Английская роза

Полина собиралась было твердо заявить, что откажется ехать, — но в этот момент вспомнила, что до замужества должна оставаться под опекой тетушки Кэтлин. И в качестве ее опекунши графиня Ротбери имела право делать с ней все, что ей заблагорассудится.

Графиня, похоже, поняла, что Полина сдалась, и сказала чуть мягче:

— Не будь упрямой дурочкой. Я сделала для тебя все, что могла: у тебя теперь настоящее приданое из самых лучших магазинов и модных салонов. Так что в качестве благодарности не устраивай мне сцен, а отправляйся в Россию, как тебе сказано.

— Когда вы покупали мне все эти наряды, за которые я вас… так горячо благодарила… вы… именно это и планировали?

Ее тетка ничего не ответила, но по ее лицу Полина поняла, что именно так и было.

Немного помолчав, девушка спросила:

— И… когда же я… должна буду ехать?

— Твою поездку устроит русское посольство. Насколько я понимаю, ты на британском корабле поплывешь до Стокгольма, а там пересядешь на русское судно, которое и доставит тебя в Санкт-Петербург.

Полина ничего не сказала, и, немного подождав ее ответа, графиня проговорила:

— Ах, бога ради, нечего дуться! Ты должна была бы благодарить меня за то, что я для тебя сделала. Неужели у тебя совершенно нет тяги к путешествиям, любви к риску? Кто знает, что тебя ждет? Может, ты найдешь там свою судьбу?

Полина опять ничего не ответила.

Молча поклонившись, она покинула покои графини. Девушка погрузилась в невеселые размышления. Только оказавшись в своей спальне, она тяжело села на край кровати: ноги у нее подгибались. Она уткнулась лицом в ладони.

Дело заключалось не в том, что у нее не было тяги к путешествиям или любви к риску. Они с отцом часто мечтали о том, как, будь у них деньги, они познакомились бы с Францией, посетили бы греческие острова или, может быть, хоть немного посмотрели бы Африку.

Но ехать в Россию одной, расстаться со всем, что окружало ее с самого рождения! Хоть Полине и было стыдно, но она вынуждена была признать, что ей просто страшно.

Россия никогда не внушала ей особого интереса — несмотря на то, что ее мать была очень дружна с ее русской крестной, в честь которой назвала свою дочь. Все, кто впервые встречался с Полиной, говорили о том, какое у нее странное и красивое имя.

Теперь она решила, что отсутствие ее интереса к России и всему, что с ней связано, было неким предчувствием будущего — как и ее нелюбовь к своему необычному имени. А то немногое, что она все-таки знала, не внушало никакого оптимизма.

Она читала о жизни Екатерины Великой с ее длинной вереницей любовников и о невероятной жестокости ее сына, императора Павла. У нее не возникало ни малейшего желания узнавать больше о подобных людях. У нее сложилось впечатление, что они купались в роскоши и тратили безумные деньги — и в то же время позволяли простым людям в своей стране терпеть ужасные лишения.

Россия!

Полина невольно содрогнулась при мысли о том, что ей придется уехать и оказаться так далеко от Англии, которую она так любила и которая до этой поры наполняла всю ее жизнь.

У них с отцом в округе было множество друзей, не только среди местной аристократии, но и среди простых жителей соседней деревни. Среди них были работники их поместья, старики из богадельни, которых часто посещала ее мать, пожилые слуги, удалившиеся на покой, которые помнили ее отца еще ребенком и отца ее отца…

Когда она уезжала в Лондон, ей было очень грустно с ними расставаться, и в то же время Полина надеялась, что найдет в столице новых друзей. Больше всего ей хотелось, чтобы среди них оказались девушки ее возраста, с которыми у нее нашлись бы общие интересы.

Но — Россия!

Ей казалось, что это слово звучит в ее голове все громче и громче, обжигая леденящим холодом, словно морозное дыхание Сибири. Ей было страшно — очень страшно. И никто не мог помочь ей в эту минуту. Оставалось рассчитывать только на себя.

Она отняла руки от лица и решительно встала с кровати.

— Я не поеду! — громко произнесла она. — Ни за что не поеду. Я убегу!

Но почти сразу же Полина поняла, что тетка твердо решила от нее избавиться. Было бы настоящим позором, если бы побег не удался и ее вернули обратно. Отец Полины ошибался, считая свою сестру пустоголовой кокеткой. Прожив в доме тетки несколько недель, она убедилась в том, что эта женщина умеет добиваться своего.

