огромная программа дня, насыщенного посещением трех величайших мест: Хеврона, Вифлеема и Вифании.
Хеврон. Мамврийский дуб. Усыхание его, ускорившееся в ХХ веке, дало повод говорить о близком конце света. Но мудрые старцы замечают: а сколько же за эти многие и многие сотни лет паломники унесли и рассадили во всех местах нашей планеты желудей от него? Дата Страшного суда, конечно, в руках Божиих, но и мы, грешные, можем ее отодвинуть, если будем молиться и жить праведно. Как праведные праотцы Авраам и Сара, которые именно под этим дубом принимали троих ангелов – образ Святой Троицы. Здесь храм Русской духовной миссии. Здесь уже подрастают два новых дубика, их зовут Авраам и Сара.
Движемся в Вифлеем. Вифлеем (по-арабски Бейт-лехем, город хлеба) навсегда в нашей душе как родина Рождества Христова. По этому небу шла Вифлеемская звезда, ведущая пастухов к пещерке Спасителя. Сюда волхвы принесли Богомладенцу смирну как земному человеку, золото как царю, и ладан как Сыну Божию. Храм Рождества безграничен для познания. Не могут не литься слезы у крохотных черепов Вифлеемских младенцев, избитых по приказу Ирода. Дворец его недалеко, и, если будет время, подняться к нему очень интересно. Так же как и посетить церковь пастухов в Бейт-Сахуре. Можно все это успеть, если не затягивать обед.Впереди Вифания, притягательная и малодоступная. Ибо из-за конфликтов последнего времени, дорога в Вифанию часто перекрыта то железобетонными блоками, то танками. Но Вифания необходима для поклонения.
Вифания, иначе Бетания – дом бедности. Она и сейчас небогата, но Спаситель всегда шел прежде всего к бедным и обездоленным. Здесь Он прослезился, жалея умершего праведного Лазаря Четверодневного. Тот, кто был на Кипре, в Ларнаке, помнит эту потрясающую надпись на гробнице Лазаря – «Друг Христа». Всего два слова – друг Христа. Из дома Лазаря, после его воскрешения Спаситель ушел в свой последний путь, на Голгофу. В Вифании прозвучали Его слова, обращенные к Марфе и Марии, а по сути, ко всем нам о том, что надо меньше хлопотать и заботиться о земном, что прежде всего надо думать о душевном спасении, о том, что не отнимется, о богатстве неветшающем, о добрых делах.
Пора к ночлегу. Надо постараться лечь пораньше, ибо завтра еще более ранний подъем, нежели обычно. Потому что…
Шестой день
…нас ждет Иудейская пустыня. Голая, безжизненная. Как говорит Псалтырь, «Земля преложилась в сланость (то есть перестала плодоносить) от злобы живущих на ней». Освящают эту пустыню и делают ее местом поклонения оазисы монастырей Георгия Хозевита, Саввы Освященного Феодосия Великого и Герасима Иорданского. История каждого из них – это история страданий и молитв, история сражений за православные святыни. Этот день для паломников за время поездки, может быть, самый трудный, но очень важный. В этих монастырях, исключая монастырь Святого Герасима, паломники из России редки. В монастыре живет собачка, удивительно похожая на крохотного льва. И живет попугай, говорящий по-русски: «Слава Богу, Слава Богу!». Еще надо заметить, что в лавру Святого Саввы Освященного вход женщинам воспрещен. И женщины воспринимают эту новость с пониманием. Тем более монахи и их не оставляют без внимания – выносят для поклонения частички мощей святых угодников и скромное угощение, лепешки и воду.
Обед в этот день романтичен, потому что запланировать его, ввиду больших передвижений, невозможно и он будет на одной из остановок.
Может быть, получится в этот день вернуться пораньше в отель, чтобы отдохнуть, привести в порядок записи, рассортировать купленные сувениры, изумляясь их красоте и дороговизне, и набраться сил для переезда в страну Иорданию.
Седьмой день
Наш путь в Десятиградие, в Заиорданье! Куда ушла Мария Египетская и откуда вел евреев из Египетского плена пророк Моисей.Если все благополучно, то, благословясь и вновь надевши крестильные рубашки, мы погрузимся в Иордан. На сей раз, что незабываемо навсегда, у места Крещения Иисуса Христа.
Далее ветхозаветные места: ущелье Вади-Хорор, место Вознесения Ильи-пророка, прощание его с пророком Елисеем. Далее переезд к горе Нево, или как часто произносят, Нэбо, Небо – видимо, по близости к небу и по тому, что дальше этой горы пророк Моисей по воле Божией не смог пойти и здесь скончался.
