100 знаменитых харьковчан

Бугримова Ирина Николаевна

(род. в 1910 г. – ум. в 2001 г.)

Прославленная укротительница львов.

Сравнительно недавно в Харькове появилась новая площадь. Вернее, новое название старой площади – той, что расположена перед Харьковским цирком. Теперь эта площадь напоминает харьковчанам об их прославленной землячке, бесстрашной Ирине Бугримовой – первой в стране женщине-укротительнице.

Ирина Николаевна может гордиться своей родословной. Она аристократка и интеллигентка не в первом поколении и оставалась ею и в советские, и в постсоветские времена. Мать Ирины – столбовая дворянка, отец – профессор кафедры хирургии в ветеринарном институте. Ира была младшей из нескольких дочерей в семье Николая Ивановича Бугримова. Она родилась в 1910 году. Николай Иванович к этому моменту уже с нетерпением ждал сына, а тут опять дочь! И профессор взялся воспитывать ее, как мальчика. Ирину одевали на мальчиковый манер, учили верховой езде. С другой стороны, мама стремилась привить девочке любовь к искусству. Она отдала дочь в балетную школу (впоследствии Ирине Николаевне очень поможет хореографическая выучка).

В доме Бугримовых под Харьковом, а затем и в квартире на углу Мироносицкой и Петровского (тогда Бассейная) собирался весь цвет харьковской интеллигенции. Здесь бывали музыканты, художники, писатели, врачи – коллеги Николая Ивановича. Другом семьи был знаменитый Айвазовский. В музее обороны Севастополя есть портрет участника обороны Ивана Федоровича (деда Ирины Николаевны по материнской линии), который написал выдающийся русский маринист. Так что Бугримова с детства привыкла быть в центре внимания, у нее было немало примеров для подражания в любой сфере деятельности. Она с успехом закончила балетную школу и поступила в студию при Харьковском оперном театре, участвовала в спектаклях. В подростковом возрасте она не раз помогала отцу на операциях, и тот считал, что из дочери выйдет отличный хирург. Активно занималась Ирина Николаевна и спортом. И здесь у нее были потрясающие достижения. Она играла в гандбол, русский хоккей, занималась конькобежным спортом, гоняла на мотоцикле. «Я была очень способной. Все, за что бы я ни бралась, у меня получалось», – писала впоследствии Ирина Николаевна. Особого же успеха добилась Бугримова в легкой атлетике – в первую очередь, в метании диска и толкании ядра. В ее активе – призовое место на первой Всесоюзной спартакиаде. В 1927 году Ирина Бугримова стала чемпионкой Украины в толкании ядра, а через год – в метании диска.

В это время Бугримова больше всего хотела стать каскадершей в кино. Но жизнь решила по-своему. Ирина познакомилась с другим «мастером на все руки» – спортсменом, музыкантом, гонщиком и цирковым артистом Александром Буслаевым. Именно такой человек мог в полной мере оценить природные таланты Ирины. Он предложил ей сделать совместный номер для цирка. Директор после некоторых колебаний согласился, и в 1929 году началась работа над аттракционом «Полет на санях из-под купола цирка». Буслаеву и Бугримовой позволили готовиться на манеже по ночам. Костюмы и музыка – за счет артистов. Подготовка закончилась в 1931 году, и премьера головокружительного трюка состоялась в Киеве. Аттракцион пользовался неизменным успехом, но сама Бугримова его не очень любила: «Чистая механика и бессмысленный риск». Параллельно с «Полетом» она решила готовить и более интересный для нее номер: «Высшая школа верховой езды». В 1937 году она появлялась на арене уже два раза за вечер. В первом номере была отважная, энергичная спортсменка. Во втором грациозная девушка исполняла вместе с лошадью танец под музыку Бизе. Говорят, что зрители даже заключали пари, не веря, что это одна и та же артистка. А вскоре у Бугримовой было уже три номера. Один из них – со львами.

Интерес у Бугримовой к дрессуре не был случайностью. Еще в детстве отец регулярно брал ее с собой, когда его вызывали к больным цирковым животным. А в 30-х годах одаренную тысячью талантов артистку вызвал к себе высокопоставленный советский «цирковой» чиновник Данкман и сказал, что хотел бы видеть на арене советского цирка женщину-укротительницу. Для нового дела была закуплена партия леопардов. Поработав с ними, Бугримова заявила, что леопарды не очень подходят для создания героического образа; если уж работать, то со львами – истинными царями зверей. Ей пошли навстречу и передали на воспитание трех львят – Кая, Юлия и Цезаря. Бугримова рассчитывала на то, что львы в свое время выйдут на арену и сразу сделают все, что нужно, – как знаменитый римский император, который пришел, увидел и победил. Но все оказалось значительно сложнее. Ирине Николаевне пришлось самой изучать и изобретать способы работы с этими животными. Пособий тогда не существовало, сведения о характере львов в популярных книгах Брема грешили массой неточностей. Молодая дрессировщица вынуждена была двигаться вперед на ощупь, доверяя интуиции, методом проб и ошибок. В конце концов оказалось, что и это по плечу артистке. Она вышла на арену в качестве первой в стране укротительницы львов. Бугримова разработала свой образ «роковой женщины», перед которой пасуют даже самые свирепые животные (львы или мужчины – понимайте, как хотите). В первом ее номере, когда артистка появлялась на арене, в руках у ассистентов вспыхивали факелы, было много шума, резких окриков, щелканья бича. Все это подчеркивало образ, в котором выступала укротительница: красивая, с иссиня-черными волосами, прекрасной фигурой.

Отказавшись от полета на санях, вместе с партнером (теперь уже и мужем) Буслаевым Ирина в 1940 году приняла участие в новом аттракционе – «Круг смелости». Буслаев гонял на мотоциклах в специальной клетке по вертикальной стенке, а его супруга тем временем в этой же клетке занималась своими хищниками. А потом и сама садилась на мотоцикл.

После войны Ирина Николаевна рассталась с Александром. При этом Буслаеву удалось оставить у себя весь реквизит, всю аппаратуру их аттракционов. Бугримова ушла только с тремя львами, начала все сначала и преуспела. Скоро уже вся страна отлично знала ее имя.

За свою жизнь Ирина Бугримова воспитала более 80 львов. Она ставила номера, от которых захватывало дух даже у самых искушенных зрителей. «Лев-канатоходец», «Лев-наездник», «Кресло смерти». Дрессировщица усаживалась в кресло, два льва передними лапами опирались на его подлокотники, а третий – на спинку, и артистка кормила их мясом. Это был очень рискованный трюк. А голова в пасти у льва! Или кормление льва мясом «изо рта в рот»! Бугримова ложилась на живой ковер из хищников, обнималась с воспитанниками, взмывала под купол на качелях вместе со львицей. В программу могла входить даже наигранная злость льва. Царь зверей вдруг начинал страшно рычать на хозяйку, а та к восторгу зрителей быстро показывала, кто здесь «царица царей». (Недаром прославленный дрессировщик Вальтер Запашный говорил, что хищники у Бугримовой играют самих себя.)

Стоит ли говорить, как дрессировщица любила своих воспитанников, как разбиралась в особенностях их характера, как справлялась с ними на репетициях. Она писала: «…Мы должны быть чутки и помнить каждое мгновение, что перед нами живое существо со своим сложным миром». Изучая психологию и поведение своих воспитанников, Бугримова тщательно разрабатывала теорию дрессуры, стала создателем школы дрессуры. На арене она сначала довела группу львов до 12, потом все же решила, что оптимальный состав – восемь хищников. От этих тонкостей зависел успех выступления, да и сама жизнь Ирины Николаевны.

Ирина Николаевна провела на арене 45 лет (!). Последнее выступление ее состоялось, когда ей было уже 66! Конечно, за столь долгую карьеру укротительницы не обошлось и без травм – в том числе и очень серьезных. Однажды львица на качелях вцепилась когтем в ногу актрисе. Та незаметно подала знак ассистентам, их спустили. Бугримова, улыбаясь и хлюпая наполненным кровью сапожком, ушла за кулисы, а на арену выпустили клоунов. Зрители были уверены, что все идет по плану. Через четверть часа укротительница, которой успели обработать рану и перебинтовать ногу, опять вышла на манеж. Было ей в то время за 50.

В другой раз изображавший злость лев переиграл и провел когтями по спине дрессировщицы, окрасив белое трико в красный цвет. На гастролях в Польше хищник ударил лапой по лицу Бугримовой. Ее коекак зашили, и она в толстом слое грима провела еще пару выступлений. Потом в Союзе ей сделали более серьезную пластическую операцию. Еще был случай, когда артистке, укрощавшей львиный бунт, наложили 48 швов. Но все это не останавливало Ирину Бугримову: «Если бы я боялась, я бы не проработала столько лет». Она частенько специально брала злых львов – иначе номер не будет интересным, если они будут лизаться и ласкаться, утверждала Бугримова.

Первой из отечественных цирковых артистов выдающаяся дрессировщица была удостоена звания заслуженной артистки цирка, затем она стала и Героем Социалистического Труда и народной артисткой СССР. Бугримова – одна из немногих примадонн советского цирка, которая не отказывалась выступать в самых что ни на есть периферийных цирках, даже в брезентовых шапито.

Уходя с арены, Бугримова оставила свои аттракционы потомственному цирковому артисту Борису Бирюкову, но, собственно, цирк она не покинула до конца жизни. Принимала госэкзамены в Государственном училище циркового и эстрадного искусства имени М. Н. Румянцева, консультировала Российскую государственную цирковую компанию, возглавляла Союз ветеранов советского цирка, участвовала в работе Общества защиты животных. Уже будучи сильно в летах, отказывалась выходить на пенсию, просила: «А можно я еще съезжу в Воронеж?», «А можно еще в Ригу?». Часто выступала в роли ходока. Выбивала для других кооперативы, гаражи, лекарства. Вместе с Юрием Никулиным она добивалась строительства здания цирка на Цветном бульваре. Когда на представлении объявляли, что среди зрителей Ирина Бугримова, зал взрывался аплодисментами.

Ирина Николаевна и в жизни любила играть роль роковой женщины. Детей у нее не было, со вторым мужем – харьковчанином Константином Пармакяном тоже пришлось разойтись. Зато была масса романов. Когда Бугримовой было уже за 80, она хвасталась, что в пятьдесят у нее было три любовника: «Не много, но вполне достаточно». Она до конца жизни активно интересовалась у встречных, как она сегодня выглядит, как ее новая прическа. Когда в 2000 году отмечался юбилей актрисы, все в один голос утверждали, что на 90 лет Бугримова совсем не выглядит, а уж тем более, не ведет себя как древняя старуха. В том году знаменитой укротительнице был вручен орден «За заслуги перед Отечеством» III степени. Тем большим было горе, когда в следующем году Ирина Николаевна Бугримова умерла в своей квартире на Котельнической набережной от сердечного приступа. Большую часть своей знаменитой коллекции бриллиантов Бугримова завещала на развитие цирковой дрессуры [14] .

В Харькове Ирина Николаевна после своего отъезда в столицу бывала еще неоднократно. В музее местного цирка хранится ее фотография с надписью: «Харьковский цирк! Это моя юность. Харьковский цирк – это мое начало работы в цирковом искусстве… И все мои дальнейшие этапы творческой жизни связаны со старым Харьковским цирком! Спасибо!!!».

Быков Леонид Федорович

(род. в 1928 г. – ум. в 1979 г.)

Выдающийся советский киноактер и режиссер.

Есть актеры, которые больше, чем ктолибо другой, достойны звания народных артистов. Кажется, что именно для них оно и существует. Леонид Федорович Быков – один из них. До сих пор даже те, кто родился после смерти украинского актера, узнают в нем нечто очень родное, знакомое, вызывающее симпатию. Недаром в Украине установлено сразу несколько памятников этому человеку, в то время как многие артисты, чей жизненный путь был гораздо длиннее и насыщеннее, не увековечены таким образом. Всенародная любовь к героям Леонида Федоровича позволяет критикам говорить о «феномене Быкова».

Родился Леонид Быков 12 декабря 1928 года в селе Знаменское Славянского района Донецкой области. Когда ему было полтора года, семья переехала в Краматорск. Здесь и прошло детство артиста. Его друзья детства уже многое рассказали любопытствующим журналистам. Ленчик (так они его называют) был мальчиком подвижным, легким, с юмором. Он занимался спортом (боксом, шахматами, футболом), всегда был душой компании, любил «хохмить». Тяга к актерству появилась у энергичного хлопца еще тогда. Первой его сценой стала веранда дома в Краматорске. Вместе с друзьями и мамой он резал билеты, мастерил занавес… Но в то время Леня еще не думал о профессиональном занятии театром. Гораздо больше его интересовала авиация. Он с восторгом смотрел на летчиков, а когда началась война, явился в военкомат и, приписав себе три года, попросился в действующую армию, желательно в ВВС. Было это в 1943 году в Барнауле, куда была эвакуирована семья Быковых. Военком не мог сдержать смех. Быков и тогда и впоследствии выглядел, наоборот, значительно моложе своих лет – небольшого роста, с совершенно детским лицом, непокорным чубом. Пришлось Быкову на время отказаться от своих замыслов, а через два года он повторил свою попытку. На этот раз он добавил себе лишний год и поступил во 2-ю летную школу в Ленинграде. Здесь ему удалось проучиться всего месяц – обман был обнаружен, курсанта вычислили и отчислили?

Вот тогда Леонид Быков и понял, что летчиком ему не быть, и обратился к театру. Он отправился в Киев, поступать в школу актеров. Чтобы сэкономить деньги, ехал на крыше поезда, привязав себя к трубе. В дороге заснул, а проснувшись, обнаружил, что сапоги его украли? В Киеве экзаменаторы не увидели в Быкове никакого особенного таланта. Возвращаться к семье и друзьям он не захотел, а отправился в Харьков, где сделал еще одну попытку стать студентом театрального института. И на сей раз ему это удалось.

Сокурсники Быкова с удовольствием вспоминают своего товарища. В Харькове он не избавился от привычки победокурить. Так, он с помощью товарищей организовывал липовые очереди в магазинах, затем студенты отходили, а разъяренная продавщица еще долго отбивалась от покупателей, интересовавшихся, когда же, наконец, «начнут давать». Институт Леонид Быков окончил в 1951 году и был зачислен в штат Харьковского украинского драматического театра имени Т. Г. Шевченко. Роли ему давали в основном комедийные. А вскоре последовал кинодебют актера. Он снялся в фильме «Судьба Марины». Ему досталась роль второго плана (на первых были знаменитые на всю страну Гриценко и Андреев), но сам фильм неожиданно оказался одним из лидеров проката 1954 года, и зрители и кинематографисты запомнили забавного паренька. Так что последовали предложения и в другие фильмы. После фильма киностудии «Ленфильм» «Укротительница тигров», где Быков снялся в роли Петра Мокина, украинского актера знала уже вся страна. Настоящим же триумфом для него стал фильм «Максим Перепелица», после которого Леонида еще долго называли Максимом. В последующих лентах Быков стремился играть не только «смешных парней». На экранах он появлялся в картинах «Чужая родня» (1956), «Дорогой мой человек», «Добровольцы» (оба 1958), «Ссора в Лукашах», «Майские звезды» (оба 1959). Алексей Баталов даже предлагал Быкову сняться в роли Акакия Акакиевича в «Шинели». Леонид Федорович был просто ошеломлен возможностью сыграть в классике столь серьезную роль, а вот руководство театра не пошло актеру навстречу. «Вы и так слишком часто отсутствуете из-за съемок!» Вместо Леонида Быкова в фильме сыграл Быков Ролан, а украинскому актеру пришлось всерьез задуматься над выбором между театром и кино.

Новым успехом стал фильм «Алешкина любовь» (1961). Интересно, что Быков отказывался сниматься. Ему было уже за 30, а герою картины – лишь 20 лет. «Какой из меня Ромео?» – спрашивал актер.

«Именно такой, как нам нужен!» – отвечали создатели фильма. И не ошиблись. Такого Алешку приняли и полюбили миллионы советских телезрителей.

Еще до выхода на экраны «Алешкиной любви» Леонид Быков вместе с женой Татьяной переезжает в Ленинград. В северной столице Быков пробует себя в роли режиссера. Он играет в новых фильмах, пишет сценарии к журналу «Фитиль», снимает и снимается в фильме «Зайчик» (1964). Картину эту хорошо знают и сейчас, но слишком многие, в том числе и сам Быков, вероятно, справедливо посчитали фильм не очень удачным. Это, правда, не помешало Леониду стать заслуженным артистом РСФСР в 1965 году. Режиссуру ему доверять перестали, а Леонид Федорович грустно и самокритично говорил, что на нем держится весь средний советский кинематограф. Он отказывается от нескольких сценариев, считая их посредственными поделками. После неудачного ленинградского опыта Быков отправляется на киностудию Довженко в Киев. Но и здесь не находит себя в работе. «Мне кажется, что я себя потерял. Другого определения найти не могу, – пишет он в одном из писем. – Я в простое уже три месяца. Отказался от пяти работ. Уж очень все плохо. Хожу за зарплатой. Стыдно…» Беспокоит его и явное сворачивание достижений оттепели, уход с Киевской киностудии Алова, Наумова, Хуциева, Чухрая.

Но, как мы все теперь хорошо знаем, тогда Леонид Федорович еще вовсе не исчерпал свои творческие возможности. Он уже давно мечтал снять фильм о советских летчиках в годы Великой Отечественной войны. Сказалась его любовь к авиации. В конце 60-х – начале 70-х Леонид Быков вместе с Евгением Оноприенко и Александром Сацким работает над сценарием такого фильма. Потом приходится долго пробивать разрешение на съемку в верхах. Чиновники не пускали фильм – считали его не слишком героическим, улыбались при мысли о том, что комичный Быков будет играть главного положительного героя. Быков же с успехом читал отрывки из сценария на творческих встречах в разных городах СССР. Наконец, разрешение было дано. В 1974 году свет увидел фильм «В бой идут одни?старики?» с Быковым в роли незабвенного комэска Титаренко. Сейчас без этой ленты невозможно себе представить советский «военный кинематограф». Юмор, музыка, игра самого Быкова и сейчас легко узнаются даже современными детьми. На кинофестивале в Баку фильм Быкова был одним из главных претендентов на главный приз. Здесь произошла одна показательная история. На том же фестивале был представлен и фильм Василия Шукшина «Калина красная». Чиновники ни в коем случае не хотели допустить к главному призу создателя этого честного, острого и, как все у Шукшина, высокохудожественного произведения, а поэтому и собирались дать премию Леониду Быкову. Когда он узнал об этом, то заявил, что этого делать нельзя. «В списке, где Шукшин будет первым, я готов быть хоть сотым. Я сделал лишь очередной фильм о войне, а «Калина красная» – это прорыв». Награда нашла своего героя, а на следующий день Быков стеснялся подойти и познакомиться с Василием Макаровичем – пришлось друзьям его подталкивать и ободрять. Шукшин протянул Быкову обе руки, встретил его как давнего знакомого. Целый вечер два режиссера о чем-то говорили, смеялись. Это была первая и последняя встреча двух истинно народных артистов.

Народного артиста УССР Быков получил в 1974 году. Вскоре он принялся за съемки очередного фильма о войне «Аты-баты, шли солдаты?» Здесь он уже сниматься не собирался, но после долгих и безуспешных поисков ефрейтора Святкина соавторы убедили Леонида Федоровича, что Святкин – это Быков и есть, и лучшего ему не найти. Съемки проходили в Загорске в лютый мороз. Опаздывала техника, постоянно случались новые неполадки. А Леонид Федорович не переставал удивлять съемочную группу своим талантом актера и режиссера. Во время сцены в окопе неожиданно пошел дождь. Казалось бы, все пропало – придется перенести съемку, сейчас потечет грим. Быков вытер лицо и сказал (не по сценарию) – «А ведь скоро весна!», изменив весь образ, который должен был создавать в этом эпизоде, осветив личность Святкина еще более выпукло? Камера не была выключена, и эпизод вошел в фильм.

Фильм тоже не сразу был принят комиссией. Ее глава заснул посреди показа, а по окончании спросил, почему фильм так глупо называется – «Детская считалочка какая-то». По ходу съемочного процесса и борьбы с инстанциями у Быкова случился второй инфаркт. Отлежавшись в больнице, Леонид Федорович вернулся на площадку и снял «Цыганочку с выходом» – Святкин так танцевал, что женщины в съемочной группе плакали.

Вообще и личная жизнь, и творческая судьба у Быкова складывалась очень непросто, он тяжело переживал любые свои неудачи. С одной стороны, он оставался веселым, обаятельным человеком. Он быстрее всех переплывал Днепр, мог ходить на руках, творил чудеса на перекладине, прекрасно танцевал, с широкой улыбкой исправлял любые актерские огрехи. Женщины были без ума от его галантности. Все это он совмещал с трогательной застенчивостью – например, краснел, когда при нем матерились, стеснялся водить машину, зная, что не все его коллеги могут себе позволить личное авто. Его очень любили, но замечали и печаль, которую он носил в своем больном сердце. Быков не переносил интриг, рвачества, карьеризма, глупости начальников. Он наотрез отказался вступить в ряды КПСС, у него были серьезные трения с Госкино, он резко отзывался о бездарностях. В актерской среде ходит ряд баек о Быкове. Так, однажды он сказал молодому не очень талантливому актеру – сыну влиятельного отца, что игра последнего напоминает ему (Быкову) чиновника Госкино Большакова. «Но ведь он не артист», – удивился молодой человек. «Вот именно», – ответил Быков.

Не все в порядке было и в семье. У Быковых было двое детей – Марьяна и Алексей. Судя по всему, последний вел бурный образ жизни. Леониду Быкову не раз приходилось переживать из-за Леся. (Бывший секретарь ЦК КПУ по идеологии открыто заявляет, что помогал актерскому сыну избежать тюрьмы.) «Моя боль, моя совесть, моя вина – Лесь. Помогите ему поверить в людей. На него обрушилось столько горя, что хватило бы на целый народ?» – написал Быков в своем завещании. Много писали и о слабом психическом здоровье жены артиста.

«Аты-баты…» также имели успех. Быков стал лауреатом Государственной премии УССР. Но это не изменило его уже безнадежно испорченного отношения к жизни. Вот строки из писем 1976 года: «…Жить не хочется. Это не фраза кокетничающего юноши. Нет. Просто не вижу смысла…»; «…Спектакль этот (имеется в виду жизнь) досматривать не хочется. Как тот зритель. И скучно, и все понятно, а уходить нельзя – очень скрипят стулья. Слишком много внимания возьмешь на себя. А пьеса-то – дрянь, да и все компоненты «на уровне». Тьма! Серо! Вот точное слово. Как заношенная портянка. Ваш оптимист Л. Б.».

В 1976 году Быков пишет завещание, в котором говорит, что чувствует приближение смерти, и просит не хоронить его с помпой, чтобы не было чиновничьих речей, торжественной обстановки? А то, – угрожает Леонид Федорович, – встану из гроба и уйду. Единственное его пожелание, чтобы исполнили над могилой «Смуглянку». Завещание он попросил передать друзьям – Николаю Мащенко и Ивану Миколайчуку. По случайному стечению обстоятельств конверт попал в их руки за несколько дней до смерти актера. 12 апреля 1979 года Леонид Быков на своей «Волге» возвращался с дачи под Киевом. На дороге он попытался обогнать асфальтовый каток, навстречу ехал грузовик, Быков резко вывернул руль и на полной скорости врезался в каток. В это время он готовил новый фильм – фантастическую ленту «Пришелец», в котором собирался сняться сразу в двух ролях.

Смерть 50-летнего, хоть и перенесшего два инфаркта актера стала ударом для тех, кто его знал. Алексей Смирнов (исполнитель роли механика в фильме «В бой идут одни?старики?») умер в больнице как раз после известия о смерти Быкова. (Наверное, это бы случилось и с его героем, если бы он узнал о гибели Титаренко.) Семья Леонида переехала в Харьков, затем в Тульскую область, снова в Киев, где поселилась в общежитии киностудии имени Довженко. Алексей Быков сбежал из СССР – выпрыгнул по дороге во Львов из поезда и переплыл Тису. Сейчас он живет в Канаде. Неординарно себя ведет и Марьяна. Под Киевом долгое время стоял памятник Быкову – крыло самолета и мемориальная доска. Дочь актера, заметив там брошенный окурок, настояла на сносе памятника. Летчики Киева собрали денег на новый.