Ее муж, граф, мог считаться важной персоной и иметь вес в палате лордов, но в доме на Гровнор-сквер он беспрекословно исполнял все желания собственной супруги. Главной причиной могло быть то, что он терпеть не мог ссор и сцен, однако Полине казалось, что он искренне гордится красотой жены. Явно льстило ему и то, что графиня Ротбери была одной из законодательниц во всем, что касалось жизни светского общества, начиная с моды на шляпки и кончая тем, кого можно было считать в этом обществе «своими».

Для графа жена была неким подобием ордена, который можно приколоть на фрак, зная, что у остальных он вызывает восхищение и зависть, проницательно решила Полина.

Увы — поэтому не приходилось сомневаться в том, что, если бы она обратилась к графу за помощью, тот просто велел бы ей повиноваться тетке. А к кому еще ей можно было бы обратиться, Полина не могла придумать.

Единственное, чем она могла хоть немного себя утешить, это то, что в банке на ее имя была положена немалая, с ее точки зрения, сумма, оставшаяся после продажи имения и мебели.

«По крайней мере, я смогу вернуться домой, если захочу», — сказала она себе. И твердо решила, что обязательно должна захватить с собой столько денег, чтобы хватило на обратную дорогу.

Добившись своего, в чем можно было не сомневаться, следующие несколько дней графиня была достаточно любезна и мила со своей племянницей. Тем не менее она по-прежнему не желала никуда вывозить Полину и не приглашала ее спускаться вниз, когда в доме бывали гости.

А спустя несколько дней она повезла ее на чай к жене русского посланника, у которой в тот день никого не оказалось. Полина поняла, что такая обстановка должна означать, что она проходит нечто вроде собеседования перед приемом на должность, которую она займет в доме княгини. У русской аристократки оказались зоркие глаза и острый ум, так что Полина не сомневалась, что от ее собеседницы ничего не укрывается.

Она непринужденно болтала с графиней, но в то же время было очевидно, что она присматривается к ее племяннице, пытаясь определить, какое впечатление она может произвести в Санкт-Петербурге.

Когда пришло время уходить, жена посланника сказала, обращаясь к Полине:

— Желаю вам хорошо провести время. В русском характере не так легко разобраться, но благодаря его сложности мои соотечественники по праву могут считаться самым интересным народом в Европе. Правда — и самым непредсказуемым!

Полина искренне улыбнулась. Она не ожидала услышать такие слова. А когда графиня направилась к дверям, хозяйка дома добавила:

— Советую вам вести дневник. Вам будет потом интересно вспоминать прошлое и читать отрывки своим внукам — когда они у вас появятся.

Ее слова немного ободрили Полину и заставили ее страх перед будущим отступить.

Тем не менее, когда настал день отъезда, она чувствовала себя так, словно отправляется в изгнание на край света. Ее преследовал страх перед неизвестным — и ей казалось, что она больше никогда не увидит Англию.

Графиня, считая себя страшно снисходительной, проводила племянницу до Тилбери, чтобы посадить на английский корабль, на котором Полине предстояло плыть до Стокгольма.

Полина знала, что графиня не стала бы ее сопровождать, если бы русский посланник не сказал, что направит служащего посольства убедиться в том, что все формальности соблюдены и Полина благополучно начала свое путешествие.

— По правде говоря, мне это совершенно некстати! — посетовала графиня.

— Мне очень жаль, тетя Кэтлин, но вы ведь теперь очень долго меня не увидите.

Полине показалось, что при этих словах лицо графини несколько посветлело, однако ее тетка в ответ сказала только:

— Посланник отдал распоряжение, чтобы кто-то из офицеров корабля помог тебе пересесть на русский корабль. Пересадку ты делаешь в Стокгольме.

Графиня плохо переносила длительное пребывание в карете, поэтому они не разговаривали до самого Тилбери. Там Полина с изумлением увидела, что ей предстоит плыть на пароходе. Еще совсем недавно первые пароходы перевозили пассажиров только вдоль побережья Англии, в курортные места, и прошло всего несколько лет с тех пор, как они начали пересекать Северное море, Ла-Манш и Ирландское море.

На пароходе, который должен был доставить Полину в Стокгольм, были установлены дополнительные паруса, которые добавляли ему скорость, действуя одновременно с установленными на обоих боках судна гребными колесами.

Оказавшись на корабле, графиня попросила, чтобы ей показали список пассажиров, и принялась просматривать его с видом человека, уверенного в том, что в длинном перечне всяких ничтожеств ей не удастся найти ни одного знакомого имени. И вдруг она негромко вскрикнула, на этот раз с видом человека, неожиданно отыскавшего сокровище там, где и рассчитывать не мог! Ничего не говоря Полине, которая послушно шла следом, ее тетка направилась к первому помощнику капитана.