Гора Мохерус, и снова вспомним царя Ирода, оставшегося в истории только своими поступками: убийством младенцев и усекновением главы Иоанна Крестителя. Здесь плясала Саломея, дочь Иродиады. Надо ли говорить, как все они страшно закончили свои жизни? Ирод сгнил заживо, Иродиаде отрезало льдиной голову.Свободный день
Завтра рано утром поедем в аэропорт, чтобы поехать в Москву. Грустно. Но впереди целый день, интересная экскурсия, уроки соединения исторических событий и современности, и, конечно, незабываемые базары. Конечно, вас и обсчитают и попробуют обокрасть, так что будьте начеку. Не стесняйтесь торговаться. Просят за что-то десять долларов, давайте три, сойдетесь на семи. И это, конечно, обман, но все-таки будет осознание борьбы за свое благосостояние и справедливость.
Старайтесь больше увидеть, услышать, запомнить, записать. Обилие впечатлений не подавит нас, напротив, напитает душу и сердце, возвысит ум.
Ради чего мы ездили по святым местам? Ради молитв, ради устремления от Иерусалима земного к Иерусалиму Небесному, в то жилище, в котором обитает Христос и куда мы стремимся всей душой.Несколько необходимых сведений
Время в Иерусалиме отстает от московского на один час.
Климат для нас всегда жаркий, иногда очень, но ночи бывают прохладными, так что теплые свитера и кофты пригодятся. Обувь должна быть паломническая, то есть удобная, разношенная, без шпилек. Головной убор обязателен. У женщин головные платки для посещения храмов и, конечно, длинные юбки. Солнцезащитные очки.
Сумма пожертвований за записки о здравии и упокоении чаще всего добровольна. Конечно, лучше всего памятные иконки, свечи, церковные сувениры, крестильные рубашки покупать в храмах Русской миссии, в Горней или в греческих православных обителях, чтобы помогать им. Это важно еще и потому, что западный мир резко, боясь терактов, сократил поток паломников на Святую Землю. Нашу безопасность обеспечивают и израильтяне, и палестинцы, и иорданцы. Но и самим надо быть внимательными, не отставать от группы, не опаздывать на сбор к выезду, на обед. Не оставлять вещей без присмотра. Сумочку держать не сзади, не сбоку, а спереди. Как и мобильник. Кстати, телефон полиции – 100, скорой помощи – 101.
Телефон Русской Духовной миссии – 02-6252565.Арабское застолье. Восточная повесть
Предыстория
Вот теперь Америка на всех перекрестках кричит, что борется с терроризмом. Но кто же, как не сама Америка, вызвала к жизни этот терроризм? Еще задолго до всяких взрывов и гибели людей американское кино стращало нас террористами. Террористы были сплошь арабы, а храбрые борцы с ними – сплошь американцы. Арабы захватывали самолеты и теплоходы, брали заложников, убивали их по одному, а то и всех. Экранная кровь хлестала во всех кинотеатрах мира. Наши демократы угодливо подставляли под демонстрацию все программы телевидения. Людей приучали думать, что арабы – люди недалекие, люди-звери, а уж палестинцы, те вообще…
Даже немного зная историю арабской культуры, видишь, насколько безобразным было изображение арабов. Кто же тогда дал миру алгебру, арабские цифры, величайшую поэзию? Может, американцы? По всему этому я, справедливо возмущенный, написал статью «Кошка скребет на свой хребет». И, плохой пророк в своем Отечестве, пророчествовал об имеющих быть событиях в чужом. То есть это накаркивание терроризма, оно не могло не появиться в жизни после столь страстного его ожидания. Конечно, мои симпатии были на стороне несправедливо оболганных арабов.
Эта предыстория рассказана к тому, что вскоре вдруг мне последовало приглашение на самом высоком государственном уровне от руководства одной из стран Ближнего Востока. Они заметили мою статью и были за нее благодарны.Приветственный ужин
Меня встретили у трапа и привезли в многозвездочную гостиницу в такой огромный номер, что я его полностью за все дни пребывания так и не успел обойти. Состоялся приветственный ужин, где я познакомился и перешел для удобства на «ты» с переводчиком Махмудом. На ужине было все, кроме возлияний, что меня даже обрадовало: выпивать можно и на Родине, за ее пределами надо работать. Тут моя работа, как я понял, была проста: отдыхать, говорить речи о дружбе, смотреть, радоваться теплу и свету, ибо в это время в моей России было пасмурно, и в погоде, и в общественной жизни.
Мы, конечно, для начала поругали, со знанием дела, и американскую, и израильскую политику. Именно политику, надо это подчеркнуть: ни к евреям, ни к американцам у нас претензий не было, но политика их правительств была хамской и стервозной во всех отношениях. Они закоснели в гордыне и всевластности. Вооружаясь, они от других требовали разоружения и так далее.