Но это не единственное место, где увековечена память о народном артисте Украины. В том же Киеве есть памятник погибшим летчикам – в фигуре офицера явно угадывается комэск Титаренко. Открыт памятник в Краматорске. В Харькове две мемориальные доски – одна на здании Театра им. Шевченко, другая – на улице Культуры, в доме, где жил Леонид Быков. В 1994 году именем «Быков» была названа одна из малых планет. Учреждена медаль Быкова, фонд Быкова. В 1982 году на киностудии им. Довженко был снят документальный фильм «?которого любили все» о выдающемся актере. Друзья Леонида Федоровича издали книгу воспоминаний под названием «Будем жить!».

Вальтер Антон Карлович

(род. в 1905 г. – ум. в 1965 г.)

Выдающийся физик. Один из участников первого в СССР эксперимента по расщеплению ядра. Создатель харьковской школы физиков-ядерщиков.

На советском гербе Харькова наряду с шестеренкой одним из элементов композиции было схематическое изображение структуры атома. Наука и промышленность – вот что определило лицо Первой столицы в XX веке. Не зря в этой книге столько места уделено людям науки. Харьковские ученые – возможно, действительно самые выдающиеся жители города. А среди них харьковские физики занимают совершенно особое место. Физическая школа, созданная в Харькове, – явление уникальное. Это слава, гордость, надежда города. Вальтер – один из ее творцов.

Немец по национальности, Антон Карлович Вальтер родился 24 декабря 1905 года. Юность свою он провел в Петербурге.? В 1926 году закончил Ленинградский политехнический институт. С 1924, еще будучи студентом, начал работать в Ленинградском физико-техническом институте, где трудился под руководством главного советского физика академика Абрама Иоффе. В годы пятилетки одним из приоритетных направлений стало развитие физической науки. По инициативе Иоффе было решено создать новый центр физики в Харькове. Так началась история Украинского физико-технического института. Для его становления в конце мая 1930 года в столицу Украины из Ленинграда был направлен ряд молодых талантливых ученых. Было их в первом «десанте» 23 человека. Сейчас просто захватывает дух при одном перечислении этих тогда еще не очень известных, амбициозных, увлеченных людей: Гамов (позже эмигрировавший в США – автор теории горячей Вселенной, первооткрыватель реликтового излучения и пр. и пр.), Ландау (будущий нобелевский лауреат), Шубников, Трапезникова, Иваненко… Многие из приехавших уже имели опыт работы за границей, знали несколько иностранных языков, чувствовали себя готовыми к великим свершениям. Тем более, что им помогалиболее опытные коллеги (такие как сам Иоффе и Петр Капица). Вскоре в Харьков стали наведываться и всемирно известные западные ученые – Нильс Бор, Поль Дирак, супруги Жолио-Кюри. Но для тогочтобы УФТИ (так назвали новый институт) прославился во всем мире, нужны были дела, а не только имена.

Среди молодых ленинградцев, очутившихся в Харькове, был и Антон Вальтер. В УФТИ он вошел в бригаду (тогда практиковался именно такой метод работы), в которой кроме него были столь же молодые Синельников, Лейпунский и Латышев. Название бригады – высоковольтная. Бригада занималась исследованиями передачи энергии на расстояние, изоляционных материалов и др.

Долгое время в СССР, в отличие от развитых стран мира, не было ни института, ни даже лаборатории по изучению ядерной физики. Изначально не была направлена на это и деятельность Украинского физико-технического института. Но в 1931 году в планах высоковольтной бригады уже появляется создание установки для расщепления или, по тогдашней терминологии, разрушения атомного ядра. Для создания необходимого ускорения частиц нужны были очень высокие напряжения, так что это вполне соответствовало высоковольтной тематике. Западные ученые уже вплотную занимались этой проблемой. В мае 1932 года стало известно, что сотрудникам Резерфорда Джону Кокрофту и Эрнсту Уолтону удалось осуществить реакцию расщепления ядра лития искусственно ускоренными протонами. (Кстати, использовали в своей работе англичане и работу Гамова «Квантовая теория альфа-распада».)

Оставалось только ускорить работу, чтобы стать вторыми. 10 октября 1932 года жители улиц Чайковского, Лермонтовской и Юмовской обнаружили, что их микрорайон оцеплен органами НКВД. В этот день эксперимент по расщеплению ядра лития был повторен членами высоковольтной бригады. «Мы не понимали, что случилось, – вспоминал Антон Вальтер, – просто были счастливы, увидав светящийся пучок электронов, взметнувшийся под потолок над экспериментальной установкой в нашей лаборатории. А ведь нам досталась солидная доза облучения». Напомним, Вальтеру было лишь 27 лет. Он и его коллеги – Лейпунский, Синельников, Латышев – стали первыми в СССР разрушителями атомного ядра. О знаменательном событии была отправлена телеграмма на имя Сталина, Молотова и Орджоникидзе. Страна и мир узнали об успехе, достигнутом в УФТИ, не из научной статьи, а из газеты. В «Правде» 22 октября появилась небольшая заметка «Крупнейшее достижение советских ученых». В заметке был приведен текст вышеуказанной телеграммы: «Украинский физико-технический институт в Харькове в результате ударной работы к 25-й годовщине Октября добился первых успехов в расщеплении ядра лития. 10 октября высоковольтная бригада разрушила ядро лития. Работы продолжаются».

Подписана заметка была директором института, секретарем парткома и секретарем месткома. Первая же научная публикация за подписью самих участников расщепления появилась позже в журнале «Совфиз». А пресса уже гудела: «Снайперы атомного ядра», «Новая эпоха в физике», «Мировая победа советской науки», «Прыжок в будущее». Антон Вальтер был приглашен читать лекции о расщеплении ядра в Промакадемии. Послушать его выступления стремились люди, далекие от науки, стояли даже в коридорах и вестибюле.

Однако не все полагают, что данный эксперимент действительно стал столь выдающимся достижением, толкающим вперед науку. Конкретных результатов, чего-то нового для науки, сенсационного в этом не было. Советская печать, как всегда, раздула успех до невероятных размеров. Лев Ландау заявил: «Следует отметить, что у нас нередко слышно насчет той или иной работы, даже средней, что она опережает западно-европейскую науку и т. д. Напомню здесь известный пример с телеграммой, адресованной товарищам Сталину и Молотову по поводу достижений в расщеплении атомного ядра. Повторение опыта Кокрофта и Уолтона, которое в дальнейшем не привело к каким-нибудь особенным результатам, было в этой телеграмме выдано за какое-то выдающееся достижение науки, чуть ли не за опережение работы Кавендишской лаборатории во главе с Резерфордом». На институтском вечере самодеятельности Лев Давыдович со сцены с серьезнейшим видом сообщал зрителям об успехах своих студентов и предлагал послать телеграмму Сталину: «Продифференцировали синус, получили косинус, работы продолжаются».

Вероятно, следует согласиться с тем, что эксперимент в Харькове не имел особенного научного значения, которое прямо бы повлияло на дальнейшее развитие физики. Однако это несколько показушное достижение на самом деле имело самые серьезные и позитивные последствия для харьковской науки, которая в результате внесла и вносит большой вклад в науку мировую. Расщепление ядра и «раскрутка» этого события подтолкнули власти к самым большим вложениям в науку, в УФТИ, в атомные исследования. Наркомат тяжелой промышленности (которым, кстати, руководил Орджоникидзе) выделил деньги на строительство нового высоковольтного лабораторного корпуса и создание экспериментального электростатического генератора, который был необходим для получения «ядерных констант». В дальнейшем физико-технический институт в Харькове пользовался большим расположением властей, как и вся физическая наука. Когда началась волна репрессий, чистка в УФТИ, конечно, была, но физикам удавалось спастись чаще, чем многим другим советским служащим. Они были «в почете».

Члены высоковольтной бригады впоследствии доказали, что являются очень серьезными учеными, а не рядовыми удачливыми экспериментаторами. Успех 1932 года помог им сделать карьеру. Лейпунский в 1933 году стал директором УФТИ. Достойное место среди отечественных ученых занял и Вальтер. В 37-м в УФТИ был запущен первый в Европе электростатический ускоритель с напряжением в3,5 миллиона вольт. На основе материалов этой работы Антон Карлович с блеском защитил докторскую диссертацию. В рамках курчатовского «Уранового проекта» Вальтер возглавлял работы по изучению-ядерных свойств материалов и измерению ядерных констант. Полученные результаты позволили как минимум на год ускорить создание первой советской атомной бомбы.

С 1945 года Вальтер заведовал одним из отделов УФТИ, руководил постановкой экспериментов по физике ядра и элементарных частиц. Ему принадлежит огромное количество научных работ, включая несколько монографий, которые посвящены физике диэлектриков и полупроводников, технике высоких напряжений, физике и технике вакуума, физике высоких энергий.

Особое место в научном наследии Вальтера занимают исследования, ориентированные на создание высоковольтных ускорителей. Он, по сути, стал отцом и хозяином ряда мощнейших установок. Крупнейшей подобной установкой, сооружением которой руководил Вальтер, стал линейный ускоритель электронов на 2 млрд эВ (он был долгое время самым большим в мире). Ускоритель был построен в харьковском поселке Пятихатки в 1965 году (в год смерти Вальтера).

Антон Карлович не раз отмечался высокими наградами. В частности Государственной премией СССР, а в 1951 году он стал действительным членом Академии наук УССР.

Научную деятельность Вальтер совмещал с педагогической – читал лекции в государственном университете и на инженерно-физическом факультете политехнического института. В университете Вальтер стал профессором уже в 1937 году. В 1946 году в ХГУ по его инициативе была создана кафедра экспериментальной ядерной физики, которой он заведовал до конца жизни. В 50-е годы Синельников и Вальтер добились организации физико-технического факультета. Антон Карлович прочитал целый ряд курсов. Он любил работать с молодежью. Естественно, что многие его студенты впоследствии работали в УФТИ. Вальтер – создатель школы физиков-ядерщиков.

Академик Вальтер был известен харьковчанам не только своими научными достижениями, но и как неординарный, чудаковатый человек. О нем до сих пор ходит множество анекдотов. Невысокого роста, довольно плотный, академик ходил в украинской сорочке-вышиванке, с тростью. В холодное время года он надевал затасканную кожаную куртку. Не носил головного убора и пальто. Он был известен как спортсмен – еще и в пятьдесят прыгал в воду с вышки, бегал, ходил на лыжах. В молодости занимался альпинизмом. При этом Вальтер был энциклопедически образованным человеком, тонким знатоком литературы, любил читать стихи наизусть.

Кроме того, его знали как большого любителя пива, рассказывали, что «перепить» Вальтера практически невозможно. В день получки или гонорара за статью Антон Карлович якобы собирал по ходу своего движения в пивную вокруг себя толпу любителей пива (знавших о странностях ученого) и шел с ними затем по всем «ганделикам», угощая малознакомых людей. Условие было одно – не пропускать тостов. Постепенно к позднему вечеру толпа рассеивалась.

Другая байка о физике рассказывает, как однажды он заявился в магазин «Автомобили», который в то время, как правило, пустовал – не было у людей денег на личное авто. На возвышении стояли две машины, с восторгом разглядываемые уличными зеваками через витринное стекло. И тут появляется Вальтер в вышиванке и со старым портфелем, тычет пальцем в шикарный ЗИМ, говорит «выписывайте», а потом перед ошарашенным кассиром начинает вынимать из портфеля пачки денег. Вызвали милицию. Страж порядка проверил у подозрительного покупателя документы, убедился, что видит перед собой крупного ученого, академика и, откозыряв, позволил покупке состояться. У Антона Карловича был единственный в городе автомобиль этой марки.

И, наконец, еще одна история. Однажды Вальтера срочно вызвали в командировку. Он не успел получить суточных, бухгалтеры обещали выслать их вдогонку. Когда через несколько дней Антон Карлович убедился, что денег не шлют, он отправил в институт телеграмму: «Вашу мать беспокоит отсутствие денег тчк срочно вышлите сто тчк Вальтер».

Антон Карлович умер еще сравнительно молодым – 17 июля 1965 года, не дожив до 60-ти лет. Его имя постоянно упоминается среди самых выдающихся ученых, работавших в Харькове. В Пятихатках его именем названа улица. В том же поселке, на проспекте Курчатова, сравнительно недавно открыт памятник молодым «расщепителям».

Васильковский Сергей Иванович

(род. в 1854 г. – ум. в 1917 г.)

Выдающийся украинский художник-пейзажист, автор исторических картин.

К сожалению, большинство жителей современной Украины на вопрос «Кого вы знаете из украинских художников?» назовут лишь Шевченко. А между тем, Украина богата именами прекрасных живописцев. И если некоторые из них были украинцами лишь по происхождению, то другие имеют не меньшие, чем Тарас Григорьевич, основания называться истинными певцами своей родины и ее людей. Таким художником был и Сергей Иванович Васильковский.

Сергей Васильковский родился 17 октября 1854 года в городе Изюме (сейчас районный центр в Харьковской области). Отец его был губернским секретарем, прекрасно чертил, писал, рисовал. От него-то, вероятно, получил в наследство Сергей Иванович способности живописца. Мать, Прасковья Васильковская, привила сыну любовь к песне и музыке – естественно, к украинской народной. Сергей Васильковский, будучи взрослым известным художником, любил взять в руки бандуру, рассказывают, что он был прекрасным импровизатором. Еще одну страсть – любовь к украинской истории, ощущение своей связи с былыми временами Сергей Иванович мог получить от деда – Федора, старого чумака. Близким родственником Васильковского был В. Александров – достаточно известный украинский драматург, переводчик, автор оперетты «Не ходи, Грицю, на вечорниці». Многие стихи Александрова стали народными песнями. Маленький Сергей имел доступ к богатой библиотеке своего родственника.

В 1861 году семья Васильковских переехала в Харьков, где поселилась на Москалевке. Сергея отдали в 1-ю городскую гимназию. Там Васильковскому повезло с преподавателем. Каллиграфию в его классе вел Дмитрий Иванович Бссперчий, бывший крепостной, хорошо знавший Шевченко и учившийся в Петербургской академии художеств у Карла Брюллова. Началось тесное знакомство Бссперчего и Васильковского с анекдотического случая – Сергей нарисовал в учебнике карикатуру на учителя, а тот, вместо того чтобы наказать мальчика, решил способствовать продолжению его карьеры, стал заниматься с Сергеем, а потом отвел в частную художественную школу Раевской-Ивановой.

Однако отец Васильковского придерживался иного мнения о будущем сына. По окончании гимназии он настоял на том, чтобы Сергей поступил в Харьковское ветеринарное училище. Там будущий живописец провел всего год – не хватило денег на продолжение учебы (к счастью). Некоторое время Сергей Васильковский работал канцеляристом в Харьковском казначействе, затем вместе с Бссперчим работал в Киеве, расписывал иконостас церкви в Каменной Яруге, только после этого денег хватило на поездку в столицу империи.

Украинский художник в 1876 году успешно поступил в Академию художеств и учился неплохо, вот только быт свой он устроил далеко не сразу. Приходилось голодать, ютиться в каморке под самой крышей Академии (эта комнатка называлась «казенка»). Здесь же обитали другие земляки Васильковского – Мартынович, Левченко, Самокиш, Сластьон. В натурном классе сокурсниками Васильковского были Врубель и Серов. Учился художник у таких мастеров, как Клодт и академик живописи Орловский. Если первый прививал воспитанникам строгий академический вкус, то второй был более демократичен. В свое время Владимиру Орловскому помог поступить в Академию Шевченко, и теперь сам академик взял на себя задачу помогать землякам. Шишкин называл его «несравненным пейзажистом южной природы», и в молодых украинских коллегах Орловский стремился развивать любовь к национальной тематике.

Довольно быстро работы Васильковского были отмечены наградами. Малую серебряную медаль он получил за этюды с натуры в 1879 году. Еще одну такую же награду – в 1881 году. Были другие медали и дипломы. Одну из картин («Отара в степи»), которая получила Малую золотую медаль, Васильковский еще и удачно продал «сахарному королю» Харитоненко, серьезно поправив свое финансовое положение. В 1883 году Васильковский выполнил учебный курс и отправился в Украину (впрочем, он часто бывал на родине и во время учебы). Сергей Иванович много путешествует по Харьковщине, Полтавщине, спускается по Днепру до территории нынешнего Запорожья. Среди созданных им в этот период пейзажей «Весна на Украине», «Летом», «Каменная балка», «На околице». Вскоре украинский живописец принимает участие во всероссийской академической выставке и в конкурсе на Большую золотую медаль Академии художеств. Конкурс проходил в 1885 году. Васильковский представил на него картину «На Донце». За эту работу он и получает большую медаль, звание классного художника первой степени и право на путешествие по Европе в течение четырех лет за счет Академии для усовершенствования мастерства.

В эту творческую командировку Васильковский отправился в марте 1886 года. Программа была очень насыщена. Сергей Иванович жил во Франции, посетил Англию, Испанию, Италию, Южную Африку, Алжир, Германию. Естественно, он посещает музеи, делает зарисовки и большие полотна. Особенное впечатление на украинского живописца произвели творения художников барбизонской школы: Т. Руссо, Ж. Милле, К. Тройона, Ш. Добиньи. Искусствоведы утверждают, что именно под их влиянием в картинах украинца появляются более чистые цвета, непосредственность, искренность в отображении мотива.

В Париже с помощью живших там тогда Орловского и Похитонова ему удается войти в число художников, работы которых выставляются в Парижском салоне. После первого показа его картин члены жюри практически единодушно разрешают Васильковскому в дальнейшем выставлять в салоне какое угодно количество картин без предварительного просмотра в жюри.

В 1888 году он вернулся в Харьков. В личной жизни Васильковского произошло несчастье. Умерла преданная ему всей душой подруга, муза, возлюбленная Софья Бссперчая (дочь Дмитрия Ивановича). Сергей Иванович тяжело переживал потерю. Он продолжал бродить с мольбертом и кистями по харьковской земле, но еще долго не мог начать серьезную работу. Он женился только в 1896 году на бывшей монашке – Татьяне Тимофеевне.

Сергей Васильковский за время заграничной командировки создал такие полотна, как «В Пиренеях», «Вид на Безансон», «Утро в Безансоне», «Зима в Испании», «Булонский лес зимой». В 1888 году появилась и одна из первых его исторических работ «Казачий пикет». Казалось, что Петербургская академия должна была ему, в частности, за эти последние шедевры присудить звание академика. Но этого не произошло, Васильковскому было отказано в 1890 году. То ли стиль Васильковского был недостаточно консервативен, то ли сама персона украинского живописца недостаточно благонадежной? Не будем забывать, что страна переживала реакцию, а для украинской культуры это был период действия Эмского и Валуевского указов. Васильковский же не скрывал своего любовного отношения к украинской природе и истории – это было основной темой его творчества. Так или иначе, обиженный живописец порвал с Академией. Впоследствии он не связывал себя ни с одним творческим объединением.

Творчество Сергея Васильковского называют светоносным, а самого его – солнцепоклонником. Это дань художнику, умевшему наполнить украинским солнцем свои картины, ярко выразить красоту родной природы, создавать формы с помощью смены тонов. Специальной техникой шлифовки пемзой и лессирования Васильковский добивается того, что его картины выглядят как будто выплавленными из эмали.

На картинах Васильковского мы видим украинские луга, реки, степь, левады, небо и солнце. Васильковский – один из наиболее известных отечественных пейзажистов, яркий представитель лирико-эпического направления в украинской живописи. Лирика – это сама природа, а эпичность картин – в явном желании художника отразить величие края, рассказать о нем, спеть ему хвалебную песнь. Этой задаче отвечают и исторические картины Васильковского. На его полотнах воссоздается облик украинских казаков, эпизоды давно минувших событий. Таковы картины «Казак в степи», «На страже», «Бой казаков с татарами».

В 1900 году Сергей Иванович организовал первую свою персональную выставку, на которой посетители могли ознакомиться со 120 произведениями художника. В этом же году вместе с Самокишем Васильковский издает альбом «Из украинской старины». В 1903 году Васильковский выигрывает конкурс на оформление здания Полтавского земства. При его содействии жюри соглашается на то, чтобы здание возводил талантливый Василий Кричевский. Васильковский украшает земство украинскими орнаментами и тремя монументальными панно: «Казак Голота», «Чумацкий Ромодановский тракт», «Выборы полковника». (Все они погибли в Отечественную войну.)

Художник принимает активное участие в творческой жизни Харькова. Вместе с Раевской-Ивановой и Бекетовым участвует в создании Харьковского художественного училища. Готовит свои картины для выставки, посвященной открытию XII археологического съезда. В 1912 году все с тем же Самокишем Сергей Иванович издает альбом по истории украинского орнамента XVII?XVIII веков. И в этом же году проходит в Харькове уже вторая персональная выставка живописца. На ней – галерея исторических портретов – Богдан Хмельницкий, Петр Дорошенко, Петр Могила. 33 работы Васильковского в 1912 году представлены на всеукраинской художественной выставке в Киеве.

В 1914 году Васильковский вместе с другими видными харьковскими культурными деятелями отправляет гневный протест в Киев против утверждения бездарного проекта итальянца Шиортино, который собирался строить в украинской столице памятник Шевченко.

Таким образом, харьковский художник стал одним из родоначальников возрождения (или, если хотите, рождения) украинской культуры. Недаром среди его друзей хорошо нам известные историки Багалей и Яворницкий, писатель и музыкант Гнат Хоткевич. Яворницкий как-то сказал Сергею Васильковскому в напутственном слове: «Благородный сын Украины, трудись, и благодарная родина воздаст тебесторицей! Благороднее родных сюжетов не может быть в искусстве».

Трудился Васильковский до конца жизни. Последняя его картина «Поход казаков», написанная в год смерти, считается одним из лучших его произведений. Умер Сергей Иванович 8 октября 1917 года. За свою жизнь он написал около трех тысяч картин. 1340 из них он завещал Музею Слободской Украины, а большую сумму денег – на создание национального художественного музея. К сожалению, в годы Отечественной войны большинство картин были утрачены. Сейчас в различных галереях, музеях и собраниях хранится около 500 картин выдающегося украинского живописца.

Вернадский Владимир Иванович

(род. в 1863 г. – ум. в 1945 г.)

Крупнейший ученый-энциклопедист, основоположник учения о биосфере и ноосфере Земли.

К концу активной научной карьеры многие ученые обращаются к проблемам более широким, чем те, которыми они занимались до этого. Их волнует судьба науки и ее роль в обществе, они пытаются понять будущее человечества и планеты, обобщить достижения – свои и коллег – в разных областях. Но есть ученые, которые именно этим и занимаются всю жизнь. Они не могут остановиться на детальном и подробном изучении отдельных вопросов, они смотрят далеко вперед, пытаются познать самые общие законы развития планеты и роль человека в Космосе. Все это в полной мере относится к выдающемуся ученому – Владимиру Ивановичу Вернадскому. Этот человек стал на несколько ступеней выше, чем ему было предписано как геологу, минералогу или кристаллографу.

Сам ученый пытался исследовать свою родословную и обнаружил, что в свое время в войсках Богдана Хмельницкого находился литовский шляхтич Верна. Его потомки обосновались на Сечи. Прадед ученого Иван Николаевич Вернацкий переселился в Черниговскую губернию, сумел добиться прав на дворянство, но впоследствии эти права не были подтверждены. Дед Владимира Ивановича Василий Иванович служил лекарем в армии Суворова, был кавалером ордена Почетного легиона (за то, что в госпитале ухаживал за французами). Отец ученого – Иван Васильевич родился и жил в Киеве, закончил здесь университет и стал профессором политэкономии, переехал в Петербург, занимался издательским делом. Иван Васильевич был либералом и активным общественным деятелем, он общался с самыми передовыми людьми того времени (в том числе с теми, кто находился в опале), считал своим долгом активно пропагандировать либеральные идеи, за что немало пострадал и подорвал свое здоровье. Первая его жена разделяла убеждения мужа и сама была заметной фигурой в русских либеральных кругах, но вторая – Анна Петровна Константинович (мать Владимира Ивановича) придерживалась иных взглядов на жизнь, желала более спокойной жизни.

Владимир Иванович Вернадский родился в Петербурге 12 марта 1863 года, а через пять лет Вернадские переехали в Харьков, где и прошло раннее детство ученого. Здесь, когда подошло время, он пошел в гимназию.