— Лорд Чарнок уже взошел на борт? — осведомилась она.

— Нет, миледи, — ответил офицер, — но его милость, несомненно, вот-вот прибудет.

Графиня осталась стоять неподалеку от каюты помощника капитана, в обязанности которого входило размещение пассажиров.

С легкой улыбкой она наблюдала за трапом. И действительно — прошло всего две-три минуты, и на корабль поднялся высокий мужчина весьма внушительного вида. На нем был дорожный плащ, подбитый мехом. Следом за ним шел секретарь, который нес несколько внушительных курьерских чемоданчиков, на которых был вытиснен королевский герб.

Графиня двинулась ему навстречу. На губах ее появилась улыбка, к которой она обычно прибегала, когда ей надо было к кому-нибудь подольститься.

— Милорд! — воскликнула она. — Какая приятная встреча!

Наблюдавшей за происходящим Полине показалось, что лорд Чарнок испытывает от встречи совсем другие чувства.

Он показался ей невероятно красивым мужчиной, но это впечатление портило высокомерие, холодное и даже несколько презрительное выражение. Если бы Полину попросили добавить к этой характеристике какое-нибудь определение, то она выбрала бы «неестественность». В этом человеке чувствовалось ледяное равнодушие, словно у него в жилах не текла горячая кровь — будто он был из мрамора, а не из плоти.

Полина не могла бы сказать, почему у нее создалось такое впечатление, но у нее была привычка с первого взгляда пытаться определить сущность характера нового человека. Прежде ее отец часто добродушно подсмеивался над ее, как он называл это, «эскизами» — короткими описаниями людей, с которыми ее только что познакомили или с которыми она столкнулась во время верховой охоты.

«Лорд Чарнок, — сказала она себе на этот раз, — это человек, который внушает окружающим робость. И он слишком уверен в собственной значимости».

— Вы плывете на этом пароходе? — тем временем сухо осведомился он у графини.

— Нет, конечно, — ответила она. — Я просто провожаю свою племянницу. Она направляется в Санкт-Петербург. Поскольку она едет одна, то с вашей стороны, ваша милость, было бы очень любезно, если бы вы за ней присмотрели.

По лицу лорда Чарнока Полина поняла, что он отнюдь не желает этого делать и не намерен брать на себя такой труд и ответственность.

— Боюсь… — начал он.

Однако с графиней справиться было не так-то просто.

— Вы так любезны! — поспешно проговорила она. — Я глубоко вам благодарна.

Лорд Чарнок продолжал что-то говорить, но графиня уже повернулась к Полине:

— А теперь я должна с тобой расстаться, милое мое дитя. Будь умницей. Наслаждайся своим путешествием. Я не сомневаюсь в том, что ты найдешь его очень полезным.

Не успела Полина ответить, как тетка поцеловала ее в щеку и, шурша юбками и покачивая перьями, украшавшими ее шляпку, быстро начала спускаться по трапу на берег.

К тому времени как графиня ступила на причал, Полина заметила, что лорд Чарнок успел покинуть палубу. С легкой улыбкой она подумала, что не может его в этом винить. С ее точки зрения, это было так характерно для тетки: попытаться наладить отношения с единственным пассажиром, чье имя было достаточно весомым!

Чего Полина никак не могла знать, так это того, что на самом деле графиня сводила старые счеты с человеком, которого крайне не любила.

Оказавшись в своей каюте — одной из самых комфортабельных на корабле, — раздосадованный лорд Чарнок думал, что племянница графини Ротбери должна будет сама о себе заботиться. Он на себя эту обузу брать не собирается!

Ему было прекрасно известно, что два года тому назад Кэтлин Ротбери вдруг вздумалось завоевать его внимание, а если получится — и его сердце. И не то чтобы она воспылала к нему страстью: просто такая блестящая победа еще прибавила бы ей веса в обществе. Будучи всеми признанной светской красавицей, графиня считала себя оскорбленной, если кто-то из мужчин, с которым она достаточно часто встречалась, не поддавался бы ее чарам. Большинство джентльменов, соблазнившись ее привлекательной внешностью, охотно становились ее рабами и склонялись к ее ногам.

Она была потрясена, когда лорд Чарнок недвусмысленно дал ей понять, что не только не считает ее неотразимой и обольстительной, но даже испытывает к ней неприязнь. Для графини такое отношение было совершенно необъяснимым. Она пыталась найти хоть какую-то причину холодности лорда Чарнока, но не могла ее найти.