Незнакомые кушанья были превосходны, и я, прямо скажу, переел, однако утром проснулся на аэродроме кровати свежим и энергичным. Решил более не напрягать желудок. Голову же, как я понял, можно было не напрягать, речи о дружбе могла говорить и табуретка. Еще уставало от неподвижности и многочасового сидения сидячее окаменевающее место, но с этим я решил бороться. Мне же гарантировали свободу действий. Буду больше ходить среди цветущих бугенвиллий, да и море, сказали, недалеко. Обязательно залезу. Да, надо, непременно надо залезть в эти синие чернила Средиземного моря, ибо в эту чернильницу макаются перья пишущих мировую политику. Здесь ее кухня, этой мировой политики, здесь.
А вчерашняя кухня – это кухня арабов, а кухня – это часть культуры народа и тоже подлежит познанию. Так я себя оправдывал, стоя под душем. То, что эта часть здесь очень большая, я это вчера понял. Надо позвонить Махмуду, он сказал, что вся его жизнь на десять дней в полном моем распоряжении.
Позвонил. Оказывается, он уже составил программу. «Ты будешь доволен».В девять, в холле
Договорились в девять, в холле. Я спустился заранее и любовался рыбками в огромном аквариуме зимнего сада. Подошел вдруг ко мне служащий гостиницы и пригласил идти за ним. Я пошел, и был приведен в ресторан, на завтрак. Да, ведь я еще не завтракал. А я люблю завтраки в гостиницах. Берешь, на что упадет взгляд, никто не давит, не заставляет выбирать. Если понравится кушанье, можно еще за ним сходить. Не понравится – отставь.
Солнце за окнами сияло. Зелень и цветы в вестибюле, зелень и горы за окном, приятная музыка в динамиках, отсутствие московской телевизионной похабщины – все это радовало и вызывало аппетит. Но только почему вдруг такой завтрак называют шведским столом? Я еще и не знал, что есть такая страна Швеция, когда в любой колхозной чайной питание было точно таким. Выбор блюд был победнее, но и блюда и хлеб брали сами. Сами и чай наливали. Здесь выбор был разнообразен, и хотелось попробовать всего понемножку: и молочного, и мясного, и рыбного, и овощного, и фруктового, и десертного. А соков было, а напитков! А всякого благоухающего хлеба, разных кренделей, гладких и обсыпанных чем-то. А чаев, а кофиев! А всяких пирожных, тортов, всяческих сластей, кусками и врассыпную. И – вот интересно: вроде же я совсем не был голодным, вчера переел, но завтракал с удовольствием. И раза два, а то и три сходил за добавкой, за новыми образцами кушаний. Особенно нравился фруктовый салат.
В девять я жал крепкую руку Махмуда.
– Как почивал, сиятельство? – Махмуд занимался русской историей.
– Валлахи! – отвечал я, что означало: «Слава Богу!»
– Едем завтракать! – скомандовал Махмуд.
– Ты что, я прекрасно позавтракал.
– Хах! – воскликнул Махмуд. – Ресторанный завтрак, ф-ф! – Он брезгливо передернулся, устыдив меня. – Это не завтрак. Извини за каламбур, это пародия. Я тебя везу завтракать серьезно. Там будет господин Али. У тебя могут быть к нему вопросы.
– Какие?
– Ну, у него к тебе.
Пришлось ехать на завтрак. Хоть и говорилось, что Махмуд был в моем распоряжении, но я же понимал, что это фраза для вежливости, это я был в их распоряжении. Тем более, вдруг этот Али и Махмуд не завтракали, как их лишить завтрака? Так посижу.По восточному городу
Мы ехали по восточному городу. Очень люблю восточные города: они живые. Это не муравейник Европы, музейный и банковский. Тут жизнь, там существование. Здесь неожиданность, там расписание. Везли меня в «Мерседесе», в котором звучала, как сказал Махмуд, пустынская музыка. То есть музыка бедуинов. Пела знаменитая бедуинка, забыл ее имя. Махмуд сказал, что, скорее всего, мы ее услышим вживую в один из дней. Голос был действительно чарующ. Она даже на непонятном расстоянии эфира любила меня, пела только для меня. Я ее полюбил.
Приехали в ресторан на искусственном острове. Столики среди цветов, журчание воды. Снова приятная постанывающая музыка. Улыбающийся господин Али ждал нас. Мы принялись за еду.
Люблю Ближний Восток, а больше всего люблю его хлеб. Вспомним, что город рождения Христа – Вифлеем, что означает по-арабски Бейт-лехем, то есть город хлеба. Хлеб, питающий нас две тысячи лет, пришел отсюда, с Ближнего Востока.
В ресторане – такая удача, спасибо Махмуду – прямо на виду у всех выпекали хлеб.