Владимир рано научился читать и перерыл всю отцовскую библиотеку, проглатывая книги без разбору. Больше всего его занимали книги о путешествиях, великих природных явлениях. Другим увлечением мальчика была история, языки (особенно греческий). Живя в Харькове, он много общался с кузеном своего отца – Евграфом Максимовичем Короленко, который, по единодушному мнению биографов Вернадского, оказал на будущего ученого исключительное влияние. Короленко был человек в высшей степени занимательный. Бывший офицер, выйдя в отставку, посвятил себя изучению науки и философии, был настолько независим в суждениях, что, оставаясь дилетантом, вырабатывал собственные взгляды на мир, человека, космос. И взгляды его были порой более чем интересные. Даже прогрессивные общепризнанные идеи так же могли оспариваться Евграфом Максимовичем, как и явно старые, отжившие. Это неприятие конъюнктуры в любом виде отличало потом и Вернадского. Идти своей дорогой, не принимать полностью никаких догм и постулатов – вот чему учил дядя племянника. И до сих пор исследователи отмечают новизну, свежесть, непредвзятость многих работ ученого. Чем бы он ни занимался – кристаллами, минералами, вулканами, – он не стремился повторить уже сказанное, его отличала непосредственность, почти детское восприятие мира.

В научно-философском мировоззрении Короленко явственно прослеживались мотивы, которые найдут свое отражение и в творчестве Вернадского. Владимир Иванович сохранил некоторые записи и передал некоторые афоризмы своего родственника. Так, Короленко не сомневался, что далекие миры населены живыми существами, он верил в то, что все миры, звезды и галактики представляют собой не хаос, а нечто единое, организованное и разумное (хотя Бога не признавал). «Мысль немыслима без материи, а материя без мысли» – такую фразу мог вполне произнести и сам Вернадский. Или еще более знаковая фраза Евграфа Максимовича: «Весь органический мир земли работает над перемещением материалов неорганического мира. В этой общей работе участвует все живое, переходящее через все три царства природы – растительное, протистов и животных. Громадны результаты работ, происходящих в лабораториях организмов первых двух царств, где перемещение вещества совершается посредством питания бесчисленного множества организмов во время их жизни и разложения после их смерти. Но в особенности деятельное участие принимает в этом перемещении неорганических веществ животный мир, начиная с самых мельчайших микроскопических существ до человека включительно». Впрочем, нельзя исключить, что ученый, вспоминая слова Короленко, переделал их на свой лад, высказал собственные идеи.

С третьего класса Вернадский учился уже в Петербургской классической гимназии. Это учебное заведение давало неплохие сведения по истории, классическим языкам, философии. Впоследствии Вернадский выучил еще несколько языков. Особенно хорошо владел английским, французским, немецким – некоторые свои статьи писал на этих языках, а вообще мог работать с научной литературой на пятнадцати языках и не мог понять, как некоторые его коллеги умудряются быть учеными без знания иностранных языков. Однако в гимназии давали довольно посредственные знания по естественным наукам. Ученый говорил, что именно такое отношение к ним и сделало его, в конце концов, естественником. Уже в гимназии старшими учениками было образовано энтомологическое общество.

Вернадский же метался между гуманитарными науками и химией, астрономией, биологией. Здесь проявлялась неуемная жажда Владимира Ивановича успевать все, его широкий круг интересов. Первой его самостоятельной работой стал доклад о положении славян в Австро-Венгрии (Вернадский, как и его товарищи, живо интересовался общественно-политической жизнью, делал записи в дневнике о Балканском вопросе и т. п.). А с другой стороны, домочадцы страдали от химических опытов со взрывами, которые ставил Владимир после уроков.

Уже в гимназии у будущего ученого стали проявляться те черты характера, которые отличали его и в 80 лет. С одной стороны, веселый нрав, энергичность, внимание к окружающим, с другой – сосредоточенность, дисциплинированность, некоторая даже замкнутость в том, что касается его занятий.

Окончив гимназию, Вернадский поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, где преподавали Бутлеров, Менделеев, Сеченов, Докучаев. Последний оказал на молодого ученого наиболее сильное влияние. Докучаев, как известно, был выдающимся почвоведом, Вернадского он увлек минералогией, кристаллографией, геологией. Как вспоминал Вернадский, «под объяснениями Докучаева мертвый и молчаливый рельеф вдруг оживал и давал многочисленные и ясные указания на генезис и характер геологических процессов, совершающихся в скрытых глубинах». Очень важно было то, что учитель Вернадского занимался именно почвой, т. е. той частью земной коры, где наиболее очевидным было влияние живых организмов на формирование и состав «мертвой материи». Деятельность Владимира Ивановича, таким образом, была уже направлена на изучение тех проблем, которые прославят его как ученого.

В университете Вернадский вступил в студенческое научно-литературное общество, секретарем которого был Александр Ульянов. Это впоследствии несколько отразилось на отношении к Вернадскому властей, для них он оставался человеком достаточно подозрительным, ведь жизнь свою он вечно связывал с разными неблагонадежными, революционно настроенными людьми. Владимир Иванович не мог не участвовать в общественной жизни страны. Эти принципы он полностью перенял у отца.

Кроме общества, Вернадский с друзьями создал и своеобразное братство. В него вошли братья Ольденбурги, Шаховский, Гревс и другие. Главными принципами братства были честность, дружба, взаимопомощь. Научные интересы у членов братства были различны, но моральные принципы – одни. Много времени молодые люди проводили вместе, выезжали на дачу, обсуждали проблемы, книги, идеи… Большое влияние на умы «побратавшихся» оказывали идеи Льва Толстого. Друзья сохранили прекрасные отношения на всю жизнь.

Во время одних посиделок в братстве Вернадский встретился с Натальей Егоровной Старицкой – дочерью прогрессивно настроенного адвоката. Вскоре они поженились и прожили вместе более 56 лет.

В 1885 году Вернадский окончил университет и был назначен хранителем минералогического кабинета Московского университета. Владимир Иванович с обычным своим рвением занялся классификацией и систематизацией материала, но в это время его уже интересовала далеко не узкая наука минералогия. Он всю жизнь занимался несколькими темами параллельно. Дома выстраивались шкафы, в которых были рассортированы материалы по минералам, кристаллам, химии; потом для разных наук были выделены разные письменные столы, разрасталась картотека. Вернадский внимательно знакомился со всей доступной научной литературой, отмечал порой, казалось бы, совершенно ненужные ему статьи, аккуратно переписывал данные об издании на карточки. Боковой карман сюртука ученого вечно был оттянут стопкой очередных бумажек с такими записями. Количество прочитываемого им за день не намного уменьшилось и впоследствии.

В 1887 году у Вернадских рождается сын Георгий. (Владимир Иванович в свое время посоветует ему заниматься историей, и Георгий станет профессором русской истории в Йельском университете США.) А через год Владимир Вернадский отправился в научную командировку, традиционную для соискателей профессорского звания. За границей Вернадский работает в химических и кристаллографических лабораториях Мюнхена и Парижа, совершает геологические экспедиции, участвует в Лондонском геологическом конгрессе и избирается членом-корреспондентом Британской ассоциации наук. Там же в Англии он получает приглашение преподавать в Московском университете.

В России Вернадский под руководством Докучаева участвует в экспедиции по геолого-почвенному описанию Полтавской губернии, становится приват-доцентом минералогии Московского университета, защищает магистерскую диссертацию, читает лекции. Особенно интересует его происхождение минералов, об их генезисе он пишет статью в Энциклопедию Брокгауза и Ефрона.

Ученики Вернадского вспоминали, что ученый не отличался особым красноречием, зато лекции его были совершенно ясные и точные. Вернадский был высок, ходил стремительно, двигался легко (и легкость эту сохранил до самой старости). Современников поражал взгляд ученого – какой-то особенно лучистый. Уже в молодости создавалось впечатление, что Вернадский смотрит куда-то вдаль, видит то, чего не видят другие. Вот как вспоминает один из современников Владимира Ивановича: «Узкое, точеное лицо, высокий выпуклый лоб ученого, темные волосы с сединой, каскадами поднимавшиеся над ним, поражали и удивляли. Но и они были только фоном для глаз, необычайно чистых, ясных, глубоких, казалось, что в них светился весь облик, вся душа этого необыкновенного человека. Впечатление еще более усиливалось, когда Владимир Иванович начинал говорить. Его голос был такой же, как глаза, – спокойный, ясный, приятный и мягкий, глубоко уходящий в душу». Отмечали, что Вернадский был необычайно вежлив, в споре абсолютно спокоен, несколько застенчив и совершенно не тщеславен.

Постепенно вокруг ученого формировался круг соратников, ассистентов. Владимир Иванович искал людей увлеченных, с широким кругозором, преданных науке. Подолгу разговаривал с теми, кто хотел работать вместе с ним. Вернадского интересовало, почему этот человек решил прийти к нему, что ищет в науке, знает ли литературу, языки, историю – то, что касается общего образования и эрудиции.

В 1897 году Владимир Иванович защитил докторскую по теме «Явления скольжения кристаллического вещества». Он явно тяготился тем, что приходится выбирать для диссертации столь узкую тему, посвящать ей свое время. Вскоре ученый стал профессором. Через год у Владимира Ивановича и Натальи Егоровны рождается дочь Нина (она стала психиатром; как и брат, жила, работала и умерла в США).

В начале века Вернадский позволил себе, наконец, опубликовать первые статьи философского характера, работы об истории науки. Тогда же он опять активно включается в общественную жизнь, не остается в стороне от революционных событий. В 1906 году Вернадский избирается членом Государственного Совета от Московского университета. Там он выступает за либерализацию страны. Когда непокорная Дума была распущена, Вернадский был среди тех членов Совета, кто подписал протест против действий властей. Дома у ученого собираются члены политического либерального общества. И при этом Владимир Иванович продолжает активно заниматься наукой. (Хотя и спрашивает у своих помощников: «И как это раньше ученые совмещали науку с общественной деятельностью?») Вернадский становится экстраординарным академиком, с 1906 по 1918 год выходят части «Опыта описательной минералогии».

В 1911 году ученый покидает Московский университет в знак протеста против наступления на университетские свободы, переезжает в столицу, где реорганизует Минералогический музей Академии наук. Вернадский занимается радиогеологическими изысканиями. В свое время он одним из первых в России оценил всю важность открытий Кюри, предсказал, что открытие радиоактивности даст совершенно новый способ добывания энергии. Вернадский подчеркивал большое значение радиоактивности в жизни земной коры, в судьбе минералов, его экспедиция обнаружила первые урановые залежи на территории России.

В 1915 году по инициативе Владимира Ивановича создается Комиссия по изучению естественных производительных сил России при Академии наук. (Из этой комиссии вышли многие современные институты при Академии.) В 1916 году Вернадский был избран председателем ученого совета при министерстве земледелия. В печати появляются его статьи по минералогии, геохимии, полезным ископаемым, истории естествознания, метеоритике. Приблизительно в это время он приступил к систематическому исследованию живой природы в атомном и планетарно-космическом аспектах, перейдя одновременно к естественно-историческому изучению человека и человечества, их настоящего и будущего.

В связи с развившимся туберкулезом в 1917 году Вернадский переезжает на юг – в Украину. Во время Гражданской войны он находился в Киеве и не занимал какой-то определенной позиции по отношению к борющимся группировкам. Как только положение чуть стабилизировалось (когда после Брестского мира к власти на немецких штыках пришел гетман Скоропадский), Вернадский пытается вновь приступить к организации научной деятельности в рамках той страны, какая есть. Он организует и становится во главе первой украинской Академии наук. Факт, которым гордятся украинские историки. Владимир Иванович сам посещает немало мест в Украине. Он работает в Киеве, Полтаве, Харькове, Ялте, Симферополе (где недавно решено переименовать в его честь один из центральных проспектов). Зарубежные коллеги предлагали ученому эмигрировать в Англию, но он не покинул родину.

В конце 1921 года Вернадский основал в Москве Радиевый институт, продолжал заниматься проблемами геохимии, разрабатывал учение о геологической роли живого вещества. Вскоре он уезжает читать лекции во Франции. Здесь в Сорбонне он работает до 1926 года, публикует лекции по геохимии, биогеохимии, химии моря, эволюции жизни, о геохимической деятельности и будущем человека. Вернувшись же в Россию, Вернадский издает самую, пожалуй, знаменитую свою работу – «Биосфера».

Пришло время остановиться на научных идеях Вернадского. Его нередко – и справедливо – называют «Ломоносовым XX века». Трудно назвать такую область естествознания, которая так или иначе не была бы затронута гениальным ученым. И особое место в его биографии занимают 1916–1926 годы. В этот период завершается в основных чертах формирование учения о живом веществе, биогеохимии как новой научной дисциплине и учения о биосфере как целостной общебиологической и геологической концепции. Этим разделам своих научных изысканий Вернадский посвящает большую серию работ под общим названием «Живое вещество в земной коре и его геохимическое значение», упомянутую уже книгу «Биосфера», ряд статей и заметок, опубликованных в отечественной и зарубежной печати, а также разделы монографии «Геохимия», опубликованной в 1924 году в Париже на французском языке, большое число (завершенных и оставшихся неоконченными) заметок, набросков, писем, сохранившихся в рукописных вариантах.

В системе биокосмических воззрений Вернадского ключевое положение занимает понятие живого вещества – совокупности всех растительных и животных организмов планеты. Он настаивал на том, что живые организмы являются компонентами земной коры, столь же естественными и «равноправными», как минералы и горные породы, но намного превосходящими последних по своей геологической активности, что особенно ярко проявляется в деятельности человечества – составной части живого вещества планеты. Таким образом, живое вещество становилось объектом геологии, появлялась новая наука – биогеохимия, изучающая, в частности, влияние живых организмов на формирование земной материи. «Без организмов не было бы химических процессов на Земле. Во все циклы входят неизбежно организмы», – это слова Вернадского.

Владимир Иванович обращал внимание на то, что живое вещество может иметь такие общие свойства, которые не присущи отдельным его компонентам (это тесно связано с современными физическими представлениями о системах). Так, Вернадский выделял такие свойства живого вещества, как массу, геохимическую энергию и т. д. Жизнь, по мнению Вернадского, подчинена тем же общим законам, каким подчинена и мертвая материя, и столь же извечна, как и мертвая материя.

Концепция биосферы, с которой неразрывно связано имя Вернадского, была тесно связана с положениями о живом веществе. Идея биосферы в общем виде была высказана им еще в середине 80-х годов XIX века в докладе на заседании студенческого научно-литературного общества Петербургского университета. Заключая доклад, Вернадский говорил: «Живая материя скопилась в виде тонкой пленки на поверхности земного сфероида: вверх, в атмосферу, она едва достигает верст 8?10; вниз, в глубь земного шара, – еще меньше». В 1926 году теория биосферы была уже в общих чертах разработана, что и нашло отражение в монографии. Вернадский назвал оболочку Земли, где протекают биохимические процессы. Оболочка эта тесно связана с другими сферами, формируется под их влиянием, но и сама влияет на них. Так атмосфера, по сути, является результатом геохимической деятельности биосферы. Учение о биосфере, как о мегакосмической системе, оказало влияние на развитие целого ряда наук – биоэкологии, биогеоценологии, экологической биогеографии, биогеологии, геогигиены, медицинской экологии, геохимической экологии, морской биологии. Здесь недаром указано столько экологических наук. Наука о биосфере подталкивала к иному пониманию роли природы в жизни человека как части этой природы, необходимости соблюдения экологического баланса, зависимости планеты от состояния биологической оболочки. Слишком много, как оказалось, в жизни Земли связано с живым веществом и его деятельностью. А человек в данном случае тоже оказывался вовлеченным в преобразование планеты, был ответственен за нее, как наиболее высокоразвитое существо. Для полного осмысления значения человечества для планеты Вернадским была разработана и теория ноосферы.

История человеческого общества, подчеркивал Вернадский, – это не только и даже не столько история войн, смен династий, дворцовых переворотов и т. п.; это прежде всего история освоения человеком планеты. Стремление овладеть окружающей природой пронизывает всю историю человечества, отмечал неоднократно Вернадский. В конечном итоге ученый приходит к выводу, что в настоящее время на нашей планете протекает процесс перехода верхней, занятой живым веществом оболочки планеты – биосферы – в новое геологическое состояние – ноосферу, то есть область, преобразованную разумом и трудом человека сообразно своим целям и потребностям, возвышающим его как активно действующую, творческую личность. Главные движущие силы этого перехода – широкие народные массы, в своих действиях опирающиеся на достижения научного знания и всей общечеловеческой культуры. У Вернадского встречается различное толкование времени возникновения ноосферы. В окончательном виде позиция Вернадского складывается в 1941–1944 годах: многочисленные дневниковые записи и письма этого периода, как и статья «Несколько слов о ноосфере» (1943 г.), убедительно свидетельствуют о том, что создание ноосферы он относил к будущему. Он полагал, что с появлением на Земле человека разумного начался период идущего все ускоряющимися темпами становления ноосферы, но подлинная история ноосферы начинается с XX столетия – эпохи слившихся в единый поток величайших научных, технических, социальных преобразований, выдающихся культурных достижений. На первых порах локально, стихийно, а в дальнейшем в глобальных масштабах сознательно и целенаправленно биосфера будет преобразовываться в ноосферу трудом и разумом человека.

В 20-30-х годах научная школа Вернадского расширяется. Помимо геологов, минералогов, физиков, химиков, традиционно составлявших ее основной костяк, это были также биологи разного профиля – биофизики, биохимики, радиологи, кристаллографы, математики… Вернадский стремился создать в пределах Союза мощный научно-исследовательский центр, который бы организовывал и координировал разработку разнообразных биокосмических проблем, вынашивал идею основания Международного института живого вещества. В конце 20-х годов была создана Биогеохимическая лаборатория (на ее базе впоследствии возник Институт геохимии и аналитической химии им. В. И. Вернадского АН СССР).

Уже в очень пожилом возрасте Вернадский был по-прежнему полон энергии, брался за все новые труднейшие проблемы. Во Франции он усвоил строгий режим – вставал рано, ложился всегда в 10 часов вечера (порой прерывая свой разговор с гостями, как бы интересным он ни был), любил прогулки, особенно на лодке, путешествия, музыку. Возможно, именно благодаря строгим правилам в еде, сне и работе Вернадский до конца жизни сохранял полную ясность ума и юношескую активность. Кроме того, ученый подчеркивал, что никогда не пил и не курил, несмотря на то, что его родители как раз делали и то, и другое.

С 1923 по 1936 год выходят в свет отдельные тома «Истории минералов земной коры» Вернадского; кроме статей на прежние темы, он пишет исследования о природных водах, круговороте веществ и газах Земли, о космической пыли, геотермии, проблеме времени в современной науке. В 1937 году Владимир Иванович в последний раз выступает на международном геологическом конгрессе с докладом: «О значении радиоактивности для современной геологии» и добивается создания международной комиссии по определению геологического времени.

В 1943 году в эвакуации в Боровом (Казахская ССР) умерла Наталья Егоровна, а в конце 1944 года у возвратившегося в Москву Владимира Ивановича произошло кровоизлияние в мозг, и 6 января 1945 года на восемьдесят втором году жизни Вернадский скончался. В 1963 году академик Наливкин заметил: «Мы с сожалением должны сказать, что второго Вернадского среди нас нет. Мы иногда даем выдающиеся, блестящие исследования и идеи, но все же для каждого из нас совокупность этих исследований, работ и идей не может сравниться с итогами научной деятельности Владимира Ивановича».

Виленкин Александр Владимирович

(род. в 1900 г. – ум. в 1900 г.)

Крупнейший космолог современности. Разработал гипотезу о множестве Вселенных.

С детских лет мы знакомы с термином «аксиома» и не привыкли подвергать содержащиеся в ней утверждения сомнению. Но воистину великие ученые не могут удовлетвориться тем, чтобы принять что-либо на веру. Откуда взялись наши самые простые, элементарные, фундаментальные убеждения? Почему Вселенная подчиняется каким-то физическим законам и подчиняется ли вообще? Что такое время и бесконечность, какова природа вероятности? Вот что волнует тех людей, которых считают величайшими умами современности. Об этих людях знают меньше, чем о поп-звездах, политиках, крупных бизнесменах. Поэтому и включают в списки знаменитых земляков… Такова судьба Александра Виленкина – человека, о котором не только не знают, что он харьковчанин, о котором вообще, как правило, ничего не знают. Впрочем, согласно теории крупнейшего космолога нашего времени, наверняка существует мир, в котором он является самым известным уроженцем Харькова.

Александр родился в Харькове в 1949 году в семье преподавателя геолого-географического факультета Харьковского университета Владимира Львовича Виленкина. Жила семья Виленкиных в коммуналке на Холодной горе. Некоторое время биография Виленкина складывалась вполне типично для одаренного харьковского ребенка. Он учился в престижной 27-й физико-математической школе, которая дала отечественной и мировой науке много славных имен. Здесь уже в старших классах увлекся физикой. Старших школьников водили на экскурсии в университет, в лаборатории УФТИ, где знаменитый Вальтер показывал будущим коллегам свои приборы. Виленкин любил также играть в шахматы (только его больше интересовал не выигрыш, а теоретический разбор возможных комбинаций), читал Ахматову и Мандельштама, участвовал в работе городского Клуба любителей фантастики. Одноклассники Александра Владимировича говорят, что их товарища отличала особая застенчивость, он легко краснел, никогда не выступал в самодеятельных концертах.

Без каких бы то ни было проблем выпускник 27-й школы поступил на физический факультет ХГУ, где тогда преподавали прекрасные физики во главе с Ильей Михайловичем Лифшицем. И здесь Виленкин не затерялся. Все экзамены сдавал на «отлично». Параллельно усиленно изучал на курсах английский язык, и к моменту выпуска уже свободно читал и довольно бегло говорил на основном языке науки.

На вечеринках Виленкина часто можно было увидеть с записной книжкой, в которой он записывал приходящие в голову мысли, хотя и так память у него была удивительная. Сам Виленкин вспоминает, что пропускал много занятий. «У нас хорошо преподавали физику твердого тела, но вот проблемы гравитации и космологии оставались за пределами программы – тогда на это не было большого спроса». Увлек молодого ученого идеями квантового подхода к космологии сотрудник УФТИ Петр Фомин (сейчас академик, работает в Киеве). С третьего курса Александр специализировался на кафедре теоретической физики. Темой его дипломной работы стал эффект рассеяния электронов на поверхности металла, научным руководителем был известный физик Эммануил Канер.

Казалось, перед закончившим в 1971 году университет Виленкиным открывались отличные перспективы. Маститые ученые из разных институтов стремились заполучить к себе прекрасно зарекомендовавшего себя студента. Так, Канер хотел видеть подопечного в своем Институте радиоэлектроники или в аспирантуре университета, завкафедрой теорфизики университета Игорь Фалько тянул Виленкина к себе. Но ничего из этого не вышло. Откуда-то сверху поступало распоряжение, и Александру в очередной раз приходилось выслушивать отказы. Канеру вообще запретили брать кого-либо в аспирантуру. Впоследствии Виленкин рассказывал, что однажды сотрудники университетского первого отдела предложили ему сотрудничать, а он отказался. Так что, возможно, двери перед ним закрывались именно поэтому.

Так или иначе, вскоре Александр оказался в армии – причем не где-нибудь, а в стройбате под Конотопом. Там он испытал все ужасы дедовщины, друзья и родственники даже ездили в часть, разговаривали с офицерами, добились более снисходительного отношения. По возвращении в Харьков Виленкин принялся искать работу. И нашел – стал… сторожем в харьковском зоопарке. Возле клеток с зебрами сидел молодой человек и писал в блокноте формулы, изучал теорию относительности. Как говорится, все это было бы смешно… Отработав в зверинце полтора года, отличник физического факультета устроился охранять винный ларек. Говорит, это была вершина его профессиональной карьеры на родине. «Не так и просто было получить эту должность, – продолжает Виленкин, – надо было сначала доказать, что я не алкаш».

Для Александра все закончилось относительно неплохо. Он решает эмигрировать в США и в 1976 году навсегда покидает Харьков. У его родителей, которые не пожелали последовать за сыном, потом были неприятности, но зато Александр Виленкин смог заняться тем, что ему было просто необходимо, – наукой. Уже через год после приезда в Америку он получает докторскую степень, защитив диссертацию о биополимерах, устраивается в университет Тафтса в Медфорде, штат Массачусетс, и в дальнейшем уже занимается только космологией.