Графине было неизвестно, что, по мнению лорда Чарнока, она чрезвычайно жестоко обошлась с неким молодым джентльменом, состоявшим на службе при министерстве иностранных дел. Она несколько месяцев была с ним мила, совершенно вскружила ему голову, а потом абсолютно перестала обращать на него внимание, найдя кого-то более интересного для себя. Джентльмен, о котором шла речь, был еще совсем юн — почти мальчик — и решил, что сердце у него окончательно разбито. Он настоял, чтобы его перевели за границу: вопреки мнению лорда Чарнока, который считал, что юноша был бы гораздо полезнее в Лондоне. Его милость был весьма доволен работой несчастного молодого человека, который был его секретарем.

С того времени лорд Чарнок невзлюбил Кэтлин Ротбери. Кроме того, он всегда презрительно относился к красивым, но пустоголовым женщинам, единственным развлечением которых была игра с огнем, а вернее, с сердцами, что часто имело трагические последствия для тех, кто оставался в побежденных.

Одного того, что лорд Чарнок остался равнодушным к ее призывным взглядам и намеренно избегал встреч с нею, было достаточно, чтобы Кэтлин Ротбери стало еще важнее одержать над ним победу, однако все ее приемы и уловки оказались напрасными. Только после того, как графиня вынуждена была признать свое поражение, она пообещала себе, что рано или поздно преподаст лорду Чарноку урок, которого тот определенно заслуживает.

С ее точки зрения, не существовало ничего более неприятного, чем необходимость присматривать за молодой девицей во время длительного плавания. Возвращаясь в Лондон, она удовлетворенно думала, что ее враг наверняка будет страшно досадовать на навязанную ему роль и в то же время чувствовать, что не может пренебречь своим прямым долгом.

Графиня Ротбери глубоко ошибалась. Лорд Чарнок не имел намерения думать ни о чем, кроме собственного удобства. Ему предстояла большая работа, и, если уж на то пошло, он был крайне недоволен тем, что вынужден ехать в Россию именно в этот момент. Он согласился на поездку в Санкт-Петербург с огромной неохотой, после долгих уговоров со стороны министра иностранных дел. Тот уверял, что не может найти больше никого, кому можно было бы поручить столь трудную миссию.

— Это я не могу доверить никому, кроме вас, — говорил лорд Пальмерстон. — Вы не хуже меня знаете, чего можно ждать от этих русских. У них повсюду шпионы — и все, что вы будете говорить и даже думать, станет передаваться шефу полиции. Что еще хуже, так это известие о том, что тайная полиция получила полную власть, а сам император становится все менее и менее предсказуемым.

— Я об этом слышал, — согласился лорд Чарнок. — Одному богу известно, что в конце концов произойдет в этой стране.

Министр иностранных дел тяжело вздохнул.

— Уже сейчас армия ненавидит царя. Он по любому поводу впадает в необузданную ярость. Он жесток, мстителен и низок.

Лорд Чарнок кивнул:

— Я тоже слышал такие отзывы, но надеялся, что это все-таки преувеличение.

— Боюсь, что нет, — ответил лорд Пальмерстон. — Он превратил свою громадную империю в военный лагерь. Для него монаршая власть — это только некое продолжение армейской дисциплины.

Лорд Чарнок вздохнул.

— Мне рассказывали, что он на каком-то докладе написал: «Я не могу допустить, чтобы хоть один человек осмелился не повиноваться моим пожеланиям в первую же секунду, как ему стало о них известно».

Лорд Пальмерстон кивнул.

— Это правда. Но, к великому сожалению, пожелания у него довольно эксцентрические — и это еще мягко сказано. Он предписал носить мундиры практически всем: профессорам, студентам, инженерам и служащим гражданских учреждений.

— Звучит просто невероятно! — пробормотал лорд Чарнок.

— Не брить усы разрешено только военным офицерам, — с улыбкой продолжил лорд Пальмерстон, — но все усы должны быть черными. В противном случае их велено красить!

Оба мужчины расхохотались. Отсмеявшись, лорд Чарнок сказал:

— Царь, несомненно, должен быть назван самым неприятным монархом Европы. И как я уже говорил, у меня нет желания ехать в Санкт-Петербург.

— Но у меня не найдется больше никого, кто устоял бы перед ним и не дал бы себя сломить, провести или загипнотизировать!

Лорд Чарнок снова вздохнул.

— Ладно. Но я постараюсь, чтобы моя поездка была как можно более короткой.

— При условии, что она будет успешной. По мне, можете вернуться хоть на следующий день.