– Ты знаешь, такая печь даже у нас редкость, – объяснил Махмуд. – Видишь, барабан не стальной, даже не из глины, а из цельного камня. Его высекали из глыбы вручную. Как скульптуру. А огонь, видишь? Не газ, не уголь, дрова. А дрова у нас – о! это не сибирская тайга, дрова у нас дороже газа и нефти. А тесто, видишь? Мешает не машина – руки. Раритет! Или, лучше сказать, – антиквариат? Как?
– И так и так, уникум, одним словом, история, ископаемое. А можно подойти поближе, посмотреть? Это удобно? Хоб? (Хорошо?)
– Вполне. Ему даже нравится внимание. Арабы не скрывают тайн мастерства. Он на сцене, это театр.
Да, мастер-пекарь был бесподобным артистом. Только он не играл мастера-пекаря, а был им. Я пронаблюдал весь цикл приготовления хлеба и был в полном восторге. Стоял в благоухании прежде выпеченного хлеба и благоговейно лицезрел действо превращения муки в чудо свежего хлеба.
Помощники месят тесто, отщипывают от него кусочки, бросают мастеру. Мастер пробует их на упругость, на растяжение, бросает обратно. Наконец принимает от помощников толстый круг белого теста и начинает выделывать с ним неописуемое: этот круг летает вокруг мастера, растягивается, сжимается, переходит из левой руки в правую и наоборот, крутится над головой как винт вертолета, и кажется, что вот-вот поднимет мастера в воздух и тот улетит в горы, но нет, вот лист уже как белая порхающая бабочка, тончает, светлеет, увеличивается, и вот он, уже большущий, взлетает над мастером последний раз, будто захватывает побольше воздуха, закрывает много пространства и хлопается на раскаленный каменный барабан. Через пару секунд в разных местах хлебного белого листа вспыхивают золотистые пятна, а еще секунды через три-четыре, беря отвердевший лист руками за края, мастер снимает его. Это уже как сферическая крыша хлебного дома. Мастер вздымает это чудо, этот золотой хрупкий лист, ломает его на куски, раскладывает по тарелкам. И сам отламывает маленький кусочек и пробует. Даже прикрывает глаза, не мешая ощутить вкус созданного. Удовлетворенно кивает и радостно улыбается. А помощники уже приготовили новую толстую лепешку. И мастер, будто совсем не устал, вновь принимается за дело.Я поклонился весело вздевшему руки мастеру и вернулся за стол. И нам принесли свежего хлеба. Запах от него был такой призывный, что рука, уже не управляемая сознанием, взяла кусочек и, по примеру остальных, сидящих за столом, обмакнула его в один из соусов. А соусов на столе было множество, далеко за десяток. И все разные: и по вкусу, и по цвету, и по густоте, и по аромату. Кажется, можно было просто попробовать румяную корочку свежего хлеба, запить соком, зачем еще соус сытому человеку? Но видишь, как они пробуют соусы, и тоже им подражаешь. Да и интересно, что это за соусы. Коварство соусов в том, что они мгновенно разжигают аппетит. И вот – отведал соусов и уже не замечаешь, как ешь все, что несут. А несут часто и много.
Вопросы
От полного объедания меня спасал господин Али. Он задавал вопросы, Махмуд переводил, мне надо было отвечать, то есть делать паузу в поглощении пищи. Махмуд ел вовсю. Я заметил, что он не все вопросы Али переводил. Или мои ответы.
– А что он спросил? – интересовался я.
– Ерунду спросил!
– Какую ерунду?
– О свободе творчества.
– Но я бы ответил.
– Я сам за тебя ответил.
– Что именно?
– А! Сказал: умный всегда свободен.
– А может быть, я иначе бы ответил.
– Ты что, глупый?
– Какой есть, но я вовсе не свободен в творчестве. Например, статью, которую вы заметили, можно было свободно не писать. А меня принудила совесть. То есть я постоянно несвободен.Махмуд что-то долго говорил Али. Я поневоле что-то жевал. Потом Али, обращаясь ко мне, произнес целую речь. Я перестал есть. Махмуд перевел коротко:
– У нас общий враг – массовая культура. Страна, охваченная массовой культурой, не имеет будущего.
– Правильно, – одобрил Махмуд, но Али еще что-то говорил, я услышал слово «Россия». – Господин Али выражает тебе сочувствие по поводу захваченности России массовой культурой. У вас были Чайковский и Достоевский, но были и коммунисты, – теперь нет коммунистов, но нет Чайковского и Достоевского. Где они?
– Переведи: ушли в подполье. До начала монархии, то есть до ее возрождения.
– Ты веришь в возрождение монархии в России?
– Ты вначале переведи господину Али.