Мировая известность (по крайней мере, среди людей науки) к Виленкину приходит в 1982 году, когда на страницах журнала «Physics Letters» он опубликовал статью «Творение Вселенной из ничего».

Эпохальной в изучении проблемы происхождения Вселенной стала теория Большого взрыва, разработанная тоже советским эмигрантом в США Г. Гамовым. Однако далеко не все в этой истории было ясно, не ясна была и судьба Вселенной. Виленкин подошел к этим проблемам по-своему.

В течение миллиардов лет из случайных сгустков материи возникали звезды и галактики. Со временем в разных уголках Вселенной появилось множество «локальных миров» со своей особой судьбой. История нашей планеты – и вместе с ней человека – всего лишь одна из возможных форм эволюции живого в мироздании. Анализируя подобное развитие событий, Александр Виленкин пришел к выводу: хотя Вселенная бесконечно велика, число «сценариев эволюции», возможных в ней, равно конечной величине. Поэтому каждая отдельная «история», – например, «история планеты Земля», – может повторяться бессчетное число раз, как и вообще любое событие. Или многократно варьироваться. И это не научная фантастика, это просто наука, которая во сто крат интереснее и поразительнее любых художественных выдумок.

Известно, что количество энтропии (образно говоря, беспорядка) во Вселенной растет. Однако столь же хорошо известно, что время от времени происходят так называемые флуктуации, в отдельных местах и в отдельное время наблюдается стремление к упорядочению – так, например, сама история Земли с ее самоорганизацией (в том числе возникновением жизни, эволюцией живых существ и т. д.) – это не более чем флуктуация. Вероятность такой флуктуации крайне мала, вероятность возникновения идентичной флуктуации исключительно мала. Но Вселенная бесконечно велика – значит, вероятность все же есть. Как говорит сам космолог, «для масштабов Вселенной любая 0 целых, ноль, ноль, ноль… становится обыденным делом». Повторяясь в общих чертах, история в разных мирах несколько варьируется в пределах всех возможных вариантов. Так что где-то обязательно есть миры, где Элвис Пресли еще не умер, а Виленкин так и остался сторожем в зоопарке.

С этими рассуждениями тесно связано учение об «обновляющейся Вселенной» или множестве Вселенных. Согласно Виленкину, в течение 10–35 секунд после Большого взрыва длилась некая «инфляционная эпоха», в ходе которой само пространство расширялось в бешеном темпе. В результате некое фундаментальное взаимодействие, единая сила, действовавшая в пространстве, распалась на отдельные силы. Однако «инфляционное расширение», возможно, прекратилось только в отдельных регионах, «пузырях» со своим пространством-временем, своими законами и т. д. Этот пузырь – это и есть видимая нами Вселенная. Но есть и другие «пузыри», общение с которыми невозможно, пространство продолжает расширяться, и мы не успеваем получить сигнал. «Пузыри-Вселенные» продолжают возникать и порождают новые Вселенные. Так что жизнь всей Вселенной продолжается вечно, и вечно возникают пузыри, в которых когда-нибудь да повторится Земная история, варьируясь в отдельных проявлениях типа выборов президента США в 1955 году или столкновения «Титаника» с айсбергом.

Со своим «множеством миров в одном» Виленкин стал одним из новых Лапласов, его теории кажутся чисто спекулятивными, но, возможно, в скором времени именно эти идеи окажут самое серьезное влияние на развитие наших взглядов на Вселенную. Сам ученый верит в то, что не за горами то время, когда мы раскроем тайну бесконечности Вселенной, опишем ее начало…

Виленкин воспитывает новое поколение космологов, но довольно часто буквально упрашивает студентов не заниматься этой наукой. «Космология лишь для тех, кто чувствует к ней чудовищную тягу», – считает Александр Владимирович. Он и сам занимается самыми разными проблемами – детальным исследованием космического излучения, исследованием гравитационных волн, но больше всего интересуется самыми общими вопросами. На вопрос о том, что больше всего интересует его как ученого, Виленкин отвечает: «Во-первых, какие параметры, называемые нами «природными константами», в самом деле являются постоянными, а какие только кажутся нам таковыми, потому что постоянство им придает лишь «выбранное» нами место наблюдения Вселенной? Быть может, окажись мы в другой части Вселенной, те же самые константы примут совсем иное значение. Во-вторых, я спросил бы волшебницу, почему в мире квантовой физики мы вынуждены оперировать вероятностными понятиями и оценками? Наконец, меня интересует, в чем заключена природа сознания».

Зарубежная пресса открыто говорит, что Виленкина по гениальности можно сравнить со знаменитым Стивеном Хоукингом (кстати, Александр Владимирович был почетным гостем на торжестве в честь 60-летнего юбилея признанного гения в 2002 году, хотя и является оппонентом Стивена в науке). Мешает ему лишь излишняя застенчивость. Сам Виленкин скромно признается: «Вообще говоря, мироздание кажется мне сейчас еще бессмысленнее, чем прежде…» Представьте, что же может открыться, какой смысл действительно может найти этот ученый и его коллеги. Эта перспектива одновременно восхищает и ужасает.

Вишня Остап

Настоящее имя – Губенко Павел Михайлович

(род. в 1889 г. – ум. в 1956 г.)

Известный украинский писатель-юморист.

Ни для кого не секрет, что произведения, включенные в школьную программу по литературе, редко вызывают большой энтузиазм у учащихся. И, к сожалению, особенно это относится к произведениям литературы украинской. В чем тут дело? Ведь не в каком-то «отставании» ее от литературы русской? Наверное, не так хорошо и сами составители знают творчество украинских авторов, наверное, до сих пор остаются недостаточно изученными книги прекрасных поэтов и писателей Украины. Но есть писатель, чьи небольшие рассказы и сейчас читают не из-под палки. Они смешны сами по себе без скидок на время, на цензуру, на идеологическую подоплеку. Этот писатель – настоящий всенародный любимец Остап Вишня. Человек, которому суждено было стать одним из немногих представителей Украинского Возрождения 20-х годов, вышедших живыми из крепких объятий сталинской репрессивной машины.

Судьба Вишни полна житейских коллизий, и только его талант «скрасил» трагические страницы его биографии. Настоящее имя и фамилия писателя – Павел Губенко. Он родился 13 ноября 1889 года на хуторе Чечва Зеньковского уезда Полтавской губернии (сейчас село Грунь Ахтырского района Сумской области). Отец будущего писателя, Михаил Кондратьевич Губенко, был отставным солдатом, и всего в его семье было 17 (семнадцать) детей. Павел, вероятно, рос смешливым, подвижным мальчиком (предположить что-либо другое просто невозможно). Он закончил начальную, а затем двухклассную школу в Зенькове. Позже Павлу Губенко удалось поступить в Киевскую военно-фельдшерскую школу, которую он окончил в 1907 году. Во время Первой мировой войны Губенко был лекарем в 168-м Миргородском пехотном полку, затем работал в железнодорожной больнице.

В конце войны Губенко сдал экстерном гимназические экзамены и поступил на историко-филологический факультет в Киевский университет. Но учебу не окончил и остался без высшего образования. В конце 1917 года Губенко перешел на службу в санитарное управление министерства путей сообщения УНР. В составе министерства эвакуировался из Киева в Каменец-Подольский. Там он оставляет медицину и принимается за журналистскую деятельность. Некоторое время Губенко сотрудничал в эсеровской газете «Народная воля». Первый его фельетон был напечатан 2 ноября 1919 года и назывался «Демократичні реформи Денікіна (Фейлетон. Матеріалом для конституції бути не може)». Губенко взял себе псевдоним П. Грунский. Молодой фельетонист уже тогда обнаружил прекрасное чувство юмора, умение писать живым, сочным украинским языком. Это умение никуда не исчезло и впоследствии. Фельетоны же были настолько остры, что однажды редактор газеты, где работал Губенко, был оштрафован.

По окончании борьбы УНР с Советами журналист переезжает в Киев и вскоре оказывается в застенках ЧК. Причины ареста очевидны. Губенко вытащил из тюрьмы влиятельный тогда литератор Блакитный, который собирал в столичном Харькове коллектив журналистов для работы в новых советских изданиях.

С 1921 года Павел Михайлович начинает работать в газетах «Вісті ВУЦВК» и «Селянська правда», его начинают с удовольствием печатать и многие другие республиканские издания. В 1922 году он участвует в создании юмористического журнала «Червоний перець». 22 июля 1921 года в «Селянській правді» появляется фельетон «Чудака, їй-богу!», впервые подписанный псевдонимом Остап Вишня. С тех пор Павла Михайловича все друзья, знакомые и миллионы читателей называли именно так.

Короткие рассказы и острые заметки в газетах стали новым явлением в украинской литературе. Остап Вишня высмеивал зарождавшуюся бюрократию, традиционные человеческие пороки – лень, индивидуализм, зашоренность, необразованность и пр. Многие из них были свойственны как раз тем, с кем после отождествляли Вишню, – обычным украинским крестьянам. Но именно простые украинцы страстно полюбили «своего» Вишню. Один критик как-то отметил, что «писать рецензию на Остапа Вишню – это все равно, что писать рецензию на читателя». Народ с восторгом принимал юмор писателя, который некоторые зоилы называли грубым, мещанским, а потом и кулацким, буржуазным. Кстати, Остап Вишня подвергал уничижительной критике и наступления на украинизацию.

В Харькове писатель стал публиковаться не только в газетах, стали выходить книги Вишни. Среди них «Діла небесні» (1923), «Кому веселе, а кому й сумне», «Реп’яшки» (1924), «Вишневі усмішки сільські», «Вишневі усмішки кримські» (1925), «Щоб і хліб родив, щоб і скот плодився», «Лицем до села» (1926), «Вишневі усмішки кооперативні» (1927), «Вишневі усмішки закордонні» (1930). Усмешки Остапа Вишни – это, собственно, отдельный исконно украинский жанр. В 1928 году писатель издал четырехтомное их собрание. Книги Остапа Вишни продавались и в Украине, и в других республиках Союза, были переведены на множество языков и изданы колоссальными для тех времен тиражами. Всего вышло отдельными изданиями 150 книжек его юморесок, фельетонов, рассказов, сатирических миниатюр. Кроме того, писательпереводил на украинский язык произведения Гашека, Твена, Сухово-Кобылина. Кумирами же украинского юмориста с детских лет были выдающиеся его предшественники – Котляревский и Гоголь. Кстати, Максим Рыльский как-то сказал, что из всех украинских казаков народу лучше всего известны гоголевский Тарас Бульба и Остап Вишня.

Жена Варвара Алексеевна подарила Павлу Михайловичу двух детей – Марию и Вячеслава. В культурной жизни Первой столицы Остап Вишня стал одной из центральных фигур. Он дружил с людьми, определявшими лицо расцветшего в 20-е годы украинского искусства, – Амвросием Бучмой, Максимом Рыльским, Юрием Смоличем, Николаем Хвылевым, Александром Довженко и многими, многими другими. Часто бывал в других городах Украины, однажды с друзьями-писателями переплыл Днепровские пороги возле Запорожья. На квартире юмориста сначала на Сумской, а потом в знаменитом доме «Слово» на улице Культуры [15] собиралась вся харьковская богема. Устраивали посиделки, балагурили, конечно, шумно гуляли по центру города. И читали друг друга и друг другу, обменивались идеями, создавали самобытное явление – украинскую культуру первых лет советской власти.

Вишня никогда не был членом ни одной политической партии (ни во время Гражданской войны, ни потом – в коммунистическую эпоху). Зато он был членом литературных групп «Пролітфронт» и «Літературний ярмарок», помогал Блакитному организовывать «Гарт» и «Плуг», входил в состав Оргкомитета Союза писателей Украины. От почитателей творчества приходило множество благодарственных писем, телеграмм, в гости напрашивались «ходоки». И многие из них просили помощи, заступничества. Остап Вишня никому не отказывал, пользуясь своим влиянием, заходил в самые высокие кабинеты, добивался внимания к проблемам обратившихся к нему людей, в том числе и новыми фельетонами. Однажды председатель ВУЦИК Петровский пошутил: «Кто у нас, собственно, всеукраинский староста – Петровский или Вишня?».

Главным увлечением писателя была охота (кто же не знает просто уморительных, искрометных «Мисливських усмішок» Остапа Вишни!). На нее он ходил со своими друзьями, но любил и просто побродить, полюбоваться природой. Рассказывают, что после выходных Остап Вишня в болотных сапогах с ружьем за плечами шел по Благовещенскому базару, покупал дичь и с ней гордо появлялся на работе. Вообще, о Вишне существует масса анекдотов. Профессиональный юморист в жизни тоже был исключительно остроумным человеком, любил розыгрыши, постоянно травил какие-то байки – не то действительно о реальных событиях, не то – только что выдуманные.

В начале 30-х годов разворачивается волна репрессий против представителей украинской культуры. Погибает нарком Скрыпник, арестовывают Рыльского. В это страшное для будущего главного украинского советского поэта время его друг Губенко первым делом поехал в Киев поддержать семью опального поэта, потом писал письма с требованием пересмотреть дело Рыльского. Когда последнего выпустили, Остап Вишня предложил ему на время свою квартиру. Самоубийство же Хвылевого до глубины души потрясло писателя. Несколько дней он метался по своей квартире в «Слове». Прохожие поднимали голову, соседи боялись, что известный юморист сошел с ума.

25 декабря 1933 года был арестован и сам Вишня. Личное распоряжение дал сам глава республиканского ГПУ палач Балицкий. Новый год писатель провел под стражей. 3 января 1934 г. он признался в том, что осуществлял контрреволюционную работу на литературном фронте. Более того, что участвовал в организации покушения на Постышева. Существует рассказ о том, как следователь спросил, признает ли Вишня свое участие в подготовке убийства партийного деятеля в театре, на что писатель ответил: «Нет! Я люблю охоту и предпочитаю убивать вождей на свежем воздухе!» 23 февраля 1934 года Остап Вишня был приговорен к расстрелу, но вскоре высшая мера была заменена десятью годами исправительных лагерей.

Писатель был отправлен в Воркуту, а уже оттуда пешим этапом в Ухту на Печоре в Коми АССР. По дороге Вишня едва остался жив, перенеся «на ногах» тяжелое воспаление легких. Вот что рассказывают о его положении в лагере: «Маленький, щуплый, болезненный, с большими залысинами на седеющей голове и с большими живыми глазами, он в лагере был весьма одинок, несмотря на природное чувство юмора и писательскую общительность. Во всем лагере было два-три человека, с которыми Губенко был откровенен. В минуты такой откровенности он говорил: «Единственное, что меня радует и утешает в моем несчастье, – это то, что мне никогда больше не надо будет лгать…» Пришлось ему здесь вспомнить о своей первой специальности, работать в медицинском пункте.

Многие люди, осужденные на долгие сроки в концлагерях, не дожидались освобождения. Многим срок произвольно увеличивали, не спешили отпускать на волю. Но с Вишней вышло иначе. Шел 1943 год, предстояло освобождение Украины и, по одной из версий, сталинское руководство предложило Александру Довженко и Николаю Бажану составить список украинских деятелей культуры, которых можно было бы освободить из мест заключения, чтобы они продолжили работу на идеологическом фронте, пропагандировали возвращающуюся в Украину советскую власть среди местного населения. Война вообще заставила власти временно пересмотреть свое отношение к национальной политике. Вспомнили о русском национальном характере, а трудности, возникшие в первую очередь в Западной Украине, требовали и заигрывания с украинским народом. В списке, составленном Довженко и Рыльским, Вишня значился под номером один. Писателя вызвал к себе начальник лагеря, пристыдил, что в такое трудное для страны время он не сражается, а сидит, и приказал собирать вещи. Писатель вышел на свободу 8 октября.

Есть и другие подробности освобождения. В одном канадском журнале для представителей украинской диаспоры опубликовали фотографию Вишни. Авторы статьи критиковали сторонников сотрудничества с СССР, говорили о том, как сталинский режим обходится с талантливыми украинцами. Советское руководство сделало ответный пропагандистский шаг. Вишню освободили, привезли в Киев, устроили в журнал «Перець» (в нем писатель публиковался до конца жизни), помыли, одели, подкормили, и вскоре вышел журнал с фотографией довольного юмориста, в котором он сам насмехался над теми, кто говорил о его «выдуманных» страданиях.

Долгих десять лет Остап Вишня провел в лагере. Однажды, в 50-х, он, глядя на ночное небо, сказал сестре: «Звезду своей судьбы я всегда видел через решетку».

Появились новые фельетоны. (Например, мгновенно ставшая популярной «Зенітка».) После войны он издал еще ряд книг: «Самостійна дірка» (1945), «Зенітка» (1947), «Весна-красна» (1949), «Вишневі усмішки» (1950), «Мудрість колгоспна» (1952), «Великі ростіть» (1955), «Твори» в 2-х томах (1956). Продолжали издавать книги Вишни и после его смерти, в том числе собрание сочинений в семи томах. Каждый год после войны писатель приезжал в Харьков, где останавливался у сестры Марии. 25 октября 1955 года военный трибунал Киевского военного округа отменил постановление Коллегии ОГПУ, и дело Вишни прекратил из-за отсутствия состава преступления. А через год – 28 сентября 1956 года Остап Вишня умер. На его похоронаххор исполнял песню «Козака несуть…»

В Украине учреждена премия имени Остапа Вишни для писателей сатириков и юмористов. В Харькове на доме по улице Сумской, где жил писатель, висит мемориальная доска.

В последние годы своей жизни Павел Губенко вел дневник. В нем он написал: «Просто не любив я печальних лиць, бо любив сміятися. Не переносив я людського горя. Давило воно мене, плакати хотілося… Я народний слуга! Лакей? Ні, не пресмикався! Вождь? Та Боже борони!.. Пошли мені, доле, сили, уміння, талану, чого хочеш, тільки щоб я хоч що-небудь зробив таке, щоб народ мій у своїм титанічнім труді, у своїх печалях, горестях, роздумах, ваганнях, щоб народ усміхнувся!.. щоб хоч одна зморшка його трудового, задумливого лиця, щоб хоч одна зморшка ота розгладилася!»

Воробьев Владимир Петрович

(род. в 1876 г. – ум. в 1937 г.)

Выдающийся анатом, создатель анатомического музея, руководил работами по бальзамированию Ленина.

Сколько копий было сломано вокруг вопроса о необходимости предать земле тело Ленина! Говорят о христианских ценностях, еще и еще раз подчеркивают все негативное, связанное с деятельностью «великого вождя». Для нас же, харьковчан, мавзолей Ленина – это памятник не только ему самому, это памятник выдающемуся ученому-анатому Владимиру Петровичу Воробьеву. До него никто и нигде ничего подобного не делал.

Бальзамирование Ленина было не просто научным экспериментом для Владимира Воробьева. На кону стояла его жизнь, ведь предложение заняться сохранением тела покойного лидера страны исходило от незабвенного Феликса Дзержинского. Не зря харьковский анатом ответил Борису Збарскому, сообщившему ему, что решение принято и «пути назад нет»: «Себя и меня погубишь…» Вопросы сохранения, консервации отдельных частей тела человека анатом поставил перед собой задолго до смерти Ленина. Препараты из рук, сердец, мозгов и т. п. Владимир Петрович изготовлял чуть ли не со школьной скамьи. Сохранение же человеческого тела целиком было сверхзадачей, но вряд ли Владимир Воробьев всерьез предполагал, что задача эта будет решена в такой момент и таким образом.

Владимир Петрович родился в состоятельной семье оптового торговца зерном в Одессе 14 (26) июля 1876 года. В семье Петра Воробьева было еще шесть девочек – так что Володя был, наверное, любимым ребенком. Получив традиционное домашнее воспитание, Владимир поступил в знаменитую ришельевскую гимназию, обучение в которой, правда, вспоминал с горечью. Ведь естественные науки в гимназии преподавались крайне слабо. Занятия греческим и уроки Закона Божьего тяготили будущего медика, а вот латынью и рисованием он занимался охотно. Владимир часто пропускал занятия в гимназии, зато дома с упоением читал не включенных в программу Пушкина, Толстого, Тургенева; общение с мужем одной из сестер, Рашеевым, сблизило его с прогрессивно настроенной болгарской диаспорой. Большое влияние на мальчика оказал и дядя-врач. С его подачи Владимир стал посещать Одесскую больничную прозектуру. Еще в гимназические годы он впервые притащил домой ампутированную человеческую ногу, которую выпросил для препарирования.

Таким образом, профессиональные устремления Владимира Петровича определились еще в самом юном возрасте. При Новороссийском университете тогда медицинского отделения не было, и поэтому Воробьев по совету дяди в 1897 году отправляется в Харьковский университет. Там с первого же курса он зарекомендовал себя как прилежный, влюбленный в медицину студент. В отличие от многих сверстников он не испугался работы с трупами, наоборот, именно это увлекло его. Молодой медик подолгу сидел за книгами, работал в небольшом анатомическом музее, сам готовил препараты. К тому времени в Харькове уже существовала хорошая традиция преподавания анатомии, была создана особая школа изготовления муляжей и препаратов [16] . Значительное место в работе кафедры уделялось и вопросам консервации трупов.

На Воробьева непосредственно большое влияние оказал Алексей Белоусов, анатом, известный не только в Харькове, но и за границей. Уже на втором курсе Владимир Петрович настоял на том, чтобы его допустили до научной работы кафедры анатомии. Воробьев попросил Белоусова, чтобы тот дал ему задачу для самостоятельной работы. Алексей Константинович, хоть и видел в ученике большие способности, поначалу скептически отнесся к возможностям того в столь юном возрасте работать над серьезными научными проблемами, поэтому дал задачу описательного характера. Но Владимир Петрович не смирился, потребовал усложнения и добился своего. К концу года Владимир Воробьев закончил работу о сосудах и нервах сухожилий стопы. Работа эта поразила маститых докторов тщательностью проработки новой для медицины того времени темой, зрелостью размышлений, оригинальностью поставленных опытов. Так Воробьев уже очертил круг своих приоритетных интересов – иннервация внутренних органов.

Не меньший успех ожидал и следующие научные работы студента Воробьева. На старших курсах он одновременно написал сразу два труда. Один – о сравнительной анатомии ворот печени, другой – о вывихах костей запястья. Обе работы были удостоены золотых медалей, за работу о воротах печени Воробьев был удостоен премии им. Алексеенко, труды были опубликованы. Кстати, отношение Владимира Петровича к публикациям – это особая тема. Харьковский анатом никогда не спешил печатать свои работы и создал свою теорию «отдыха» от публикаций. Этот «отдых» не помешал ему за свою жизнь опубликовать около 300 научных работ.

С первых же дней обучения в университете проявились не только выдающиеся способности Воробьева как ученого – работоспособность, уникальная память, творческое мышление, но и его левые настроения, принесшие его карьере немало вреда. В первый же год своей учебы Владимир был вовлечен в студенческое движение, участвовал во всех забастовках и собраниях. В 1905 году он возглавлял профессиональный союз младших университетских служащих, лечил раненых на баррикадах студентов, предоставлял помещение для подпольных собраний. В Харьковском медицинском обществе инициировал составление самых смелых резолюций. Среди его сотрудников и учеников всегда было немало участников восстаний, авторов прокламаций. Немудрено, что еще до революции 1905 года Воробьев попал в «черный список» органов надзора.

По окончании университета (в 1903 году он получил диплом лекаря с отличием) Воробьев был оставлен на кафедре анатомии. Еще на старших курсах он был назначен препаратором кафедры. С декабря 1903 года работал помощником прозектора. Все знали, что никто лучше молодого сотрудника не может приготовить препараты, своими руками анатом изготовил множество новых макетов, нарисовал сотни плакатов. В 1904 году Владимир Петрович был избран действительным членом Харьковского медицинского общества и первым в университете был представлен к престижной премии Грубера. С этого же года Воробьев наряду с работой на кафедре нормальной анатомии в университете начал читать курс общей анатомии в университетской акушерской школе, а в 1905?1906 годах – в фельдшерской школе при Харьковской губернской земской больнице.

В 1906 году после возобновления нормальной работы университета Воробьев был назначен прозектором. Тогда он жил в комнате при анатомическом театре, на нем лежала огромная нагрузка в связи со все увеличивающимся количеством студентов. Два прозектора готовили научные материалы, препараты к лекциям и практическим занятиям, пополняли учебный музей. При этом Владимир Петрович вел и самостоятельный курс препарирования. Произошли перемены и в личной жизни прозектора. Вопреки желанию родственников с обеих сторон он обвенчался с секретарем деканата медицинского факультета Александрой Владимировной Кривцовой. С тещей отношения сразу не заладились, и молодые сняли квартиру в доме на улице Мироносицкой. Летом вместе с супругой Владимир Воробьев отправился в первую свою заграничную командировку.

Харьковский ученый посетил Австрию и Италию. Более всего его интересовало музейное дело. Музей при медицинском факультете в Харькове Воробьева совершенно не устраивал. Он напоминал молодому доктору кунсткамеру – там было немало диковинок, но они не были систематизированы, многие части человеческого тела не были представлены. В Италии Воробьев с увлечением изучал живопись и скульптуру, в первую очередь – творения обратившихся к теме красоты человеческого тела Микеланджело и Леонардо. В Италии чета Воробьевых подружилась с известным художником Борисом Кустодиевым. Вообще Владимир Петрович не был чужд искусству. Он играл на рояле, обожал оперу, часто во время работы напевал любимые арии. Обладая блестящей памятью, медик любил декламировать стихи русских поэтов. (Студентов же Воробьев поражал тем, что мог не только дословно процитировать высказывания по тому или иному поводу разных ученых, но и привести номер страницы в книге, откуда взята цитата.) Владимир Петрович уже в конце жизни в одной анкете писал, что владеет тремя иностранными языками – французским, немецким и болгарским. Он указал только те языки, которыми владел в совершенстве. Друзьям же жаловался на то, что «недостаточно» знает английский, польский, сербский и чешский языки: «Читаю без словаря, все понимаю, но говорю – слабо…»

В конце 1907 года Владимир Воробьев завершил пятилетнюю работу над планом создания учебного анатомического музея Харьковского университета. К тому времени подобных заведений в Российской империи было три, и четвертым стал музей Воробьева. Харьковский подвижник не только тщательно подобрал и расставил экспонаты в необходимом для усвоения учебной программы порядке, но и разработал ряд новых методов для сохранения препаратов, их цвета и формы. Техника обезжиривания, отбеливания и просветления костей, наиболее выигрышная с учебной точки зрения их распиловка; окраска, маркировка и крепление, обработка связок и мышц, наливка сосудистой системы – все это нашло отражение в труде молодого педагога «К вопросу об устройстве анатомических учебных музеев», ставшее бесценным пособием для анатомов России и мира.

Алексей Константинович Белоусов уже давно видел талантливого ученика своим преемником в качестве руководителя кафедры. В марте 1908 года тяжело больной ученый в письме министру доказывал, что лучшим кандидатом на его место является Воробьев. В мае Алексей Константинович умер. В том же мае Воробьев защищал докторскую диссертацию на тему «Иннервация сухожилий у человека». Защита прошла с успехом. Воробьев впервые применил свой метод «просвечивания» препаратов электрическим светом, что позволило ему видеть все нервы сухожилия. Кроме докторской, в 1908?1909 годах у Воробьева вышли в свет и другие работы: «О поперечных перешнуровках желчного пузыря», «О веществах и аппаратах для обезжиривания костей», уже упоминавшийся труд об устройстве учебных музеев.

Но в сентябре 1908 года заведующим кафедрой был назначен гистолог реакционер Кульчицкий. Воробьеву же поручили читать ответственный курс нормальной анатомии. В том же году у Воробьевых родилась дочь Ирина. (Сын Юрий появился на свет через два года.) Владимир Петрович начал читать курс нормальной анатомии на частных Высших женских медицинских курсах, общую и специальную анатомию зубов в зубоврачебной школе Кривопускова. Тем временем в полицейских рапортах продолжала упоминаться его фамилия как постоянного участника сомнительных собраний и антиправительственных банкетов. В досье Владимира Петровича было написано: «Иметь в виду по поводу его кандидатуры в Харькове».

В мае 1909 года харьковский медик опять предпринял заграничную командировку, посетил знаменитого немецкого анатома Леопольда Штиду. Известна история о том, как, ожидая в кабинете своего именитого коллегу, Воробьев, чтобы убить время, отпрепарировал полукружные канала на височных костях, лежавших на столе профессора. Работа эта требует немало времени и большого искусства, и Штида был так восхищен, что изменил тему пары и после перерыва рассказал немецким студентам о полукружных каналах, показал препараты и представил ученикам русского анатома. У Штиды Воробьев занимался исследованием нервов желудка. Владимир Петрович открыл особое нервное сплетение, лежащее под серозной оболочкой желудка собаки.

Но анатом с мировым именем никак не мог получить признания вышестоящего начальства. Заведовать кафедрой нормальной анатомии в Харькове был назначен проработавший пятнадцать лет тюремным врачом в Таганроге Зоммер. Воробьев впоследствии рассказывал, что не мог без смеха смотреть на то, как его начальник делает разрез. Владимир Петрович утверждал, что Зоммер требовал от студентов лишь знания описательной номенклатуры, запретив задавать вопросы, «каким путем и в силу каких причин». Сам же Воробьев к тому времени вполне утвердился во мнении, что именно выяснение причинных связей, функционального назначения органов в связи с их формой, изучение организма в целом является главной задачей анатома. Крупный ученый не мог быть удовлетворен ролью средневекового книжника, знающего миллион названий и не желающего понимать, почему все именно так, а не иначе.

В 1910 году Воробьев был приглашен для чтения лекций по анатомии в женском медицинском институте Харьковского медицинского общества. В следующем году он подал документы на конкурс на замещение должности профессора кафедры анатомии в Юрьевском университете. Баллотировка закончилась убедительной победой харьковского медика, которого сторонники его кандидатуры считали безусловно наиболее даровитым из всех кандидатов. Но Министерство просвещения не утвердило результатов конкурса и назначило профессором местного, юрьевского доктора, против которого проголосовали его же коллеги по университету. В 1913 году при еще более загадочных обстоятельствах, возмутивших многих докторов по всей России, Воробьев не получил аналогичной должности в Варшаве. Возможно, решающую роль сыграло письмо бывшего завкафедрой анатомии Харьковского университета Кульчицкого, в котором он, вроде бы хваля своего бывшего подчиненного, отмечал вскользь его «преувеличенное о себе понятие и порядочный запас дерзости к себе равным при несомненной почтительности к старшим». Кроме того, Кульчицкий писал, что Воробьев, конечно, «прекрасный анатом, чрезвычайно умелый техник… со студентами требователен, как преподаватель исполнителен и усерден. Немножко интриган. У него были грехи в прошлом. Он принадлежал к освободителям в 1905 году, но давно с этим покончил, так как никаких политических убеждений не имеет, хотя и говорит об них когда-нибудь».

Свое право на некоторую исключительность Владимир Петрович доказывал не только в прениях, но и неустанной кропотливой работой в препараторской, анатомическом музее, в библиотеке… Однако напряженная работа на «нескольких фронтах» была явно неадекватна финансовой отдаче. Возможно, это было одной из причин ухудшения отношений с женой. Впрочем, главным стало другое трагическое событие. Летом 1914 года семья Воробьевых отдыхала на даче в Кочетке (сейчас Зачепиловский район Харьковской области). Весть о начале войны заставила Владимира Петровича срочно отбыть в Харьков. После его отъезда неожиданно заболел Юрий. Александре Владимировне не удалось вовремя найти квалифицированного врача, и сын умер. Владимира Петровича рядом не оказалось, он вообще ничего не знал ни о болезни, ни о кончине ребенка. Жена, охваченная горем и обидой на мужа, собрала вещи, взяла с собой дочь и уехала к родственникам в Москву. Воробьев узнал обо всем с большим опозданием, и вернуть жену ему уже не удалось.

Во время войны Воробьев возглавлял санитарный отряд студентов. В 1916 году, наконец-то, ему было присвоено профессорское звание в женском медицинском институте «без прав по государственной службе и без пенсии», а в марте 1917 года революция вручила Воробьеву ту должность, которую он заслужил давным-давно, – заведующего кафедрой нормальной анатомии на медицинском факультете университета. Лекции профессора всегда вызывали огромный интерес, он читал их, не заглядывая в бумаги, постоянно вводил в курс новейшие данные науки, использовал большое количество лично изготовленных наглядных пособий, на экзаменах был требователен, но справедлив. Несколько раз студенты преподносили ему букеты со вложенными записками «За печень», «За сердце» и т. д.

Обеспечивать непрерывность научного и образовательного процесса, в то время как город переходил из рук в руки, было очень тяжело. Пришлось приспосабливаться к новым условиям. Так, например, Воробьев с коллегами основали Артель врачей и художников-специалистов, производившую муляжи органов человеческого тела для Главного военно-санитарного управления Временного рабоче-крестьянского правительства Украины. Макеты предназначались для пропаганды здорового образа жизни и ликвидации безграмотности населения в области знаний о человеке. Естественно, это было способом заработать какие-то деньги. Но все-таки профессор не смог справиться со всеми сложностями войны. Судя по всему, Воробьеву надоели постоянные вооруженные столкновения, террор со всех сторон, угрозы расправы реакционеров во времена правления Деникина… Владимир Петрович в декабре 1919 года поехал к родным в Одессу, а через месяц эмигрировал с семьей Рашеевых в Болгарию. В Софийском университете медицинский факультет открылся лишь за два года до прибытия харьковского ученого, и в становлении высшей медицинской школы Болгарии огромную роль сыграли как раз эмигранты из России.

Одним из предметов, который на факультете некому было преподавать, была нормальная анатомия. Какова же была радость деканата, когда там узнали, что в столицу Болгарии прибыл ученый с мировым именем – харьковский профессор Воробьев. 20 марта 1920 года Владимир Петрович уже приступил к чтению соответствующего курса. За те полтора года, которые Воробьев пробыл в Софии, он создал кафедру анатомии, анатомический музей, воспитал преемников. Сейчас кафедра нормальной анатомии в Софийском университете носит его имя. Но чем дальше, тем больше скучал профессор по Харькову. Ученики писали ему, что работа на медицинском факультете продолжается. Не сразу Владимир Петрович решился вернуться. Пишут, что беспокоило то, как его встретит ЧК. Воробьев участвовал в экспертизе трупов расстрелянных красными белых офицеров, проводившейся администрацией Деникина. Но осенью 1921 года анатом все же отбыл на родину.

К моменту его возвращения медицинский факультет выделился из университета, объединился с женским медицинским институтом и в 1921 году получил наименование Харьковского медицинского института. В 1922 году кафедру нормальной анатомии в нем возглавил Владимир Петрович. А в 1924 году умер Владимир Ильич Ленин и поступило предложение сохранить его тело для потомков. Поначалу тело вождя хотели заморозить, но доктор Борис Збарский предложил использовать другой метод – бальзамирование. По его мнению, единственным человеком, который мог это осуществить, был работавший в Харькове Владимир Петрович Воробьев. По сути, автором метода, с помощью которого и бальзамировали Ленина, был Мельников-Разведенков, который еще в 1895 году предложил для приготовления анатомических препаратов использовать три раствора, составными частями которых являлись формалин, соли разных кислот (в первую очередь, уксусной), винный спирт, глицерин и обычная вода. Воробьев же много работал над восстановлением высыхающих тканей, разработал метод их оживления с помощью воды, раствора уксусной кислоты и перекиси водорода. Подойдя вплотную к вопросу сохранения трупа целиком, Владимир Петрович предлагал все без исключения ткани (мышцы, кожа, жир), трубчатые кости и позвоночник обрабатывать консервирующими веществами, каждая клетка должна была пропитаться глицерином и уксусным калием – невысыхающими, притягивающими влагу из воздуха веществами. В бальзамируемое тело через сосудистую систему следовало вводить до полного насыщения спирт, формалин, глицерин, в которых растворены уксусные соли, иногда и полностью погружая труп в смесь этих веществ.

25 марта Воробьев приехал в Москву и уже на следующий день приступил к работе. Время работало против докторов, поскольку тело уже начало покрываться пятнами, открылись глаза и рот, началось гниение. С 26 марта склеп был закрыт для посещения, и все участники проекта практически поселились в его глубинном помещении, где температура редко поднималась выше 0°. Воробьев и Збарский полумертвыми приходили для нескольких часов сна в гостиницу, и в конце концов Дзержинский взял с них слово, что они будут сменять друг друга. Работа была сделана за четыре месяца. Совершенно очевидно, что для своего времени достижение Воробьева и его коллег было уникальным. Владимир Петрович был удостоен единственного в своем роде звания Заслуженного профессора, а также награжден 40 тысячами червонцев. В 1927-м он получил премию имени Ленина, в 1934-м (вместе со Збарским) – орден Ленина, в 1935-м он был избран членом Украинской Академии наук и даже членом ЦИК Украины.

Воробьеву стало гораздо легче осуществлять самые различные свои проекты, печататься, открывать новые учреждения. Так, при его непосредственном участии был открыт Институт экспериментальной медицины им. Мечникова. При кафедре Воробьев создал музей становления человека. С 1932 года довольно продолжительное время профессор работал в Берлине. Важнейшей же работой последнего десятилетия жизни анатома стало создание «Атласа анатомии человека» – издание, важность и полезность которого трудно переоценить.

Последние годы Воробьев прожил вместе со своей давней и хорошей знакомой Марией Григорьевной Браунштейн. Он лично принял участие в устройстве научной карьеры ее сыновей, оба стали видными учеными. Переехала к отцу в Харьков и дочь Ирина с внуком Александром. Смерть Владимира Петровича, знатока всех нюансов строения человеческого организма, иначе как нелепой и не назовешь. В 1937 году он часто чувствовал некоторое недомогание. Сам настоял на операции. 31 октября во время операции, когда Воробьев был под наркозом, врачи удалил ему почку, оказавшуюся единственной.

В Харькове в анатомическом музее находится восковая фигура профессора, организован небольшой музей с его личными вещами и наградами. Прах выдающегося анатома до недавнего времени хранился на кафедре, а сравнительно недавно захоронен на 13 кладбище.

Именем Воробьева названа улица и переулок. Мемориальная доска с его именем украшает фасад медицинского университета.

Гельферих Максимилиан Христианович

(род. в 1828 г. – ум. в 1901 г.)

Крупный предприниматель и благотворитель. Владелец завода по производству сельскохозяйственных машин и орудий (сейчас «Серп и молот»)

О том, что Гельферих – это не просто половина названия одного харьковского предприятия, на котором бастовали рабочие, а фамилия купца, живого человека по имени Максимилиан, жители Первой столицы узнали, по большому счету, совсем недавно. Более того, многие и не узнали вовсе. Не повезло Максимилиану Гельфериху. До революции его деятельность освещалась даже в таком солидном издании, как «История Харькова» Багалея и Миллера, как сплошная благотворительность. После революции советских летописцев интересовали только рабочие его завода и их борьба за экономические и политические права. Владелец предприятия оказывался по другую сторону баррикад, а следовательно, героем отрицательным и вообще абстрактным. В результате, что же мы знаем об этом человеке? Очень немного.

Максимилиан Гельферих родился в городе Рёйтлинген в 1828 году. Городок этот находился на территории королевства Вюртемберг (сейчас земля Баден-Вюртемберг). Отца его звали Христианом, поэтому по приезде в Россию Максимилиан и стал Христиановичем. Что именно вынудило подданного Вюртембергского королевства перебраться в Россию, да еще и в Харьков, неизвестно. Возможно, необходимость поправить свое материальное положение, ибо, по имеющимся данным, в Харьков Гельферих прибыл в 1851 году практически без средств к существованию. В то время в городе уже проживала немногочисленная немецкая община. Первых немцев сюда завез, по всей видимости, Василий Назарович Каразин. Это были ремесленники, которых наняли для обустройства университета. Немцы поселились в нагорной части города, в районе нынешней улицы Пушкинской, которая с тех пор и до конца XIX века носила название Немецкой. За Мироносицким кладбищем (которое находилось на месте нынешнего сквера Победы) появилось и лютеранское кладбище, на нынешней площади Поэзии стояла кирха.

Немцы Харькова отличались, как и везде, большим трудолюбием, умением экономно вести хозяйство, стремлением к образованию. Кроме того, зажиточные, авторитетные выходцы из Германии никогда не чуждались своих соотечественников – сапожников или столяров. Община жила очень дружно, широко была развита взаимопомощь. Возможно, именно это помогло молодому Максимилиану обустроиться на новом месте, и впоследствии он не забывал поддерживать харьковских немцев.

В середине позапрошлого века в России появлялись лишь первые ростки капиталистических отношений. Кое-какие изменения затронули и сельское хозяйство. В Харькове, к примеру, еще с начала XIX века действовало фило-техническое общество, которое должно было помочь помещикам перейти к передовым формам и технологиям ведения хозяйства, помочь с выбором сортов, техники для обработки земли. В 50-х годах самые проницательные представители верхов общества уже видели, что отмена крепостного права становится неизбежной, что это приведет к ускорению развития капиталистических отношений на селе. Все большим спросом пользуются новые сельскохозяйственные орудия, хотя фантастически разбогатеть на этом деле, вероятно, еще нельзя. Максимилиан Христианович решает заняться именно продажей плугов, сеялок и т. п. иностранного производства. Его торговое заведение открылось в 1853 году. Это было довольно скромное агентство немецкой торговой фирмы «Белино Фендрих». Сам Гельферих производством не занимался.

Положение резко изменилось после провозглашения знаменитого Манифеста 1861 года, а точнее, через несколько лет после него – когда помещики и зажиточные крестьяне осознали, что произошло и какие перед ними открываются перспективы. Спрос на технику подскочил в несколько раз. В 1869 году (а это, кстати, и год, когда Харьков стал железнодорожным городом) Максимилиан Христианович открывает уже собственное заведение по продаже сельскохозяйственных машин заграничных фирм, заключая с этими фирмами соответствующие договоры. Так харьковский купец стал, как сейчас принято говорить, эксклюзивным представителем на Слобожанщине таких заграничных контор, как «Клейтон и Шуттльворт» из Англии, «Сакк и Экперт» из Германии, «Джонстон и Гарвейст» из США. В Харькове находился главный склад заведения, а во многих городах Юга России появились его отделения. Доходы Гельфериха быстро росли. Он стал уважаемым человеком, купцом 2-й гильдии. В 1868 году он взял в жены внучку состоятельного владельца галантерейной фирмы «М. Саде» Жозефину.

В 1875 году на Конной площади (сейчас площадь Восстания) Гельферих построил для склада двухэтажное кирпичное помещение, а через три года при складе появилась мастерская по производству кузнечных и слесарных работ. В 1880 году здесь же строятся чугунолитейные мастерские «для справления готовых изделий, получаемых из-за границы». После установки здесь паровой машины строительство было прервано. И не потому, что хозяин испытывал финансовые затруднения. Наоборот, рыночная конъюнктура и возможности Гельфериха позволяли расширить производство. В апреле 1881 года Максимилиан Христианович представил городским властям новый проект, предусматривающий строительство уже не мастерских, а чугунолитейного завода, что включало в себя: сооружение чугунолитейного цеха, вагранки, меднолитейной печи, сушильной камеры и подсобных помещений. Еще через год новый завод уже выпускал готовую продукцию: веялки, культиваторы, сенные прессы и пр. Производство непрерывно расширялось. Если в 1882 году на заводе работало 60 человек, то в 1885 году их было уже 107. В конце 80-х годов торгово-промышленное заведение купца Саде присоединилось к заводу Гельфериха. Так в руках семьи Гельферих-Саде концентрируется производство сельскохозяйственных машин, появляется и знакомое название предприятия, будущего завода «Серп и молот». На базе этого торгово-промышленного заведения в 1895 году родственники и служащие Максимилиана Христиановича создают акционерное предприятие «Товарищество Гельферих-Саде» [17] с уставным капиталом в 1 250 000 рублей, производящее и продающее сельскохозяйственные машины и орудия собственного и заграничного производства: паровые и конные молотилки, плуги, сеялки, жатки, жатки-сноповязалки и т. д. и т. п. Большинство мастеров стали держателями акций, значительную же часть административного персонала составляли немцы и англичане. В 1899 году на заводе работало 436 человек, в год выпускалось продукции более чем на 600 тысяч рублей. «Гельферих-Саде», безусловно, был одним из лидеров металлообрабатывающей промышленности Юга России.

Как один из крупнейших предпринимателей региона, Максимилиан Христианович вошел в состав харьковской биржевой организации. В 1887–1891 годах в качестве ее представителя он входил в состав правительственной комиссии, разработавшей новый закон о таможенных тарифах на импортные товары. Регулярно Гельферих принимал участие и в организации и проведении сельскохозяйственных выставок. Первая такая выставка в России была проведена как раз в Харькове в 1887 году.

Трудно сказать, насколько честным, особенно по отношению к рабочим, хозяином был Максимилиан Христианович Гельферих. Рабочее движение в России только развивалось, не имело таких традиций, как на Западе. Естественно, рабочий день долгое время доходил до 14 часов в сутки, на предприятии работали подростки, фельдшер был один на весь завод, всерьез говорить о мероприятиях, направленных на соблюдение санитарных норм, тоже не приходилось. В то же время, судя по всему, «Гельферих-Саде» вовсе не был худшим в Харькове предприятием в смысле положения на нем трудящихся. В первых забастовках рабочих города в 90-е годы XIX века представители предприятия Гельфериха не участвовали. Зато в знаменитой харьковской маевке 1900 года приняли участие рабочие практически всех крупных заводов, в том числе и «Гельферих-Саде». Волнения продолжались несколько дней, вмешалась полиция. Максимилиан Христианович не остался равнодушен к проблемам рабочих, но решать их пытался по-своему. В том же 1900 году около 120 мастеровых завода за долголетнюю службу на заводе получили от хозяев денежное вознаграждение в 1000 рублей – сумму по тем временам немаленькую. Судя по тому, как резко отзываются об этом мероприятии Гельфериха советские историки завода (мол, подачка оттолкнула от революционного движения ряд квалифицированных рабочих, которые своими речами стали подрывать высокий боевой дух своих неквалифицированных товарищей), эта мера оказалась довольно эффективной. Не меньшей порции желчи удостоилось в советской историографии и «Харьковское общество взаимного вспоможения занимающихся ремесленным трудом». Общество действовало в традиционном умеренном духе тредюнионизма, выдвигало экономические требования и помогало деньгами рабочим. (Незадолго до смерти Максимилиан Христианович учредил вспомогательный фонд для рабочих в размере 50 тысяч рублей. Фонд помогал нетрудоспособным рабочим, вдовам и сиротам.) Почетным членом общества состоял Гельферих. Естественно, члены этой организации также «пагубно влияли на пролетариат Харькова».

Уже после смерти первого директора завода, в 1903 году, «Товарищество Гельферих-Саде» приобрело машиностроительный завод Бельгийского общества по производству мельничных поставов, конных приводов и элеваторов для паровых молотилок [18] . В 1907 году именно в здание этого завода на Корсиковской улице переехал и «Гельферих-Саде». Здесь завод «Серп и молот» находится и до сих пор.

Максимилиан Христианович заслужил благодарность города как один из самых активных и щедрых благотворителей Харькова. Помощь от Гельфериха получали образовательные, медицинские, культурные учреждения. Ниже мы приведем список лишь некоторых благих дел, на которые жертвовал значительные суммы харьковский предприниматель.

Десять тысяч рублей – лечебнице для хирургических больных Общины Красного Креста; шесть тысяч – Обществу попечения о больных детях Харькова и его окрестностей; пять тысяч и пятьдесят соток – Больнице для неизлечимых больных; постройка при Николаевской больнице для бедных [19] дополнительного помещения на пятьдесят мест – для более состоятельных пациентов. Наконец, участок в конце Старомосковской улицы – лечебнице «Женская помощь», целью которой была помощь женщине во время ее болезни или материнства, предоставление беременным, роженицам и больным с гинекологическими проблемами доступного по цене помещения и лечения. При «Женской помощи» также проводилась практическая подготовка женщин-врачей и повивальных бабок. Во главе попечительского совета стоял сам Максимилиан Христианович. В 1901 году Гельферих дополнительно пожертвовал капитал в сто тысяч рублей на устройство этой больницы. Летом она уже начала строиться, и ее основатель, будучи тяжело больным, появлялся на стройке, лично вникал во все дела. Максимилиан Христианович строил эту лечебницу в память о горячо любимой жене, умершей в 1894 году в Сан-Ремо, но похороненной на католическом кладбище в Харькове. Однако больница в результате получила имя самого Максимилиана Гельфериха и носила его до революции. Сейчас здесь находится 2-й роддом. В 2003 году ему вернули имя Гельфериха, а на здании гинекологического отделения роддома была открыта мемориальная доска в память об основателе и спонсоре этой и нескольких других больниц Харькова.