Они начали о чем-то говорить. Я же обратил внимание на приготовление сока. О, это тоже надо было видеть. Здесь не было такого священнодействия, как в выпечке хлеба, но была такая ловкость рук, что тоже залюбуешься. Молодой смуглый парень брал левой рукой апельсин из корзины, подбрасывал, а правой, в которой был широкий длинный нож, взмахивал, перерубал апельсин в воздухе пополам, хватал на лету одну половинку (другая временно падала на сетку), опрокидывал половинку над механизмом выжимания сока, легонько, на полсекунды ее придержав, отбрасывал уже пустую корку, хватал вторую половину, опустошал и ее, и я не успевал заметить, как в воздух взлетал новый апельсин, тут же разлетавшийся на два полушария.Мы сидели долго. Запили завтрак чашкой кофе и заели парой пирожных. Напоследок я еще полюбовался хлебопеком. Он отблагодарил за любопытство целой половиной свежевыпеченного, золотистого благоухания. Я хотел дать ему денег, но резко был схвачен за руку Махмудом.
– Обидишь! Это же мастер. Твое внимание – вот награда.
– Бог стыдится вернуть поднятые к нему руки пустыми. Такой хадис (изречение) пророка подойдет сюда?
– Примерно. Значит, ты листал книги, которые у тебя в номере?
– Еще бы! Издатель поместил очень много хадисов, похожих на православные.
– Например?
– Забвение о смерти ожесточает сердце.
Господин Али, мы уже садились в машину, добавил:
– Ничто так не продлевает жизнь, как делание добра.
На улице начиналась жара, но в просторном черном автомобиле было прохладно и уютно. Опять звучала музыка. Хотелось ехать далеко и долго. Но мы уже снова приехали.
– Будем пить кофе, – сообщил Махмуд.
– Но мы же его сейчас пили.
– Хо! Ты не видел, значит, я так понял, настоящего кофе.
– Я его и не люблю. Выпил из вежливости. – Я все-таки надеялся, что меня не потянут за стол.
– Не любишь, потому что не знаешь, что такое настоящий кофе. Не растворимый – тьфу! – европейский и не жареный – тьфу! – турецкий, это все для простаков, арабский – вот вершина! Видишь? – Он показал на увитую виноградом кофейню.Кофейня
Нас встречал веселый арабчонок в белой чалме. Провел на узорные ковры, натаскал вышитых золотом подушечек, поставил в центр низкий столик, около водрузил башню серебряного кальяна, спросил, какой аромат мы пожелаем.
На маленькой сцене появилась девушка, вся в шелковых тканях. Одни глаза да руки в кольцах были видны, остальное – льющийся, колышущийся, переливающийся цветной шелк. Уже несли крохотные фарфоровые, с золотым узором, чашки, еще более крохотные фарфоровые наперстки со сливками, тут же, будто стая птиц, уселись на стол тарелочки с лакомствами. Конфеты разной величины и формы, орехи в сиропе и просто орехи, леденцы, рахат-лукум, козинаки и много всего такого, что и названия для меня не имело, ибо прежде и не бывало в моей жизни. Помня коварство соусов, разжигающее аппетит, решил к сластям не притрагиваться. Чтобы не разлакомиться. А лучше смотреть на девушку. Но, видимо, и такое поведение гостя было предусмотрено арабами. Вскоре я и на девушку любовался и ощущал во рту восточные сладости. Так сказать, услаждал и взор и вкус. Фисташковые орешки были в меру поджарены и неуловимо подсолены. Мне захотелось еще орешков.
Махмуд предупредил, что кофе, которое нам принесли, – это только прелюдия к настоящему кофе, увертюра, аперитив, так сказать. Конечно, голов на десять выше остальных, поглощаемых в мире, кофе, но главное впереди. Он повел меня смотреть, как готовят настоящий кофе.
– Слышишь запах?
Да, запах был тончайший и обволакивающий. Даже пьянящий. Мастер взял из небольшого льняного мешочка горсть зерен и коричневой струйкой слил их в кофемолку. Затем легкий как пыль порошок ссыпал в каменный ковшик, стоящий на жаровне, на древесных углях. Залил кипятком, тоже из ковшика, но уже серебряного, подождал неуловимое время и выхватил ковшик с кофе, когда напиток вспыхнул мелкой белой пеной.
Попробовали мы и этого кофе. Но уже совсем изысканный сорт готовился в закрытой емкости, из которой кофе появлялось по капелькам.
– Восточный самогон, – назвал я это производство.
Махмуд и Али хохотали, очень довольные.