Максимилиан Христианович был одним из самых активных участников всех начинаний евангелическо-лютеранской общины города, которая, по переписи 1897 года, насчитывала 2353 человек. Так, в 1884 году было учреждено Общество для оказания помощи и приискания труда нуждающимся немцам. Одним из основателей его был и Гельферих. По его завещанию Обществу было передано 5 тысяч рублей. Еще тысячу чуть раньше завещал Обществу брат Максимилиана Христиановича – Альберт. (Он тоже жил в Харькове, умер в 1899 году.)

В 1891 году Гельферих определил ежегодное пособие в 1200 рублей немецкой Вознесенской женской гимназии, по завещанию же предпринимателя этой гимназии было передано еще 18 тысяч рублей. Среди других вложений в образование следует назвать учреждение именных премий Гельфериха в Коммерческом училище и Технологическом институте, завещание 20 тысяч рублей Обществу грамотности для постройки школы имени Жозефины Гельферих-Саде. Максимилиан Христианович принимал участие и в культурной жизни города. К примеру, он был среди первого директорского состава основанного в 1871 году в Харькове отделения Русского музыкального общества.

Виднейший харьковский бизнесмен и меценат умер 11 августа 1901 года и был похоронен на лютеранском кладбище (сейчас это часть 2-го городского кладбища). До революции его имя носила нынешняя улица Ольминского, а называлась она Максимилиановской, поскольку на ней находился дом, где жила семья Гельферих.

Гиршман Леонард Леопольдович

(род. в 1839 г. – ум. в 1921 г.)

Знаменитый окулист и филантроп.

«Спешите делать добро», – эти слова принадлежат знаменитому русскому врачу Федору Гаазу, бескорыстно служившему людям, помогавшему бедным и обездоленным. Адвокат Кони написал очерк о бесконечно добром докторе, а третье издание очерка он посвятил человеку, который, по его мнению, совершенно независимо от Гааза руководствовался теми же принципами. Для харьковского окулиста Леонарда Гиршмана клятва Гиппократа была не просто формальностью, а истинным жизненным кредо.

Леонард Леопольдович Гиршман родился в латвийском городе Тукумс 13 (25) марта 1839 года. В конце 40-х годов его семья переехала в Харьков, где Леонард окончил 1-ю гимназию с золотой медалью и поступил на медицинский факультет Харьковского университета (факультет выделился в отдельный институт значительно позже). Здесь Леонард Леопольдович также проявил незаурядные способности. Университет Гиршман окончил в 1860 году, после чего счел необходимым продолжить обучение за границей. Более всего молодого врача интересовала офтальмология. «Не увлечься офтальмологией, – писал Гиршман, – в то время было невозможно. Из маленького, запущенного отдела хирургии она развилась в самостоятельную науку, ставшую на высоту точных наук». За границей Леонард Леопольдович стажировался у известных европейских светил глазной медицины; работал в лабораториях Дюбуа-Раймона, Гельмгольца, Грефе, Иегера, Кнаппа, Пагенштехера; в Вене, Париже, Гейдельберге, Берлине. Статьи Гиршмана создали ему уже тогда определенное имя, и он получил приглашение на работу в Америке, но решил вернуться в Россию. В 1868 г. он защитил здесь докторскую диссертацию по материалам, собранным за границей, – «Материалы для физиологии цветоощущения». Гиршмана охотно берут в Харьковский университет преподавателем офтальмологии. В 1884 году он становится профессором. Леонард Леопольдович много работает над развитием теории офтальмологии: пишет статьи о цветоощущении, эмбриологии сосудов сетчатки, лечении трахомы. В 1895 году на факультете организуется специально «под Гиршмана» кафедра глазных болезней.

Но гораздо более, нежели теория, Гиршмана интересовала практика. Он «спешит делать добро». По его инициативе при университете открывается глазная клиника, принимающая сотни и тысячи пациентов не только из Харькова. Через некоторое время Гиршмана уже открыто называют «первым окулистом Юга России». Леонард Леопольдович не ограничивается практикой в глазной клинике. В 1887 году по его же инициативе открывается училище для слепых детей.

До поры до времени Гиршман легко осуществляет большинство своих проектов. Врачебный талант, авторитет в разных слоях общества (Леонард Леопольдович не отказывал в лечении и самым бедным), имя в мировой науке – все это уже было у окулиста. Но немаловажно и то, что в материальном отношении у Леонарда Леопольдовича с детства не было особых проблем. По приезде в Харьков после заграничной стажировки он женился на совсем юной княгине Юлии Александровне Кудашевой (Леонард был старше супруги на 12 лет). Княжеский титул, а затем и профессорское звание, открыли перед Гиршманами двери самых разных кабинетов и домов. У четы родился в 1868 году сын Николай, в 1882 году – Александр. Интересно, что, если сам Гиршман придерживался лютеранской веры, то его дети вместе с матерью были прихожанами православной Крестовоздвиженской церкви в Харькове. Александр впоследствии женился на графине Марии Капнист.

В 1895 году город торжественно отмечал 35-летие деятельности почтенного окулиста. Студенты устроили факельное шествие, в торжествах приняло участие около 200 тысяч человек! Домой врача несли на руках. Вот что написали благодарные ученики в «Адресе» по поводу юбилея Гиршмана:

«Учитель, научи же и нас трудной науке среди людей остаться человеком, научи нас в больном видеть своего брата без различия религии и общественного положения, научи нас любить правду, пред ней одной преклоняться. Отдаваясь всей душой мгновенным порывом к добру, мы часто быстро падаем духом. Научи же нас, где черпать ту силу, чтобы до преклонных лет сохранить чистоту и свежесть идеалов, чтобы жизнь, пригибая наше тело к земле, не сгибала, не старила нашего духа. Учи же нас еще многие и многие годы, дорогой учитель, отдавать свои силы и помыслы служению больному брату, не извлекать корысти из несчастья ближнего, не делать ремесла из священного призвания нашего».

В 1905 году в стране происходит революция. Студенты Харьковского университета не остаются в стороне, организуют выступление, в связи с которым некоторые из них отчисляются из университета. Леонард Гиршман в то время был председателем дисциплинарного суда. Исключение студентов было проведено без его ведома, с чем он никак не мог согласиться. Офтальмолог подает в отставку и лишается, таким образом, клинической базы. Гиршман был обижен на действия властей, собирался покинуть город. Но народу нужна была глазная клиника, городское руководство решило спасти выдающегося врача для Харькова. В 1908 году Харьковская городская дума ставит вопрос об открытии новой больницы, объявляется сбор пожертвований. В 1908 году Гиршману выделяют для клиники здание на 10 коек на Москалевке, оснащение и инструментарий были более чем скромными, но к популярному доктору шли и шли больные. Еще бы! Ведь гениальный врач, например, извлекал катаракту за одну-две минуты!

Через три года, в 1912 году, строят специальное здание в Нагорном районе. Уже тогда, при жизни доктора, больницу назвали именем Гиршмана.

В новой клинике начался последний, но не менее напряженный, чем до этого, этап деятельности знаменитого окулиста. Трудолюбие и бескорыстность Гиршмана были известны всему Харькову. Рабочий день Леонарда Леопольдовича начинался рано утром в клинике с лекций и занятий со студентами, затем следовал амбулаторный прием, операции и обход стационарных больных – так до 3?4 часов дня. Запись на прием велась с 9 до 11 дня, но экстренные больные принимались в любое время. Гиршман никому не отказывал, он работал в клинике до последнего пациента: «Нет последнего часа работы, есть последний больной», – говорил ученикам и коллегам Леонард Леопольдович.

Однако приемом в клинике дело не ограничивалось. Пациенты ждали Гиршмана дома. И здесь он консультировал, осматривал, не ложился спать до полуночи и до часу ночи. Часто он не брал платы с неимущих больных, более того, сам ссужал деньгами. Люди просили у него советов не только по поводу глазных болезней, но и рассказывали ему о своих бытовых проблемах, просили помочь с устройством в университет, похлопотать за арестованных. К Леонарду Леопольдовичу ехали не только со всех концов Российской империи, но и из Италии, Индии, Персии. За свою жизнь харьковский окулист лично принял около миллиона человек. (Любопытно, что среди них была и знаменитая террористка Каплан, покушавшаяся на Ленина. С глазами у нее было очень плохо.)

Гиршман разработал свою методику работы с пациентом. Назначая лечение, он старался учитывать общую конституцию человека (рост, строение лица, даже походку), его состояние здоровья, расположенность к болезням, не связанным, казалось бы, с глазами. Слепых доктор учил делать массаж, давая им тем самым возможность заработать на хлеб. Вообще, Леонарда Леопольдовича очень волновала социальная сторона медицины. В 1900 году он опубликовал работу «Трахома – народная болезнь», в которой говорил о глазном недуге как о социальном бедствии, необходимости комплексно бороться с болезнями для оздоровления общества не только в буквальном смысле. Отвечая на похвалу в свой адрес, Гиршман как-то заметил: «Единственная моя заслуга в том, что я приучил наш народ лечиться у врачей».

Послереволюционная биография Гиршмана напоминает булгаковскую историю о профессоре Преображенском. Престарелого врача, потомственного дворянина и действительного статского советника не тронули. Более того, по настоянию министра просвещения чекисты отказались от мысли забрать просторный дом Гиршмана. (Кстати, сравнительно недавно в этом доме произошел пожар, и жильцы его покинули.) советская власть назначила Леонарду Леопольдовичу именную пенсию. 21 января 1921 года девяностодвухлетний окулист скончался. Советские газеты поместили некрологи, в которых, в частности, отмечалось, что Гиршман был человек, «никого не обидевший и никогда не солгавший».

Дело Леонарда Леопольдовича продолжали его ученики, ведь он создал целую школу офтальмологии. (Кстати, одним из его учеников был Павел Барабашов – отец выдающегося астронома, также героя этой книги.) Потомки знаменитого харьковчанина живут в Париже.

Его внук – довольно известный в научных кругах археолог, академик. Правнучка Гиршмана в 1991 году посетила Харьков.

В Харькове именем Гиршмана названа улица, глазная больница и НИИ глазных болезней.

Антон Павлович Чехов написал о Гиршмане: «Святой человек». Действительно, для того чтобы стать святым, не обязательно быть мучеником. Достаточно посвятить свою жизнь людям. Не каждому это по плечу.

Гмыря Борис Романович

(род. в 1903 г. – ум. в 1969 г.)

Лучший бас Украины.

Всемирно известный певец.

Народный артист СССР.

В 2003 году исполнилось бы сто лет выдающемуся украинскому певцу, басу-кантанте Борису Романовичу Гмыре. Люди, которые занимаются сохранением и пропагандой творческого наследия Гмыри, были недовольны недостаточным, по их мнению, интересом властей к юбилею. Когда они спросили об этом дирижера симфонического оркестра Санкт-Петербургской филармонии Давида Бухина (живущего сейчас в Нью-Йорке), тот неожиданно быстро и взволнованно ответил: «Убеждать Киев, что бездействие в таком значимом деле, как празднование юбилея Гмыри на государственном уровне, является национальным позором, не стоит, потому что Гмыря является самой национальной идеей, такой необходимой сейчас независимой, но страждущей Украине?». То же могли сказать профессиональные классические музыканты многих стран мира, потому что Бориса Гмырю хорошо знают и там. Еще в 1962 году он был включен в Международную энциклопедию «Who is who?». Через тридцать лет певец попал в список самых известных украинцев за тысячелетнюю историю страны. Харьковчане же могут считать Бориса Романовича своим знаменитым земляком.

Борис Романович родился 23 июля (5 августа) 1903 года в городе Лебедине, ныне Сумской области, а тогда Харьковской губернии. Отец Роман Константинович Гмыря по специальности был рабочим-каменщиком, работал на кирпичном заводе. Семья сильно нуждалась, Гмыря рассказывал, что небольшой кусок хлеба приходилось резать ниткой. Уже в 11 лет Борис Романович вынужден был пойти на работу по найму. К этому моменту в его «активе» было лишь начальное образование в церковно-приходской школе. Гмыря перепробовал массу профессий. Поначалу был курьером в суде, в 16 лет попал в Севастополь, где работал грузчиком, матросом, кочегаром. Успел будущий оперный артист побывать и секретарем общества «Долой неграмотность». В Харьков Борис Романович перебрался для того, чтобы получить высшее образование, – благо советская власть открыла двери вузов для выходцев из низших сословий. Вот только не каждый начнет усиленно учиться в возрасте 23 лет. Гмыря совмещал дневную работу с вечерними занятиями на рабфаке. Так продолжалось четыре года, после чего он, наконец, поступил в Харьковский инженерно-строительный институт.

Перед прилежным, трудолюбивым молодым человеком открывалась традиционная перспектива, инженерная карьера. Но было у Бориса Романовича еще одно увлечение, к которому он, впрочем, долго именно как к увлечению и относился. От матери Гмыря унаследовал музыкальность, любил петь, обладал красивым низким голосом с теплым, бархатным тембром – басом-кантанте. Он включился в студенческую самодеятельность: был и солистом, и запевалой, даже руководителем хора. А на третьем курсе ему пришла в голову мысль показаться специалисту. Так Бориса Романовича впервые увидел профессор Харьковской консерватории П. Голубев. Талантом великовозрастного студента-строителя профессор был поражен. «Материал профессиональный, – сказал он, – пению нужно учиться, но строительный институт надо окончить, чтобы специальность была». Для того чтобы получить разрешение на учебу сразу в двух вузах, обратились к самому наркому Скрыпнику (вот они – преимущества столичного положения города), и тот, якобы улыбаясь, спросил: «Вы что же, хотите сначала строить концертные залы, а потом в них петь?» Но разрешение дал.

Так началась инженерно-музыкальная жизнь. Кроме того, Гмыря на велосипеде через полгорода (жил Борис в районе Шатиловки) по вечерам ездил к Голубеву на квартиру, на дополнительные занятия вокалом. И не только вокалом. Жена Голубева вспоминала, что молодого лебединца не только избавляли от характерного акцента, но и учили правильно держаться в обществе, одеваться, вести себя за столом. «Гмыря впитывал все, как губка», – говорила Голубева.

В 1933 году Роман Константинович умер, но мать Борису удалось поддержать. Смерть отца была не единственным изменением в личной жизни Гмыри. В Харькове он познакомился и женился на Анне Ивановне – тогда студентке педагогического института.

В 1935 году Борис Романович с отличием окончил инженерностроительный институт, был выдвинут на научно-исследовательскую работу, но долго ею не занимался. Музыка стала главной и единственной профессией Гмыри. В консерватории Борис Романович быстро выделился среди своих однокурсников как талантливейший певец и один из самых серьезных студентов. В 1936 году, студентом третьего курса консерватории, он неожиданно для себя получил приглашение на работу в Харьковский оперный театр. И не просто на работу, а солистом. Два года Борис Романович пел небольшие партии, но наряду с ними ему стали поручать и первые роли: Томского в «Пиковой даме», Галицкого в «Князе Игоре», Вакулинчука из «Броненосца? Потемкина?», Половцева в «Поднятой целине».

Настоящая известность к Борису Романовичу пришла в 1939 году. В январе Гмыря принял участие во Всесоюзном конкурсе вокалистов в Москве, где ему была присуждена вторая премия и звание лауреата. В том же году осенью певец окончил с отличием Харьковскую консерваторию по классам П. Голубева (пение) и С. Масловской (сценическое мастерство). В «выпускной» опере консерватории Гмыря спел партию Бориса Годунова, которую традиционно исполняли не выпускники, а опытные певцы. Для Бориса Романовича было сделано исключение. Говорят, он замучил художественную руководительницу просьбами достать книги не только о самой партии в этой опере Мусоргского, но и о личности самого Годунова, об отношении к его фигуре Пушкина и т. д. Это серьезное отношение в работе над ролью отличало певца и впоследствии, все энциклопедии отмечают, что Гмыря достигал полного слияния музыкального и драматического начала в своих партиях. В недавно показанном по телевидению документальном фильме о знаменитом басе директор Пушкинского музея в Михайловском рассказывал интересные вещи о том, как готовящийся к очередному исполнению партии Годунова уже маститый певец Гмыря приезжал в музей, ходил по комнатам, просил разрешения спеть на крыльце, в комнате, посмотреть на рукописи поэмы. Все для того, чтобы лучше понять замысел великого поэта, атмосферу, в которой он писал!

Сразу по окончании консерватории Гмырю пригласили в Киевскую оперу. Он согласился – ведь столица-то уже находилась именно в Киеве, там открывались большие возможности для карьерного роста. Впрочем, в Киевском оперном театре все складывалось далеко не просто. Дело в том, что у Бориса Романовича был потрясающе широкий диапазон. Он в состоянии исполнять и партии баса, и баритона, и даже тенора! Некоторое время в «Тарасе Бульбе» Гмыря пел и партию Тараса (бас) и партию Андрея (тенор). Правда, злоупотреблять этими способностями не стоит, чтобы не потерять силу и красоту голоса. Но Гмыре стали регулярно давать и баритональные и тенорные партии. Однажды он даже написал специальное заявление на имя директора: «Прошу не загружать меня теноровыми партиями, поскольку это ведет к деградации голоса». В конце концов эксперименты прекратились. Вообще, все, кто имел дело с Борисом Романовичем, вспоминают, что его отношение к голосовым связкам было более чем трепетным. Одна из его младших коллег рассказывает, что однажды шла по улице в веселой компании и встретила Гмырю. Вечером корифей позвонил ей домой и отчитал: «Как Вы себя ведете. Вы шли по улице в распахнутом пальто и смеялись. Я уж не говорю, что на улице лучше вообще рот не открывать, но еще и смеяться!!!» По десять часов в день Гмыря проводил у рояля, курить бросил в молодости. Он говорил, что успехом обязан на 10 процентов таланту, а на 90 – труду. Кроме музыки, его увлекал еще ряд вещей – автомобили, охота (правда, рассказывают, что ружье свое он так ни разу и не разрядил – ходил, смотрел). Находясь на гастролях, Борис Романович в свободное время обязательно посещал музеи. К деньгам относился спокойно, к моменту его смерти на книжке знаменитого баса было 434 рубля.

Судьбу певца в значительной мере определили события Великой Отечественной войны. Когда она началась, Борис Гмыря с женой находился в Крыму. Они выехали не в Киев, а в Харьков, но не успели на поезд, с которым отбывали местные артисты. К несчастью, певец в это время заболел, и его супруга больше времени посвящала уходу за прикованным к постели мужем, чем поисками возможности покинуть город. В результате, когда состояние здоровья Бориса Романовича улучшилось, немцы уже заняли Харьков. В сезон 1941/42 года Гмыря выступал в местном театре, пел партии Сусанина, Тараса Бульбы, Коллена в «Богеме», Рокко в бетховенском «Фиделио». Немцы относились к большому певцу с уважением. Дальше начинаются легенды. Говорят, что певца возили в Германию, где он выступал специально для Гитлера. Но этото, скорее всего, неправда. Еще говорят, что лично Кох дал приказ забрать певца при отступлении живым или мертвым. Борис Романович действительно оставил город вместе с немцами, когда летом 1943 года Харьков брали советские войска. Не исключено, что певец справедливо опасался, что Советы не простят ему «сотрудничества с нацистами». (Если уж анкеты сотен тысяч обычных людей были навсегда испорчены отметкой о «пребывании на оккупированной территории», то что говорить о заметных фигурах типа Гмыри!) Но в результате Борис Романович не покинул пределов Украины. По одним данным, он сбежал из обоза под Полтавой с молчаливого согласия местного немецкого гарнизонного руководства. По другим, что просто находился в обозе, отбитом советскими частями. Судьба Бориса Гмыри могла сложиться трагически, но спасло имя. Творчество Гмыри знали и любили Хрущев и Сталин. Первый выпросил разрешения у второго, и Гмырю определили опять в Киевский оперный театр. За границу с тех пор его выпускали не дальше соцлагеря [20] . Немало было обвинений и со стороны коллег по работе – постоянные доносы, заявления о «нежелании петь с изменником» и т. д. Никита Сергеевич писал об этом: «Я знал, откуда это исходит; тут был и патриотизм, но была и конкуренция? Копаться сейчас в этом, отыскивая виновных и наказывая всех тех, кто оставался при немцах, надо с умом».

На оперной сцене Борис Романович исполнил все главные басовые партии – Мефистофеля, Сусанина, Годунова, Мельника из «Русалки» Даргомыжского. Прекрасно исполнял он роль Тараса Бульбы. Был и ряд партий в современных операх – Кривонос в «Богдане Хмельницком» Данькевича, Валько в «Молодой гвардии» Мейтуса. Любимым своим композитором Борис Гмыря называл Мусоргского, а последнюю оперную партию – Сальери – исполнил в концертной постановке оперы Римского-Корсакова «Моцарт и Сальери» в 1962 году. Кстати, в этой постановке Гмыря выступил и в качестве режиссера.

К этому моменту певец уже оставил оперный театр. Отношения там оставались крайне напряженными. Последней каплей стала история с оперой «Князь Игорь». Однажды Гмыря пришел домой и сказал жене: «Знаешь, наконец мне удался Галицкий. Я нашел правильную трактовку». Но на следующий день в Опере уже висел выговор певцу за произвол на сцене. Его обвинили в том, что такая трактовка образа способствует растлению молодежи. (Это-то партия Галицкого в «Князе Игоре» в исполнении лучшего украинского классического баса Гмыри на сцене Киевского оперного театра «способствует»! Сейчас это кажется даже смешным.) Борис Романович пришел домой, написал заявление об уходе и отнес его в театр, а накануне сказал: «То, что мне ставят в заслугу все дирижеры мира, – мою музыкальность, здесь мне вменили в вину. Я не могу оставаться в театре!» Произошло это в 1953 году. За два года до этого, во время декады украинского искусства в Москве, Гмыре присвоили звание народного артиста СССР. (Рассказывают, что Сталин лично на поданном ему на подпись указе зачеркнул «УССР», написав «СССР». Еще пишут, что на даче у «вождя народов» хранились пластинки с записями Гмыри, многие из которых были помечены жирными плюсами.) В 1952 году Борис Романович был отмечен Государственной премией.

Оставив театральную сцену, Гмыря продолжил гастроли и выступления в качестве камерного певца. Камерные записи составляют значительную часть всего наследия Бориса Романовича. Особенно же стоит отметить исполнение многочисленных украинских песен, среди которых и богатая «Шевченкиана». В концертном репертуаре певца было много романсов украинских композиторов – Лысенко, Степового, Стеценко, Косенко. Целые программы народных песен были подготовлены и исполнены артистом совместно с Государственной капеллой бандуристов и Государственной хоровой капеллой Украины «Думка». Певец часто был первым исполнителем сочинений советских композиторов. Среди таких премьер – вокальный цикл Д. Шостаковича «Пять романсов на стихи Е. Долматовского», написанный в 1954 году специально для Гмыри. (Говорят, Дмитрий Дмитриевич расплакался при первом репетиционном исполнении украинским певцом одного из романсов.) Всего вокальное наследие Гмыри состоит из 75 оперных арий, 545 камерных произведений (150 украинских народных песен, 290 украинских, русских и западно-европейских романсов и проч.), многих вокальных циклов.

Вторую, послевоенную часть своей жизни Борис Гмыря почти всю прожил со своей второй женой – Верой Августовной, биологом по специальности. Познакомились они на Кавказе, куда певец привез свою первую, безнадежно больную супругу. Именно Анна Ивановна в личной беседе попросила Веру Августовну стать женой Гмыри. «Лучшей ему не найти!» – заявила мужественная женщина. Борис Романович относился к Вере с большой нежностью, писал трогательные письма из частых отлучек, на киевских концертах всегда искал ее глазами. Как-то жена спросила его, не жалеет ли он, что у них нет детей. «Наши дети – это мои песни!» – ответил ей Гмыря.

Борис Романович умер, не дожив до очередного дня рождения всего четыре дня. Обширный инфаркт случился 1 августа 1969 года. Его похоронили на Байковом кладбище. В последний путь певца провожала капелла бандуристов песней «Чуєш, брате мiй». Вера Августовна смогла сохранить множество ценнейших записей покойного мужа. Квартира певца была превращена в музей. В 2003 году его голос снова зазвучал по радио и с экранов телевизоров, была выпущена юбилейная монета, посвященная певцу. Фонд Гмыри, которым руководит энергичная Анна Принц, издал шесть компакт-дисков с теми самыми сохраненными записями [21] . В Киеве одна из улиц получила имя Бориса Романовича. Просьба об аналогичном переименовании улицы Ленина или Красных летчиков подавалась и в городской совет Харькова. Чем это закончилось, автору неизвестно.