И в самом деле действие этого, «капельного», кофе было сродни опьянению. Ударило в голову, заколотилось сердце. Уж очень быстро я поднялся по ступеням качества кофе. Как в тумане плавала по сцене шелковая танцовщица. Махмуд и Али курили кальяны. В них булькало и хрипело. Но на кальян у меня сил уже не хватило.Не путай меня с туристами
Поехали смотреть развалины. Давно я разлюбил сии зрелища. Наглядевшись развалин от бомбежек, например в Эль-Кунейтре, не захочешь смотреть развалины былого могущества, разбомбленные временем. Смотреть на трещины и сколы мраморных колонн, на черепки керамики с остатками узоров, на выщербленные изразцы, на позеленевшие камни стен – что это? Экскурсия на кладбище эпохи, назидание, что и с нами будет так же? Но, по крайней мере, не было гида, никто не загружал датами и фамилиями. Просто гуляли. Но очень недолго. Махмуд сфотографировал верблюда, накрытого ковром, и меня перед верблюдом.
– Прокатишься?
– Ни за что, – ответил я, – не путай меня с туристами.
– Да нам и некогда, – сказал он, поглядев на часы, – пора обедать.
– Махмуд, господин Али, – оторопел я, – вы это серьезно?
– Смотри на часы – время обеда. За обедом будут большие люди: Мохаммед, устод, раис, как говорят у вас в Средней Азии, и профессор доктор Хусейн. Они тебе будут интересны, ты – им. Ты приехал познавать страну, страна – это люди.
– Давай ходить по улицам. Смотреть на людей. Я сыт-сытехонек.
– Как-как? Сыт-сытехонек?
– Да. Запиши. Превосходная степень насыщения. После него объедение и чревобесие. Большие грехи. Разве ислам не порицает перегрузки желудка?
– Есть время пищи, время поста. Рамазан, байрам-ураза. У вас тоже посты. Сейчас нет поста, осень. Так?
– Махмуд, – я пробовал все-таки отбиться от обеда, – Махмуд, у нас пока получается демьянова уха. Помнишь басню дедушки Крылова?
– Дедушки? Нет. За обедом расскажешь.
– То есть нельзя без обеда?
– Программа, – ответил Махмуд.Я смирился
Мы уже ехали. Ехали обедать. Я смирился Ресторан был за высоким, плетеным из тростника забором. Внутри, в стиле этого забора, была плетеная мебель, столы тоже плетеные, над столами широченные соломенные зонты. Среди этой мебели летали официанты в народных костюмах, на возвышении играл оркестрик, между кухней и посетителями был очаг с открытым огнем – словом, дорогое заведение.
Профессора Хусейн и Мохаммед были милейшие люди, словесники, лингвисты-русисты. Но, хотя и русисты, по-русски не говорили, Махмуд по-прежнему переводил. Тема разговора быстро определилась, как только мне были сказаны комплименты о русской поэзии Пушкина и Есенина, о том, что их не понимают в Европе, а только на Востоке. В свою очередь я блеснул знанием Низами, Хафиза, Саади, и мы сошлись на том, что религиозность и нравственность внедряются в народное сознание еще и посредством высокой поэзии. Только я засомневался, что воспеваемое Хайямом вино – это символ, а не вино вовсе.
– Это духовное вино, – переводил мне Махмуд. – Экстаз, молитва.
– Но он же пьет с женщиной. То есть он с нею, так сказать, молится, так понимать?
Махмуд долго переводил мои слова застолью. Увеличил их раз в пять, не меньше. Профессора, поглядывая на меня, смеялись.
– Ты меня, наверное, таким дураком выставляешь, – сказал я Махмуду. – Чего они смеются? Надо точно переводить.
– Разве я переводчик? – вскинулся вдруг Махмуд. – Я приставлен к тебе как друг, как большой ученый, разносторонний специалист, как можно не понять?
– Извини, пожалуйста. Все-таки чем ты их рассмешил?
– Не я, а ты. Добавил только, что Восток в русской поэзии значительнее Запада. Ты не согласен?
– Согласен. Да будет благословенна твоя отсебятина и благословен род твой. На отсебятину не обижайся. Отсебятина – это смысл творчества.
– Запишу.Тем временем стол заполнялся. Снова началось нашествие соусов, подливок, приправ. Гора благоухающих, тонких, золотистых лепешек. Я был настороже, контролировал себя. Прислушался к себе: полная приятная сытость. Из вежливости отламывал по крошечному кусочку от лепешки, отпивал по крошечному глоточку свежего сока. Но вот принесли какое-то незнакомое кушанье. Извиняя себя тем, что надо же попробовать новый вкус, я и вкусил. И очнулся, когда тарелка предо мной опустела. И была тут же заменена другой, полной. Нет, так нельзя.
– Так много есть я не могу, Махмуд-ага. Махмуд-устод, Махмуд-раис. Это не обед, это какой-то тяжелейший труд.
– Это, хранит тебя Аллах, удовольствие. Не ешь, а знакомься. Вот. – Он показал, как это делается: колупнул вилкой в своем блюде, отведал кусочек, а тарелку небрежным движением кисти оттолкнул на край стола. Не успела еще тарелка закончить движение, как была подхвачена возникшим из воздуха официантом. – Вот так, таким образом, таким макаром, как у вас говорят. Да, а что такое демьянова уха? Я уху тоже заказал.