Гризодубова Валентина Степановна

(род. в 1910 (или в 1909) г. – ум. в 1993 г.)

Прославленная советская летчица, руководила рекордным беспосадочным перелетом Москва – Дальний Восток.

Все мы сейчас отлично подкованы по части критического отношения к официальной советской истории – той, что многие учили в школе и вузах. Мы знаем истинную человеческую цену революции и Гражданской войне; вряд ли кто-то всерьез может говорить о многочисленных врагах народа в 30-е годы, об успехах советского сельского хозяйства или о свободе коммунистической печати. Да и к разговорам о дешевизне и комфорте в более спокойные – застойные времена многие справедливо относятся с изрядной долей скепсиса. И в одном ряду символов эпохи вместе с вождями и их свитой, председателями, секретарями и наркомами оказались ударники, герои войны, обладатели мировых рекордов. Не стоит сомневаться в том, что многие из этих рекордов – не более чем легенды. Все было не совсем так или совсем не так – и условия создавали для героев соответствующие, и на аварии и неполадки глаза закрывали, и кто-то со своим достижением был «задвинут» и «забыт», чтобы «не путать» советский народ. (Говоря словами харьковских писателей Олди, «герой должен быть один» – в шахте, у станка, на небе, в поле.) Только вот ведь какая штука – многие действительно «совершали» – и летали, и бросались грудью на амбразуру, и возводили в немыслимые сроки огромные заводы, и дрейфовали на льдинах. Не ради Сталина, Молотова, Постышева… Ради себя, ради соотечественников, ради Родины. А Родина – она одна, все остальное многообразие – прилагательные.

Стаханов, Ангелина, Чкалов – советский пантеон 30-х годов. И в нем на видном месте харьковчанка Валентина Степановна Гризодубова, выдающаяся летчица, первая женщина Герой Советского Союза, командир знаменитого экипажа, совершившего на тяжелом самолете рекордный беспосадочный перелет. Гризодубова? Осипенко? Раскова – еще сравнительно недавно эта триада в голове советского человека сидела крепче, чем сейчас Джонсон энд Джонсон. Валентина Степановна не жила после легендарного перелета лишь этим своим подвигом до самой смерти. Гризодубова была одной из самых активных фигур в отечественной авиации, совершила еще немало героических поступков, руководила масштабными проектами. Может быть, поэтому к ней никак нельзя применить столь излюбленный сентиментальными публицистами штамп, как забвение.

Валентина родилась в Харькове… Стоп. Да не знает никто толком, когда она родилась! Во многих справочниках указана дата 31 января 1910 года (по новому стилю). Но сравнительно недавно директор Харьковского музея-квартиры им. Гризодубовых в архиве открыл, возможно, истинную дату появления на свет Валентины Степановны – 27 апреля (по старому стилю) 1909 года. Будем, пожалуй, верить тому, кто специально занимается сохранением памяти семьи Гризодубовых.

Семья, надо сказать, была исключительно примечательная. Да настолько, что отец Валентины Степановны и сам вполне заслуживает отдельного повествования в этой книге. Степан Васильевич Гризодубов, по образованию и месту службы к моменту рождения дочери – инженер-железнодорожник, по праву считается одним из первых российских (и уж точно – первым харьковским) авиаторов. Не имея никаких специальных документов и подготовки, Степан Васильевич увлекся конструированием летательных аппаратов. Раздобыв где-то пленку с записью знаменитого полета самолета братьев Райт, Гризодубов воспроизвел, как мог, конструкцию, сам же занялся изготовлением всех деталей, включая специальный мотор. Он изготовил несколько самолетов, используя для каждой новой модели какие-то детали и узлы от предыдущих. На одной из машин, особенно удачной, харьковский авиатор совершил много полетов, а в один из них взял и двухлетнюю дочь. Фотография летчика с девочкой, прикрепленной к нему ремнями, обошла все российские газеты. Взлет состоялся с Харьковского ипподрома. Большую же часть своих аппаратов Гризодубов конструировал на даче в Липовой Роще. Особенно Гризодубова увлекал планеризм. В этом деле он был признанным авторитетом. Вообще, Степан Васильевич был изобретателем от Бога – он разрабатывал оборудование для шахт, сам собрал аэросани, занимался сельскохозяйственной техникой и очень серьезно – фотографией.

Но авиация была главной любовью талантливого инженера. Десятки харьковских мальчишек перебывали в подвале квартиры Гризодубовых на улице Мироносицкой, где пахло бензином, на стенах висели пропеллеры, лежали детали. Любила там бывать и Валя.

Жена Степана Васильевича Надежда Андреевна зарабатывала на жизнь, работая швеей-модисткой. Вероятно, женщиной она была терпеливой и волевой. (Представьте себе, что значит жить с таким «сумасшедшим» человеком, как Степан Васильевич Гризодубов.) Она очень любила музыку, хорошо пела. Надежда Андреевна мечтала о том, что ее дочь будет причастна к высокому искусству. Валентина начала рано заниматься музыкой, окончила музыкальную школу по классу рояля, поступила в консерваторию. Главная советская летчица потом поражала публику своим виртуозным владением инструментом, даже давала частные уроки. Вот только тяга к небу все-таки победила в ней любовь к музыке. Поэтому одновременно с консерваторией она поступает в Харьковский технологический институт.

Конечно, еще до поступления Валя Гризодубова уже очень много знала о самолетах, планерах, летном искусстве. Дочь всячески помогала отцу. Тем более, что после революции и Гражданской войны советская власть стала уделять особое внимание развитию авиации, а Степан Васильевич оказался руководителем местного аэроклуба. Когда Валентине было 14 лет, она вместе с отцом и его учениками поехала в Коктебель на планерный слет. (Среди его участников был и Сергей Королев. Валентина Степановна вспоминает, что тот дернул ее за косу, за что тут же получил по голове – и больно, рука у молодой красивой летчицы уже тогда была тяжелой, недаром девочка некоторое время занималась боксом?) Там Гризодубова совершила самостоятельный полет на планере, после чего твердо заявила, что и дальше хочет летать.

В 1928 году в Харькове открыли летную школу гражданских пилотов Осоавиахима. В первом же наборе была и дочь Степана Васильевича. За три месяца она окончила эту школу со званием пилота. А вот в поступлении в Пензенскую школу летчиков-инструкторов ей отказали – не хотели видеть в качестве инструктора женщину. Пришлось жаловаться, ходить по инстанциям – это умение Гризодубовой очень пригодилось в будущем. Валентина Степановна дошла до Орджоникидзе, личное вмешательство которого открыло перед молодой летчицей двери Пензенской школы. После ее окончания Гризодубова работала инструктором в Туле. Валентина Степановна лично подготовила 86 летчиков, в том числе первого дважды Героя Советского Союза за время Великой Отечественной войны Бориса Сафонова. Мужчины-курсанты быстро забывали о том, что ими занимается женщина. Гризодубова демонстрировала зрелое владение летным искусством, мужество, а не женственность в полете. Например, не раз выбиралась из кабины летящего самолета и стояла на его крыле, доказывая надежность машины.

В 1934 году Гризодубова была зачислена в штат агитэскадрильи им. М. Горького. Здесь она летала на самолете «Орденоносная? Работница?» (деньги на самолет собирали читательницы главного советского журнала для женщин). Голубой самолет Гризодубовой побывал в агитполетах над самыми отдаленными, глухими уголками Союза. Машина Валентины и ее напарницы – Екатерины Слобоженко всегда содержалась в полном порядке. А женщины-летчицы подбирали летные костюмы под цвет самолета: для белого – белый, для голубого – голубой.

С 1936 года Валентина Степановна уже находилась в рядах Красной Армии. В это время Гризодубова начинает бить рекорды – мода тогда была такая. До своего знаменитого перелета на Дальний Восток, о котором пойдет речь дальше, Валентина Степановна поставила пять мировых рекордах на легкомоторных самолетах конструкции Яковлева. Это были рекорды скорости, высоты и дальности полета. В 1937 году Гризодубова была избрана депутатом Верховного Совета СССР первого созыва, в ее копилке уже были государственные награды: за работу в агитэскадрилье в 1936-м ей был вручен орден Трудового Красного Знамени; за выдающиеся достижения в освоении авиационной техники и установление мировых рекордов В. С. Гризодубова в конце 1937 года была награждена орденом Красной Звезды.

Наконец пришел 1938 год. Перед Гризодубовой была поставлена новая задача – побить рекорд дальности полета на тяжелом самолете. В то время он принадлежал француженке Дюперон – 4360 км. Известный летчик Михаил Громов рассказывает, что, когда его вызвали и спросили, может ли Гризодубова справиться с поставленным заданием, он ответил: «Если кто и может, то она». Началась подготовка к полету. Валентина Степановна сама подыскивала своих спутниц. Одной из них сразу стала талантливый штурман Марина Раскова. С ней Гризодубова уже успела совершить один подвиг – перелет по маршруту Москва? Актюбинск. Раскова же, в свою очередь, летала и без Валентины, участвовала в сверхдальнем перелете Севастополь? Архангельск. В последнем перелете командиром экипажа была Полина Денисовна Осипенко. Она родилась в 1907 году в селе Новоспасском на Днепропетровщине в бедной крестьянской семье. Была в ней девятым ребенком. Работала нянькой, батрачила у помещика, плела лапти… После революции смогла поступить на животноводческие курсы, стала работать птичницей в колхозе. «Нам говорили, – вспоминала она впоследствии, – что курица не летает, потому что она не птица». Но однажды возле села совершил вынужденную посадку самолет. Полину поразило, что в экипаже была женщина. Этот эпизод изменил все ее представления. Полина поехала в Качинск, поступила там в летную школу. В газетах стало появляться ее имя как мастера высотных полетов. 2 июня 1938 года мир облетело известие о беспосадочном полете Полины Осипенко, Веры Ломако и Марины Расковой от Черного к Белому морю.

Гризодубова сомневалась, что столь прославленная летчица согласится лететь вторым пилотом, но Осипенко ответила на «пригласительную» телеграмму немедленным согласием.

Тренировались будущие рекордсменки на Ходынском поле. Не все складывалось гладко. Многие не хотели допустить к подвигу женщин, среди которых была строптивая, а потому имевшая немало недоброжелателей Гризодубова. Так, однажды для тренировочного полета женщинам дали самолет ТБ-3, который был совершенно незнаком никому из членов экипажа. Но Валентина Степановна смело вошла в кабину самолета. Ее муж – летчик Виктор Александрович Соколов – незаметно пробрался в самолет и при посадке отодвинул от пульта руку оторопевшей от неожиданности супруги.

В конце концов был назначен день полета. Экипаж под командованием Гризодубовой должен был совершить беспосадочный перелет Москва? Дальний Восток на двухмоторном бомбардировщике дальнего действия (ДБ-2) АНТ-37 «Родина» конструкции П. Сухого, работавшего в то время в КБ Туполева. Без нагрузки его дальность полета могла быть примерно 7 тысяч километров. Полетный вес машины свыше 10 тонн, половина из него приходилась на горючее, залитое в крыльевые баки. Экипаж знал, что запасные аэродромы будут предоставлены им только после преодоления отметки «четыре тысячи километров».

В 8 часов 12 минут 24 сентября 1938 года «Родина» взлетела со Щелковского аэродрома. Уже очень скоро летчицы поняли, что речь идет не только о рекорде, речь шла об их жизни. Через 150 километров после взлета самолет вошел в облачность, на подходе к Новосибирску у машины началось обледенение. Гризодубова подняла самолет вверх, на высоте в 6 с половиной тысяч метров началась болтанка, и командир повела машину еще выше – на высоту 7450 метров. Женщины работали при лютом морозе в кислородных масках. За Красноярском перестала работать радиостанция «Родины», карты же Расковой уже вытянуло в люк. Далее лететь приходилось практически «на ощупь». По графику полета над Байкалом следовало изменить курс, чтобы выйти к Транссибирской магистрали. Но, не видя местности и не слыша радиомаяков, был риск невольно пересечь китайскую границу, и Гризодубова приказала двигаться вопреки плану только вперед, магнитный курс 90 – прямо к Тихому океану. Самолет вынырнул из облаков лишь над Охотским морем в районе Шантарских островов. После этого повернули на юг, курс – 270, к ближайшему аэродрому в Комсомольске-на-Амуре. В 10 часов утра 25 сентября внизу показались озера реки Амгунь. Горючего оставалось на полчаса полета. Валентина Степановна поняла, что придется садиться в аварийном режиме. При вынужденной посадке без шасси особому риску подвергалась передняя застекленная кабина машины, поэтому командир приказала Марине Расковой (она-то и находилась в этой части кабины) прыгать с парашютом. Так штурман оказалась одна посреди тайги. «Родина» тем временем совершила блестящую посадку прямо на лед небольшого болотца. При этом лишь немного погнулись лопасти винтов. Рекордный перелет продолжался 26 часов 29 минут. Самолет преодолел по прямой 5908 километров.

Страна начала поиски героев. Для этого были мобилизованы 50 самолетов, сотни пеших отрядов. Не обошлось без трагедии. Два поисковых самолета столкнулись в воздухе, погибли в тайге 16 поисковиков. Но все-таки летчиц нашли – это произошло 3 октября в 1 час 30 минут по местному времени. Гризодубову и Осипенко увидели члены экипажа биплана-разведчика Р-5 во главе с М. Сахаровым. В Москву ушло сообщение: «Самолет «Родина» находится в 14 км северо-восточнее Дуки, в 5 км от реки Амгунь». Наутро летчики сбросили на парашютах резиновые сапоги, термосы с горячим какао, шоколад, помидоры и карту района. Еще через сутки на парашютах спрыгнули спортивные комиссары, отвечающие за сохранность барографов – приборов, зафиксировавших беспосадочность полета, а также военврач. К вечеру проводник эвенк Максимов привел поисковый отряд.

Заработала походная радиостанция. Только 5 октября подошла к самолету Марина Раскова. Девять суток она шла по тайге – чем не сюжет для Джека Лондона или Бориса Полевого! Отряд добрался до находившегося относительно недалеко поселка Керби, затем до Комсомольска-на-Амуре и до Хабаровска. В Москву летчицы отправились поездом. Естественно, на всем пути следования в столицу на станциях их встречали толпы людей с цветами и музыкой. «Родину» же увел из тайги зимой Виктор Соколов. Машина находилась на удивление в приличном состоянии.

Валентина Гризодубова, как и ее спутницы, была награждена Звездой Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина. Ее слава, наверное, не уступала славе Валерия Чкалова. Гризодубову принимали в самых верхах, к ней благоволил Сталин. (Хотя Гризодубова редко встречалась с ним лично и впоследствии считала, что он был главной жертвой системы.) У Гризодубовой появился личный автомобиль «Опель-кадет»… В 1939 году она становится руководителем Управления международных воздушных линий. Менее известно, что тогда же в ее ведении оказывается германско-советская авиакомпания «Деурлюф», самолеты которой выполняли в начале Второй мировой войны (когда в отношениях Третьего рейха и СССР наблюдалась, по крайней мере, видимость дружбы и сотрудничества) спецзадания во Франции, Голландии, Англии, Бельгии и, конечно, Польше, которая была занята практически одновременно войсками двух могучих соседей.

Вот здесь стала уже полностью проявляться неуступчивость, честность, настоящая смелость прославленной летчицы. В отличие от многих современников, Гризодубова восприняла свое положение, свою должность депутата за чистую монету, считала своим долгом выступать в защиту несправедливо, по ее мнению, обиженных, арестованных, репрессированных любым другим способом. А таких в то время было ой как много! Еще в Комсомольске сопровождающие героинь лица были шокированы разговором Валентины с матерью. Та прямо в радиоэфире пожаловалась дочери на то, что в Хабаровске арестованы давние друзья Вали – летчики Евгения Лемешонок и Леонид Митюшкин, и Гризодубова в том же эфире пообещала разобраться. Вскоре супруги были освобождены. Когда же Гризодубова объявилась в Москве, ее деятельность только активизировалась. В столицу полетели письма с адресами «Москва, Кремль. Сталину и Гризодубовой», а Валентина как депутат, герой, народная любимица рассылала гневные обращения в Верховный суд и прокуратуру, партийные и советские органы власти, лично обращалась к высокопоставленным чиновникам сталинского аппарата. Эту свою работу она продолжала и после войны, заступалась за лишенных работы, испытывающих гонения летчиков, не раз сталкивалась с самим Лаврентием Берия. Рассказывают, что однажды она сказала всесильному и страшному наркому, что не выйдет из его кабинета, пока своими глазами не увидит в окно, как выводят из помещения НКВД и отправляют домой одного из подчиненных Гризодубовой. В другой раз тот же Берия, отличавшийся, как известно, большой любовью к женщинам, услышал от одной из первых советских красавиц – Гризодубовой: «Если вы не перестанете ко мне приставать, я об этом сообщу Иосифу Виссарионовичу». Только за период с 1948 по 1951 год в личной папке летчицы обнаружено около пяти тысяч ходатайств.

Наиболее известный случай заступничества Гризодубовой – это история с Королевым. Будущий главный конструктор советских космических аппаратов был арестован и отправлен под Магадан на золотые прииски в 1939 году. В одном из своих писем он намекнул матери, откуда можно ждать поддержки, и та отправилась к Гризодубовым. Ее приняла Надежда Андреевна, которая вела немалую часть всей переписки героической дочери. (В Верховном суде уже усмехались, видя очередное ее письмо, говорили: «Опять послание бабушки Гризодубовой!») Вскоре Валентина Степановна и Михаил Громов передали через Поскребышева письмо Сталину, и Королев был переведен в «шарашку». Его мать не знала, как и благодарить семью Гризодубовых, но сама Валентина так и не подружилась со спасенным ею конструктором – в будущем она не смогла простить ему развод с первой женой. В этих вопросах летчица была так же непреклонна, как и отстаивая право на жизнь и работу репрессированных соотечественников. У самой Гризодубовой и Соколова родился сын. Горести не обошли Валентину Степановну – она пережила и родителей, и супруга, и даже сына.

Вскоре после начала войны Гризодубовой было поручено организовать и возглавить авиаполк дальних бомбардировщиков, укомплектовав его недавними гражданскими пилотами. Так появился 101-й авиаполк (впоследствии 31-й гвардейский авиаполк). Летали на самолетах Ли-2. Казалось бы, Гризодубовой уже хватает славы рекордсменки, народной защитницы, руководительницы крупного предприятия, но нет, она проявила себя и на войне. Летчики 101-го полка славно потрудились для Родины, для победы. Самолеты Гризодубовой помогали жителям блокадного Лениграда, но еще более помогали партизанскому движению в Белоруссии и Украине. Дальние бомбардировщики использовались для связи с центрами партизанского движения, передавали грузы – пищу, боеприпасы, подвозили подкрепления, эвакуировали женщин, детей, раненых. (За время войны полк Валентины Степановны вывез на «Большую землю» около четырех тысяч детей.) Гризодубова лично совершила 200 боевых вылетов, из которых 132 – ночных. При этом «сверху» пришел приказ – запретить ей брать в полет парашют. Руководство по определенным причинам очень не хотело, чтобы подполковник Гризодубова [22] попала в руки немцев.

В письмах мужу Валентина Степановна жаловалась, что ее людям поручают самую тяжелую, самую опасную работу, ее офицеров переманивают в другие части. Все-таки многим не давала покоя женщина-командир. Тем более, что под ее руководством находился полностью мужской полк («300 мужчин и одна женщина» – так в шутку называли это формирование). Но не так-то легко было увести из полка летчиков – мужчины быстро проникались самым глубоким уважением к своему командиру, называли ее «матушкой». «Матушка» умела не только защитить своих подопечных от произвола властей, могла и матом обложить, и продемонстрировать чудеса смелости. Однажды она лично спасла из огня летчиков горевшего самолета, в то время как офицеры соседней эскадрильи боялись подойти к машине, ожидая взрыва. Один из летчиков все же сгорел. Валентина Степановна обошла по очереди всех «соседей» и каждому в лицо произнесла «трус, мерзавец». Состоялся суд офицерской чести над обидевшей летчиков Гризодубовой. Судья спросил у нее, как она оскорбляла своих «боевых товарищей». Гризодубова прошлась вдоль ряда «истцов» и еще раз произнесла те же слова, после чего сказала: «Как офицер, я бы оскорблять вас не стала, а вызвала бы на дуэль. Считайте, что я вас оскорбила как женщина, поэтому предлагаю застрелиться самим».

В 1945 году Гризодубова была награждена орденом Отечественной войны I степени. Еще до окончания боевых действий она возглавила Антифашистский комитет советских женщин, кроме того, была введена в состав Чрезвычайной комиссии по расследованию фашистских преступлений на оккупированных территориях. Повела она себя так же жестко, как и обычно, – лично добивалась самых суровых мер для пособников немцев, в том числе для тех, кто сожительствовал с германскими солдатами.

После войны Валентине Степановне предлагали взять авиадивизию, но она ответила, что в мирное время хочет заниматься мирной работой. Впрочем, доставшаяся ей работа мирной была лишь относительно. Гризодубова стала заместителем по летной части директора НИИ-17, в котором велись основные работы по техническому совершенствованию советской авиации. В руках Валентины Гризодубовой оказалось все, что касается летных испытаний. Кроме того, она активно работала над испытанием радиолокационного оборудования (панорамных радиолокаторов, затем станций перехвата и прицеливания и т. д.). На этом своем посту Валентина Степановна оставалась до 1963 года. После этого возглавила созданный по ее же инициативе уникальный Научно-исследовательский летно-испытательный центр, где испытывалась новейшая авиационная электроника. Естественно, об этой работе бывшей «сталинской орлицы» пресса особенно не распространялась. В 1972 году Гризодубова вернулась в Московский НИИ приборостроения (так в 1967 году стал называться упомянутый НИИ-17).

В 1986 году Валентина Степановна Гризодубова стала Героем Социалистического Труда. Через семь лет – 28 апреля 1993 года она умерла в Москве от внутреннего кровоизлияния, связанного с открывшейся язвой желудка. Похоронена она на Новодевичьем кладбище.

Многие города бывшего Советского Союза хранят память о выдающейся советской женщине. Ее имя, например, в списках почетных жителей Пензы, во Владивостоке и других городах есть улицы ее имени. В Москве на Кутузовском проспекте перед зданием МНИИП установлен памятник знаменитой летчице. В Харькове в квартире Гризодубовых в начале 70-х годов был открыт музей истории авиации. В 1986 году дом объявили историческим памятником, в 1992-м квартира превратилась в аэрокосмический музей, и, наконец, в 1999 году городские власти дали добро на создание мемориального музея-квартиры семьи Гризодубовых. В 2004 году перед Дворцом культуры Харьковского электромеханического завода был установлен памятный камень в честь Валентины Гризодубовой, на этом месте будет сооружен памятник, на который объявлен сбор средств.

Гулак-Артемовский Петр Петрович

(род. в 1790 г. – ум. в 1865 г.)

Поэт, писатель, переводчик. Один из признанных классиков украинской литературы, создатель жанра баек.

Ректор Харьковского университета (1841–1849).

Среди немногих сохранившихся от старого кладбища могил на территории нынешнего Молодежного парка есть могила известного украинского литератора Петра Петровича Гулака-Артемовского. Вероятно, в нем советская власть видела лишь представителя демократического направления в украинской литературе, защитника крепостных крестьян.

Однако биография Петра Петровича не позволяет говорить о нем как о поэте-демократе, чуть ли не революционере. Власти в свое время были вынуждены признать полную его благонадежность. И совершенно справедливо.

Петр Гулак-Артемовский родился в семье священника. Это произошло 16 января 1790 года в поселке Городище Киевской губернии (сейчас Черкасская область). Гулаки – старинный казацкий богатый род, уже в XVIII веке хутором Гулакивщина в этих местах владел Патрикей Гулак-Артемовский. Большинство его потомков становились священнослужителями. Такая же судьба ждала и Петра, и его брата Степана. Последний стал священником (а его сын Семен, племянник Петра Петровича, – известный композитор, автор оперы «Запорожец за Дунаем»). Петра же больше интересовал мир. Детство он провел в селе, где много общался с простыми крестьянами, в результате был отлично знаком с их нравами и обычаями, досконально владел украинским языком и любил его. С 11 лет Гулак-Артемовский учился в бурсе, а затем в 1811 году поступил в Киевскую академию. Ее он не закончил, ушел в 1814 году.