– Ужас! – сказал я. – демьянова уха – это насильное утощение.
– Насильно? Это нехорошо, это агрессия. Это политика Америки и Израиля – делать образ жизни других насильно по-своему. Нехорошо. – Махмуд обратил мое внимание на очередное кушанье: – Традиционное арабское. Можешь только попробовать.
– Что это?
– Кислое верблюжье молоко, особым способом приготовленное.Я попробовал, и вспомнил, и рассказал Махмуду и профессорам о простокваше детства, которую томили в русской печи.
– Печь уже протоплена, простокваша ставится в глиняном горшке и томится до обеда.
– Томится?
– Становится протомленной.
– Утомленной? Усталой?
– Протомленной. Сверху появляется такая румяная пенка, слабая корочка. А если еще этот продукт осторожно перелить в марлю и выдержать, чтоб ушла жидкость, получается творог вкуса… Ммм!
Махмуд записал слово «протомленное молоко» и мы стали говорить о молочных продуктах, потом вообще разговор стал гастрономическим.
Мы вовсю обедали: несли в чашках густой грибной суп, потом овощной, зеленый, потом в плошке принесли кусочки белой рыбы, а к ним превосходную уху, прозрачно-желтую, с блестками жира.
Несли второе – огромное плоское блюдо, в центре которого шипел бело-коричневый ошметок мяса, находящийся в оцеплении зелени, жареного сладкого картофеля, долек незнакомых овощей и фруктов. Морковь и яблоки я узнал. Тарелочки с соусами тем временем были сменены бутылочками и баночками с приправами, подливами, специями.
– Это к мясу, – объяснил Махмуд. – А второе второе… Не изумляйся: мясо – это второе первое, а будет рыба – это второе второе.
К своему немалому удивлению, я справился и с первым вторым, и со вторым вторым. Может быть, тут срабатывало чисто крестьянское – жалко, нехорошо выбрасывать пищу.
– Уф, – сказал я, откидываясь. – Отличное мясо, превосходная рыба. Все уел. Как говорит моя теща: лучше в нас, чем в таз. Запиши. Уел не в смысле кого-то уязвил ехидством, допустим, а все приел, съел, очистил, вместил, ужас! Сколько же я с утра слопал, стрескал? Так, конечно, грешно про пищу Божию говорить, но должна быть мера.
Махмуд переспросил про пословицу тещи и записал пословицу в книжечку. Я же, вспомнив, что и у меня должна быть записная книжка, полез в карман, но ее не обнаружил. Я даже не расстроился: уж какой сейчас из меня записчик? Опустив глаза на стол, я увидел перед собой продолговатое блюдо под крышкой.
– Не надо, – испуганно сказал я, – не открывать!
– Вспомни свою тещу, – сказал Махмуд. – Лучше в нас, чем в таз.
– То есть: лопни брюхо, чем добру пропадать? Это тоже наша пословица, запиши. Есть у вас похожие?
– Про тещ? Есть. Ты забыл, что у нас не одна теща.
– А у тебя?
– У меня? – Махмуд пригорюнился. – Одна. Пока. – Он что-то сказал профессорам. Те показали по два пальца. – У них по две тещи. Значит, и жены две. Но вторую жену обычно требует первая. Ей нужна прислуга.– А ревность? – наивно спросил я.
– Хо! Они лучшие подруги. А тещи крутятся вокруг зятя, как вокруг центра Вселенной.
– Хорошо вам, – сказал я и взглянул на ждущего мой приказ официанта. Он снял крышку с третьего второго. Белый ароматный пар лучше слов сказал о качестве продукта.
Махмуд плоской серебряной лопаточкой снял полосатую шкурку с красного мяса неизвестной мне рыбы, ловко отделил выгнутые ребра и стал так вкусно жевать, прикрывая глаза и постанывая, что я последовал его примеру. И выражаясь гоголевским языком, доехал эту рыбу от головы до хвоста.
Рассказал Махмуду и профессорам о Собакевиче, о его успешной борьбе с осетром, о том, как совершенно объевшийся у помещика Петуха Чичиков начинает снова хотеть есть, так как слышит, как хозяин заказывает повару «под видом раннего завтрака решительный обед».
– Меня тоже надо будет скоро вести к кровати под руки.
– До какой кровати? – спросил Махмуд.
– До гостиничной. Я уже от сытости ничего не соображаю. Завтрак в гостинице, два часа завтрака в ресторане, кофе пили, сейчас третий час сидим.
– Кофе сейчас принесут. Я сказал, чтоб тебе покрепче.
– Махмуд, я совсем не пью кофе, просто попробовал, какой бывает настоящий. Мне от кофе плохо. Я всю жизнь чай пью.