Несколько лет Петр Петрович был преподавателем в частных пансионах, в семьях польских помещиков на Волыни. Там Гулак-Артемовский усовершенствовал свое знание польского языка. К нему, как и ко всей польской культуре, он относился с большим почтением, польский язык стал объектом его литературных и научных интересов. Кроме того, Петр Гулак-Артемовский знал и французский.

В 1816 году начинается харьковский, наиболее насыщенный период биографии Петра Петровича. В качестве вольного слушателя Гулак-Артемовский поступает на словесный факультет Харьковского университета, а вскоре уже числится в штате университета преподавателем польского языка. Одновременно его берут на работу преподавать французский воспитанницам Харьковского института благородных девиц.

В 1820 году Гулак-Артемовский возглавил кафедру российской истории. В 1821 году он защищает магистерскую диссертацию «О пользе истории вообще и преимущественно отечественной и о способе преподавания последней». Помимо истории и польского, он читает курсы по географии и статистике. К этому моменту многие уже говорят о Гулаке не только как об ученом или литераторе (об этой стороне его деятельности чуть позже), а как о талантливом администраторе. В 1829 году он становится ординарным профессором и деканом факультета. Вполне ожидаемо в 1841 году Петр Петрович стал ректором Харьковского университета и пробыл на этой должности до 1849 года. Кроме руководства университетом, есть у Петра Петровича и еще один интерес – развитие женского образования, с обязанностями ректора он совмещает обязанности заведующего учебной частью Харьковского и Полтавского институтов благородных девиц. Для воспитанниц он написал в свое время такие строки:

Плюнь, серце, на того, хто тобі сказав,

Що буцім Бог жінкам волосся довге дав

За те, що розум їм укоротив немало,

То погань так верзла, школярство так брехало…

В качестве одного из крупнейших руководителей сферы образования Гулак-Артемовский оказал большое влияние на судьбу многих талантливых уроженцев Малороссии. Так, например, известный поэт Метлинский жил в доме Петра Петровича, и тот помог поэту поступить в Харьковский университет. Оказывал содействие Гулак-Артемовский и выдающемуся слависту Измаилу Срезневскому.

Но еще большее влияние на умы представителей украинской интеллигенции он оказывал посредством литературных произведений.

Первые литературные опыты Гулака-Артемовского относятся еще к периоду его учебы в Киевской академии. Но с тех пор сохранились лишь некоторые отдельные строки. Активную же работу на сочинительском поприще он начинает лишь по приезде в Харьков. Он быстро завязывает дружеские отношения со всеми уважаемыми Квиткой-Основьяненко, Гонорским, Филомафитским. Вскоре его начинают печатать на страницах основанного Квиткой «Украинского вестника». Жанр произведений Гулака обусловлен сферой его профессиональных интересов – это прежде всего переводы польских прозаических произведений, критические статьи польских писателей. В «Вестнике» печатается перевод с польского на русский язык повести «Бен-Грианан», очерк, написанный в подражание польской прозе, «Синонимы, задумчивость и размышление», оригинальный украинский стих «Настоящая доброта». А в 1818 году на страницах «Украинского вестника» появляется «сказка» «Пан и собака». В ней основу сюжета составила четырехстрочная басня поляка Игнатия Красицкого (священника, которого современники уважительно называли «польским Вольтером») «Pan і Pies» и отдельные эпизоды другой басни того же автора «Pan niewart s?ug». Четыре строчки Красицкого Гулак-Артемовский превратил в несколько страниц, подробно изложив историю о псе Рябко, которого сначала побили за то, что лаял ночью, а на следующий день – за то, что не лаял. Сказка Гулака-Артемовского стала первой рифмованной байкой (басней) в украинской литературе. Считается, что она дала начало новому для Малороссии литературному жанру. Язык для своего произведения Петр Петрович выбрал украинский, близкий к разговорному. Это особенно восхищает (и восхищало уже тогда) его поклонников.

Не менее чем «остросоциальная» направленность данного сочинения. Действительно, в байке содержался явный намек на жестокое обращение с крепостными. Да и в своих последующих письмах автор не давал усомниться в своем отношении к крепостничеству. Так, он даже упрекал в недостаточном к этому внимании самого Григория Федоровича Квитку, правда, отмечая, что тот у себя в поместье не допускает особых ущемлений крестьян. Демократически настроенный Костомаров, на которого Гулак-Артемовский долгое время оказывал личное влияние (историк учился в Харьковском университете, был частым гостем в доме у ректора), в 1843 году в альманахе «Молодик» чрезвычайно высоко оценил байку «Пан и собака». После этой статьи вал хвалебных отзывов о литературном даровании ректора уже не прекращался (в том числе и после его смерти). Пантелеймон Кулиш писал, что если бы Гулак-Артемовский умер, написав только «Пана и собаку», то и тогда бы оставил неизгладимый след в украинской литературе. Писали, что байки Гулака-Артемовского многие его земляки знали наизусть, что он занял второе место в молодой украинской литературе после Ивана Котляревского. Теперь байку заучивают наизусть уже современные школьники.

А тем временем, многие исследователи признают творчество Гулака-Артемовского довольно слабым в художественном отношении. В ответ на восторженные отзывы о гулаковском «живом, разговорном, настоящем» украинском [23] , они говорят, что «Пан и собака» написан нескладно, трудный для чтения; в произведении много лишнего, цезуры расставлены «где попало».

После «Пана и собаки» Гулак-Артемовский написал еще несколько баек: «Солопий и Хивря, или Горох на дороге» (направлена против Харьковского филотехнического общества домоводства), «Тюхтий и Чванько», «Дурак и умный», «Любопытный и молчун», «Врач и Здоровье», «Отец и сын», «Рыбка», «Две птицы в клетке». Трудился Гулак-Артемовский и на теоретическом поприще – опубликовал ряд исследований: «О поэзии и красноречии на Востоке», «О поэзии и красноречии у древних, и в особенности у греков и римлян».

В 1827 году уже на страницах «Вестника Европы» Петр Петрович выступил с «малороссийскими балладами» «Рыбак (перепев одноименного произведения Гете, ярко выраженного романтического направления)» и «Твардовский» (свободная переделка баллады Мицкевича «Пани Твардовская», основу которой составляет популярная в Европе легенда о дворянине, продающем душу дьяволу). «Твардовский» имел довольно значительный успех. С Адамом Мицкевичем Гулак-Артемовский свел личное знакомство в Харькове.

В том же 1827 году на страницах «Вестника» появились и переделки од Горация Гулака-Артемовского.

Но с конца 20-х годов Петр Петрович практически прекращает заниматься литературной деятельностью – так что во время своего ректорства он уже не писал. Многие считают, что Гулак перестал писать после обыска, устроенного в его доме по улице Садово-Куликовской (ныне Дарвина) по ложному доносу. Произошло это в 1831 году. В поисках крамолы полиция даже сорвала тротуарные плиты, но ничего не нашла. Петр Петрович, вероятно, решил больше не искушать судьбу и полностью переключился на преподавательскую деятельность. Только в последние годы жизни из-под пера харьковского автора вышел ряд лирических медитаций в народнопесенном духе.

Вся биография Гулака-Артемовского – одного из самых известных харьковчан – подтверждает, что человек он был ловкий, целенаправленно делающий карьеру, умеющий заводить нужные связи. Этот высокий мужчина с орлиным носом, по свидетельствам современников, держал себя важно, любил подарки: ордена, часы, перстни, звания. Ему в этом не отказывали – ректор Харьковского университета был избран членом нескольких научно-литературных обществ (в частности Московского общества любителей русской словесности, Королевского общества друзей науки в Варшаве). Кроме того, ГулакАртемовский был главой харьковских масонов – что, по сути, являлось свидетельством его действительно большого авторитета среди харьковской элиты. Парадоксально, но, несмотря на две высокие должности в Харькове, Гулак-Артемовский постоянно нуждался в деньгах.

Умер Петр Петрович 1 октября 1865 года. Произведения его изданы полностью лишь в 1878 году в Киеве, под заглавием: «Кобзарь Гулака-Артемовского», под редакцией профессора Потебни.

Гурченко Людмила Марковна

(род. в 1935 г.)

Популярная актриса и певица .

Вот уж кто действительно известен всему бывшему Союзу именно как харьковчанка, так это несравненная Людмила Марковна. Харьковский акцент, который во ВГИКе приравнивался к третьей группе инвалидности, нет-нет да и проскакивает в речи Гурченко. И она этим только гордится и не забывает напоминать на творческих встречах, пресс-конференциях, в передачах центральных каналов, что родилась в Харькове. Она постоянно посещает малую родину, читает стихи на украинском языке, Харькову отведено большое место в ее автобиографических книгах. Немудрено, что такая любовь отозвалась в душах харьковчан, которые во всех опросах называют Людмилу Гурченко самой известной жительницей Первой столицы.

Трудно отделаться от впечатления, что в фильмах «Карнавальная ночь», «Пять вечеров», «Вокзал на двоих» снимались совершенно разные артистки. Жизнерадостная и «вся такая воздушная» молоденькая Лена Крылова и умудренные опытом, битые жизнью «женщины средних лет»… Гурченко, которую мы знаем, может, и не состоялась бы, если бы не удары судьбы. Но поразительна не только перемена, произошедшая в этой женщине за годы, когда она не снималась. Не менее удивительно практическое отсутствие перемен за последние тридцать лет! Ведь что говорят о Людмиле Марковне, когда она появляется на экранах? «Боже, сколько ей лет?!» Осиная талия, полупрозрачные платья, танцы на высоких каблуках… Гурченко стала всенародно любимым феноменом.

Марк Гаврилович Гурченков (sic!) был родом из Смоленской области. В свое время он пас лошадей, потом подался в Кривой Рог, где работал на руднике. А затем был выдвинут на получение высшего образования. Марк поступил в Харьковский муздраминститут. Окончить его Гурченко (при записи в паспорте клерк не расслышал последнюю букву) не удалось – устроился массовиком в школу. Там он познакомился с секретарем местной комсомольской организации Леной Симоновой, отличницей и красавицей. 17-летняя Елена родила дочь. Когда молодая жена была в роддоме, Марк Гаврилович не находил себе места, пошел в кино. Там шел фильм «Акулы Нью-Йорка» с главными героями Аланом и Люси. Так Гурченко и решил – если родится мальчик, будет Алан, если девочка – назовем Люси. Люси в загсе регистрировать отказались, а вот на Люсю, т. е. Людмилу, согласились. День ее рождения – 12 ноября, а год… Скрывать не будем, Гурченко сама с большой долей юмора относится к этой дате. Так и начинает свои выступления: «Год рождения мой вы знаете. Возраст – это мой единственный недостаток». Год – 1935.

О своем отце, «сильном, красивом, легком в движениях», так и не избавившемся от жуткого суржика, несмотря на институт, Людмила Марковна продолжает вспоминать с особой теплотой. Именно отец первым предрек дочери артистическое будущее. По семейному преданию, глядя на свою «клюковку» восьми дней от роду, он сказал: «Актрисою будеть. Ув обязательном порядке. Ее весь мир будеть знать, а женихи уси окна повыбивають». Петь Люся действительно научилась раньше, чем говорить. Скоро артисткой ее называли все родственники и знакомые. Отец не уставал просить дочь выступить на табуретке перед очередным гостем с какой-нибудь песней. Люся веселила слушателей не только азартным исполнением, но и энергичным притопыванием, прихлопыванием, танцем. Марк Гаврилович подбадривал Люсю: «Дочурка, глаза распрасти ширей, весело влыбайсь и дуй свое!»

Первые годы своей жизни Людмила Гурченко провела в полуподвальной комнате в Мордвиновском переулке [24] . Большой отпечаток на всю ее жизнь отложили воспоминания о войне. Марк Гаврилович ушел на фронт, а она с матерью осталась в оккупированном Харькове, видела казнь на Благовещенском базаре, газовые камеры на колесах, в кино смотрела немецкие фильмы. Там, между прочим, выучила шлягер «Лили Марлен» и однажды исполнила его с фирменной чечеткой для немецких солдат, когда они получали свою пайку у кухни. Немцы были в восторге, наделили маленькую харьковчанку именем Люси Марлен и одарили тарелкой фасолевого супа.

Семье Гурченко повезло. Кормилец вернулся с войны живым, привез дочери трофейное концертное платьице. Заканчивала Людмила обычную десятилетку, на выпускном бале была в эффектном зеленом платье, пластмассовых ромашках в ушах и красных туфельках, которые справил ей отец у «лучшего харьковского сапожника». Когда в Москве Людмила Гурченко пришла в этом наряде и с яркими румянами на первое свидание, поклонник просто сбежал. Зато было соблюдено правило, внушаемое дочери старшим Гурченко: «Нехай уси будуть як люди, а ты вертись, як черт на блюди. Такая это профессия». Занималась будущая звезда и в музыкальной школе, и в драматическом и танцевальном кружках при Дворце пионеров.

Поступать же Марк Гурченко советовал дочери только в Москве. Людмила так и сделала, в 1953 году сдала экзамены сразу в три вуза, одним из них был ВГИК. Конечно, именно его и выбрала Гурченко. Поступила в мастерскую Сергея Герасимова и Тамары Макаровой. Еще до окончания ВГИКа Людмила начала сниматься в фильмах. Первым ее таким опытом была роль в малоизвестном фильме Яна Фрида «Дорога правды». Но в этом же году она снялась и в другой, гораздо более известной картине.

Ее снимал молодой режиссер Эльдар Рязанов. Это был фильмкомедия о встрече Нового года, с главной моралью – меньше казенщины, больше жизни в области культуры (наступала оттепель). Людмила Гурченко не прошла пробы (говорит, что из-за неопытного кинооператора, который не смог отразить всю полноту ее музыкально-пластического таланта), но положение изменил Иван Пырьев, который курировал первую работу режиссера Рязанова. Он не только посоветовал ему взять в фильм Игоря Ильинского, но и заставил взять на роль Леночки Крыловой именно Гурченко. Пырьев наткнулся на студентку ВГИКа в коридоре «Мосфильма». Вот как рассказывает об этом эпизоде сама актриса. «На лице у меня было написано: «Все хочу, все могу, всех люблю, все нравится». Навстречу шел Иван Александрович Пырьев. Я еще больше завихляла, еще выше задрала подбородок. Пырьев поднял голову, увидел меня. Поморщился, а потом лицо его заинтересованно подсобралось, как будто он увидел диковинного зверька». Гурченко отлично исполнила свою роль, хотя лично Рязанова ее манерность раздражала. Успеху же фильма были одинаково поражены все, кто имел отношение к его созданию. Песни, исполненные Гурченко, мгновенно стали дико популярны, посыпались приглашения на концерты, праздники и т. д. и т. п. Поклонники поджидали Люсю у выходов и входов, разрывали на части одежду.

Первую свою зарплату Гурченко выслала в Харьков, а Марк Гаврилович едва ли не всему городу еще до выхода фильма успел рассказать о том, какой артисткой стала его дочурка. Показывал фотографии с Ильинским. Елена Александровна от смущения перебегала на другую сторону улицы, а муж указывал на нее пальцем и гордо заявлял: «А то ее мать!»

Люся Гурченко не испытывала недостатка в ухажерах, а после того как к ней пришло всенародное признание, тем более. Она вышла замуж за сына писателя Пильняка – Бориса Андроникашвили [25] . В 1959 году у Гурченко родилась дочь – Маша. Рожала актриса в Харькове, когда ее уже шельмовали в прессе. Первые годы своей жизни Мария провела у бабушки Лели и дедушки Марка в Харькове. Когда мать, наконец, решила перевезти ее к себе в столицу, отношения у нее с дочерью сразу не сложились. Однажды Машенька собрала свои вещи – колготки, рубашонки, зайчиков и попыталась убежать из дома: «К бабе Леле в Харьков!»

Оглушительный успех сыграл с Людмилой Марковной злую шутку. Снятая вскоре после «Карнавальной ночи» «Девушка с гитарой» была откровенно слабым фильмом, и Гурченко в ней не впечатляла. Не удался и опыт новых съемок у Рязанова в фильме «Человек ниоткуда». Продолжались выступления на торжественных мероприятиях. После некоторых Гурченко вручали конверты с доплатой. И однажды «Комсомольская правда» ударила по актрисе разгромным фельетоном, в котором обвиняли ее в пошлости, шансонеточном исполнении песен, в «хи-хи, ха-ха», а главное – в погоне за левым заработком. Почин главной молодежной газеты страны вскоре поддержал «Советский экран». Людмила Марковна вспоминает, что даже в троллейбусе стали к ней обращаться люди: «Товарищ Гурченко, как же так?»

Началось тяжелейшее десятилетие в ее жизни. Попытка поработать в «Современнике» (1964?1966) закончилась через три года – три года второстепенных ролей. Затем было трехгодичное сотрудничество с Госконцертом, выступления на заштатных площадках, в глубинках, работа по договорам. В Театр сатиры Гурченко не взяли. Несмотря на роли в мелодраматических фильмах: «Гулящая», «Балтийское небо», «Женитьба Бальзаминова», «Рабочий поселок» [26] , большинство режиссеров не признавали в Людмиле разностороннюю, серьезную актрису. Для широкого зрителя Гурченко практически пропадает из виду. Только в нетопленых клубах с разбитым пианино на сцене заезжую актрису просят исполнить песни из фильма двенадцатилетней давности.

Тяжело складывалась и личная жизнь. На вопросы о том, помогали ли ей мужчины, актриса отвечает: «Когда один утопил, другой спасает. Потом он и топит». Людмила Гурченко часто находилась в депрессии, не могла найти человека, который стал бы ей опорой, а мужья, вероятно, не могли перенести мучений супруги. Тем более что при этом она обладала и обладает взрывным темпераментом, довольно тяжелым характером. После Бориса Андроникашвили был сын автора «Молодой гвардии» Александр Фадеев, потом Иосиф Кобзон, с которым сейчас Гурченко не здоровается и которого иначе как чудовищем и мерзавцем не называет. (Сам певец и политик отзывается о ней более лояльно. Говорит, что как женщине Людмиле Марковне нет равных, полагает, что если бы жена родила ему ребенка, их брак продержался бы дольше.) Дольше всех в роли супруга продержался пианист Константин Купервейс. С ним в гражданском браке актриса прожила восемнадцать лет. Константин на тринадцать лет младше Людмилы Марковны и сейчас рассказывает, что его воля была полностью подавлена волей более опытной возлюбленной. На нем была вся домашняя работа, в титрах и на пластинках его имя не указывалось, даже если он принимал самое непосредственное участие в создании музыки и песен жены. Когда он однажды попытался «качать права», то натолкнулся на холодное «Что такое? Рабы взбунтовались?» Впрочем, примадонна российской культуры этого своего мужа тоже сейчас зовет подлецом. Этот брак Гурченко пришелся на значительно более успешный отрезок ее карьеры. Союз с Купервейсом распался в 1990 году.

А тогда, в 60-х казалось, что жить больше невозможно. Был августовский кризис 69-го года:

«Это конец всяким возможным силам воли, терпениям и надеждам.

Вот уже почти месяц я не выходила на улицу. И только из угла в угол по комнате – туда и обратно. Когда выхожу из своей комнаты, родители бросаются в кухню. И я понимаю, что это мое хождение ими прослушивается [27] .

…Я никогда ни к кому не обращалась за помощью, только к родителям. Но сейчас, первый раз в жизни, от их немых, беспомощных, сочувственных взглядов хочется бежать на край света…»

В конце концов Людмила Марковна набрала номер Бернеса, с которым поддерживала дружеские отношения, и сказала: «Марк, я умираю». За ней приехало такси, вскоро она очутилась на кухне у знаменитого артиста, пила чай. Бернес тем временем куда-то звонил, в чем-то убеждал собеседников на том конце провода. И карьера Гурченко опять пошла в гору. В том же 1969 году ей было присвоено звание заслуженной артистки РСФСР. В 1970-м пошли приглашения в кино. По-настоящему переломным стал 1973 год. Людмила Гурченко одновременно снялась в серьезной роли директора фабрики в фильме «Старые стены» (Госпремия) и владелицы шляпного салона в музыкальной ленте «Соломенная шляпка». Актриса вернула себе всенародную любовь. За пять лет – 1975?1980 – Гурченко снялась в пятнадцати фильмах, причем в девяти из них в главной роли. Она одновременно пела и танцевала в разнообразных мюзиклах и бенефисах («Небесные ласточки», «Бенефис», «Мама») и снималась в драматических ролях – Ника в «Двадцати днях без войны» Германа, Тая Соломина в «Сибириаде» Кончаловского и Тамара Васильевна в «Пяти вечерах» Никиты Михалкова. Огромный успех имела Гурченко в роли Риты в «Любимой женщине механика Гаврилова». За нее Людмила Марковна получила первый приз кинофестиваля в Маниле. Кстати, тогда уже режиссеры знали, как трудно управлять своенравной, жесткой актрисой. Она одновременно была потрясающе трудоспособна, никогда не опаздывала, «хваталась» за роли [28] , но иногда буквально терроризировала всю съемочную группу своими требованиями. Ходит слух, что Петра Тодоровского именно из-за Гурченко во время съемок «Любимой женщины…» хватил инфаркт. Справлялись с ней якобы только Никита Михалков да Меньшов на съемках «Любви и голубей».

Триумфальным оказалось возвращение Людмилы Марковны к Рязанову. Оно могло состояться еще в фильме «Ирония судьбы». Тогда, впечатленный успехом «Соломенной шляпки», режиссер хотел пригласить на главные роли Миронова и Гурченко, но в последний момент передумал, посчитал, что они будут выглядеть слишком водевильно. (В качестве слабого утешения уже готовым к съемкам артистам кадры из «Шляпки» были показаны по телевизору в квартире Нади.) Но в «Вокзале для двоих» Рязанов уже не испугался снимать Людмилу Марковну и, вероятно, не пожалел, как и миллионы зрителей. Гурченко утверждает, что при съемках именно этого фильма они с Рязановым поняли друг друга. Очередной образ немолодой, но еще способной любить женщины Гурченко, безусловно, удался.

В начале 80-х открылся еще один талант Людмилы Марковны. В печать вышли ее мемуары «Мое взрослое детство», затем появилась еще более известная книга «Аплодисменты». Подвигнул Гурченко на литературное творчество Андрон Михалков-Кончаловский, пораженный ее умением рассказывать. А первым читателем стал его брат Никита. Последняя автобиографическая книга Людмилы Марковны называется «Люся, стоп!»

В 1983 году популярная киноактриса получила звание народной артистки СССР. Кроме фильмов с ее участием, большим спросом пользовались пластинки с исполняемыми ею песнями. Она была постоянной участницей самых престижных «огоньков», приемов, церемоний и остается ею до сих пор. 90-е годы принесли новые роли, новые песни, клипы, гастроли, смелые эксперименты, компакт-диски, фотосессии. Были и театральные постановки. Так, в Театре сатиры идет пьеса Радзинского «Поле битвы после победы принадлежит мародерам» с участием Людмилы Марковны. Она сыграла в первом своем сценическом мюзикле «Бюро счастья» по Агате Кристи (хотя он не вызвал заметной реакции у критиков). Гурченко несколько раздражают ставшие главными денежные вопросы, странные рыночные правила игры. Но эти проблемы за нее теперь решает новый муж. С Сергеем Сениным актриса познакомилась на съемках фильма «Секс-сказка». Вскоре он стал не только ее супругом, но и продюсером, менеджером. Говорят, что впервые рядом с Людмилой Марковной мужчина, который ведет ее, а не наоборот. Именно он создал спектакль «Мадлен, спокойно!» и проект «Прощай XX век!» – шоу в концертном зале «Россия», показанное и по телевидению. К началу этого века Гурченко снялась более чем в 70 фильмах и спела около 300 песен (в том числе «В лесу родилась елочка» для диска «Митьковские песни», «Хочешь» – перепев Земфиру, композицию в стиле рэп и совсем недавно «Петербург? Ленинград» с Борисом Моисеевым. Гурченко умеет удивить).

Дочь Людмилы Гурченко вышла замуж за предпринимателя Александра Королева. У них родилось двое детей – мальчика назвали Марком, дочь – Леной – в честь прабабушки и прадедушки. Марк Гаврилович умер в 1973-м, а Елена Александровна – сравнительно недавно.