– Чай тоже принесут. Но кофе для пищеварения. Для бодрости. – Махмуд шевельнул поднятым пальцем, сигналя официанту. – Что будешь на десерт?
– Высокочтимый Махмуд! И это называется: беспривязное содержание? Неужели еще на сегодня есть какие-то мероприятия? Отпусти меня.
– О да! Да не заградит никто твой путь к водопою. Никакой программы! Беспривязное содержание – надо записать. Очень восточное выражение. На сегодня все. Пьем чай-кофе, едим десерт, отдыхать и на званый ужин. Приглашены хорошие люди.
Я тяжко вздохнул. Мы еще долго сидели, пили чай-кофе, заедали сладким десертом, который был обилен и разнообразен. Говорили о политике, культуре, литературе. Наконец я стал проситься в гостиницу.В номере звонил телефон
Застревая в пробках, мы добрались до отеля.
Отяжелевший, даже осоловевший, даже непонятно от чего охмелевший, я притащился в просторном лифте на свой этаж и долго тыкал в дверную щель электронной карточкой. В номере звонил телефон. Махмуд.
– Мне позвонили, – сообщил он, – просили быть в ресторане к семи.
– Махмуд! Но ведь уже шесть!
– Да, пора спускаться.
– Но хотя бы душ принять можно?
– Не советую, – сказал Махмуд. – Ужин в загородном ресторане, к вечеру прохладно, может продуть.
Я упал на кровать животом кверху и погладил его.
– Да, миленький, – сказал я, – достается тебе? А что же ты меня не тормозишь? И кто виноват? Ты или я? Или ты и я – одно целое, тогда что думать? Ну-ка, давай вспомним правило: завтрак съешь сам, так и было, даже два съел, обед раздели с другом, разделил, а ужин отдай врагу. Вот и давай отдадим врагу.
Брюки не сходились на животе, я надел рубашку навыпуск над сильно распущенным ремнем, умылся, с упреком глядя на себя, причесал остатки волос и седую бороду – и поехал на ужин.
И отдал его врагу! Кому же? Да сам и съел. Я враг себе, мой враг – мое чрево.Но уж и ужин был! Мы сидели часа четыре. И ели, ели, ели. А какая музыка была, какие павлины кричали, бродя на привязи у ограды и вздымая разноцветные веера хвостов. Какие певцы и певицы оглашали пространство сладкими голосами. Ждали главную певицу, бедуинку. Ту, голос которой я слышал утром, в машине. Уже и утро вспоминалось мне как далекое прошлое, закрытое от меня стуком ножей и вилок. Певица пела одновременно и для всех мужчин, ибо за столами были только мужчины, и для каждого в отдельности. Она как-то так умела поглядеть, так давала понять, что поет только тебе, что иначе и быть не могло. Мы сидели близко к ней. Между нашим столиком и ею сидел тяжело и неподвижно ее мрачный, крепкобородый муж. Сидел на сцене, свесив в зал ноги. Иногда засыпал, и певица начинала быстрее и вожделеннее двигаться, взмывать сквозящими в тонкой ткани руками и колыхать бедрами. Когда он просыпался, она работала только голосом, позволяя редкие, плавные подъемы рук не выше плеч.
А какая была еда! Я старался не есть ни мучного, ни мяса, ни даже рыбы, но являлась белая благоухающая, в аромате приправ, птица. Не хотел ни тортов, ни пирожных, ничего сладкого, но опускалось на стол, будто с неба, чего-то такое зефирно-воздушное.
Бедуинку увел муж, влача за руку по аплодирующему коридору меж столиков. Тут как раз выключили свет и внесли облитое голубым спиртом, пылающее мороженое.
Загремели барабаны, вострубили трубы – на сцену волной музыки выплеснуло танцоров. Гибкие юноши, обнаженные до пояса, и тонюсенькие девушки, все в широких шелках, которые висели на них и взвихривались на поворотах, и вроде бы закрывали тела, но закрывали так нескромно.
– Видишь как? – спросил Махмуд. – У грузинцев и молдавцев такого нет. У азербайджанцев тоже нет. У вас тем более?
– Что тем более у нас?
– Партнеры. Покружил одну, другую, третью даже. Разврат! У болгарцев тоже хоровод, коллектив. Тут прикосновений нет. А у шиитов вообще даже в автобусе разные места, чтоб женщины отдельно. У вас в метро давка, все прижимаются. Подумай – к твоей жене прижался чужой мужчина.
– Не прижался, а его прижали.
– Прижали! Тебе от этого легче? Хочется даже сказать… Нет, не скажу.
– А у еврейцев какие танцы? – спросил я.
– Не видел, – сердито ответил Махмуд.Речи и здравицы
Поделиться книгой: