33 лучших дыхательных упражнения из всех методик и практик

После этого монах осветил факелом нишу, которую прежде никто из нас не замечал. Все мы вошли в нее и увидели некое подобие спальни, в которой были утроены кровати, застеленные свежим бельем. Мы поужинали припасами и стали располагаться на ночлег. И тут мною стало овладевать беспокойство. Вспомнился кошмарный сон прошлой ночи. Конечно, теперь он был отодвинут на периферию сознания благодаря прекрасному стихотворению Василия Дмитриевича Лебелянского, однако не покидал страх: вдруг сегодня возьмет да и приснится мне что-то похожее на мой сон прошлой ночи? Неужели это не даст мне уснуть? Я стал волноваться и решил, что уместнее всего обратиться за помощью к всезнающему Мишелю Мессингу, с которым я тотчас же и поделился своей бедой. Мессинг ответил со знанием дела:

– Дорогой Рушель, вы понимаете не хуже меня, что на всякую хворь непременно найдется лекарство. А забота ваша человечеству давно известна, потому и обойти ее стороной человечество не могло. И если вы, Рушель, думаете, что и здесь намерен я обратиться к гению Василия Дмитриевича Лебелянского, то ошибаетесь: та проблема, что вас мучит, гораздо древнее, чем вчерашняя. Испокон веков человек боялся мира снов. Доходило до того, что человек, напуганный ночными кошмарами, доведенный буквально до отчаяния, просто не ложился спать, тем самым обрекая себя на истощение и гибель.

Слово «гибель» не могло на меня не подействовать. Я ждал, когда Мишель продолжит свою речь. Долго ждать не пришлось:

– И все же человек не был бы человеком, если бы не придумал еще в глубокой древности словесного заклятия от кошмарных снов. Надо наизусть произнести вслух этот текст. На ваше счастье, Рушель, я помню его наизусть. Вы послушаете – и всю ночь вам будет сниться только доброе и хорошее. Начнем!

Мишель произнес заключительное слово своего спича с такой патетикой и так громко, что все, кто находился в пещере, посмотрели на нас. В итоге вся экспедиция, включая монаха, стала слушать тот старинный текст, который вообще-то предназначался только мне. Вот он:

«Туман окутал долину, и можно идти туда, куда раньше идти было нельзя. Это хорошо, потому что там, в тех местах, куда нельзя было идти, пока не было тумана, и скрывается та настоящая музыка, которой так не хватало в наших краях. Но вот пришел туман. Стало печальнее от этого, но стало и легче, потому что только теперь появилась возможность слиться со сферами былого ощущения бабочек, летящих над усталой от зноя травой. Ветер прогонит туман, однако до того момента, когда случится это, мы успеем в полной мере приобщиться к великому, к тайне музыки, идущей вслед за легкокрылой бабочкой в ту сторону, куда уже направилась Луна, не знающая покоя в эти мутные и сахарные ночи, какие и бывают только тогда, когда, кажется, никакой музыки уже не будет. Будут только звуки падающего хлопьями снега и карканье ворон возле самой крыши. Но нет – свет приходит, и красками своими вливается в старую песню, слова которой давным-давно позабыты, помнится только нежная и в то же время нервная мелодия. Да и то мелодию эту напеть может не всякий, а только тот, кто обладает способностью к толкованию грядущего если и не потому, как летят птицы, то хотя бы потому, как ложится первый после зимы мох на деревья. Прожитое же само толкует себя без всякой помощи. И человек, стоящий возле прошлого и зовущий это прошлое, еще может понять сущность тумана во всей глубине его и со всеми теми мыслями, которые так стремительно улетали в будущее, что догнать их могла только стрела, выпущенная из лука, такая стрела, которую изготовили на правом берегу реки, а наконечник для нее – на левом берегу. Лучнику, которому предстояло эту стрелу выпустить, нужно было за два дня до этого выйти на рассвете в сторону леса, там спеть три раза песню о рыбаке и светящейся благодати, нисходящей на странника, бредущего берегом Северного моря. А дальше наступает час, от которого убежать невозможно, возможно только навсегда в этом часе остаться и забыться. Однако и это дано немногим в нашем мире. Кротость прячется за серым туманом. В кротости – знак звенящий. Только тому, кто пройдет все сферы этого знака, даны будут ветки сирени и кориандра, лепестки нарцисса и гладиолуса, семена пшеницы и ячменя. Потому музыка слышна только за озером, а свет виден только там, где его ждут и где могут еще противопоставить гроздьям уставшего за прошедший век тумана».

Выслушав этот чудесный текст, я уснул почти сразу же. Снилось мне, будто я иду по бескрайнему зеленому лугу, над которым кружат бабочки. От рощицы, что виднеется справа над рекой, слышится пение птиц – такое дивное, что весь век только бы и слушать это волшебное пение. Запах цветов легок и мягок. А жизнь во всем мире только начинается. И никогда не закончится она – эта чудесная жизнь среди цветов и трав, пения птиц и ярких крыльев бабочек. Воздух над лугом – тихий и прозрачный, легкий и немного печальный. Плакал ли я во сне? Да, не скрываясь и не таясь, скажу, что я плакал, но слезы эти были чистыми и радостными. Наконец, я взлетел. И мой полет был сладостным и долгим.

Пещера № 3

Исчезновение Петровича

Но в мире не бывает ничего бесконечного – полет мой был прерван криком Леонида:

– Рушель! Вставай скорей! Петрович, наш Петрович исчез!

И был это уже не сон. Я вскочил и вслед за Леонидом и уже проснувшимся Мессингом ринулся к выходу из пещеры. Когда мы добежали до обрыва, на котором вся в слезах стояла Настя, Леонид рассказал мне, Мишелю Мессингу и подоспевшему монаху следующее:

– Мы с Настей встали ранним утром, только еще всходило солнце. Еще с вечера мы условились, что утром придем на это самое место, чтобы встретить вместе рассвет. Мы встали на край обрыва, откуда так хорошо видно восходящее дневное светило…

Леонид замолчал, его переполняли эмоции, что было очевидно не только по тому, что стал срываться голос моего друга, но и по тому, как глаза его увлажнились. Кажется, он готов был заплакать. Тогда на помощь пришла Настя:

– Мы с Леонидом держались за руки, вместе постигая красоту этого мира, вместе дышали этим воздухом, нам было так хорошо, так радостно и так тепло! Мир вокруг нас и мир внутри нас были прекрасны! И вот тут-то мы оба и услышали, как нас окликнули. Мы оглянулись одновременно и увидели, как к нам приближался Петрович. Он улыбался и махал нам рукой. Леонид помахал в ответ…

– Да, – продолжил Леонид, – я помахал в ответ. И Петрович крикнул, что ему пришла в голову интересная мысль, и он хотел бы этой мыслью поделиться с нами. Нас разделяло, пожалуй, не больше двадцати, ну, может, двадцати пяти метров. Петрович сказал еще что-то, я, признаться, не расслышал, потом он взмахнул рукой так, словно хотел что-то показать нам. Я машинально посмотрел туда, куда показал Петрович.

Настя только кивнула. Леонид продолжал:

– Это заняло секунду, и взор мой вернулся на то место, где только что шел Петрович, но его там уже не было. Он словно сквозь землю провалился. В тот же миг мы с Настей ринулись к месту исчезновения Петровича… Прошло буквально несколько минут! Я ничего не понимаю!

Пойди туда, не знаю, куда…

Мы все стояли в растерянности. Что делать? Надо было искать Петровича. И тут слово взял монах:

– Господа, помните, вчера в завершении экскурсии я поведал вам о том, сколь трудно порою бывает найти вход в третью пещеру, которая расположена где-то здесь, совсем рядом. И еще сказал я, что этот вход иногда находится сам – тогда, когда человек его совсем не ищет. Тот, кто специально ищет пещеру, ничего не находит.

– Простите, – вмешался Мессинг, – а те, кто побывали в третьей пещере, что рассказывают? Что видели они там?

Монах впервые нахмурился и после небольшой паузы выразился неопределенно:

– В том-то и беда, что все, кто возвращался из той пещеры, ничего про нее не рассказывали. Только улыбались…

– Как бы там ни было, – заметил Леонид, – мы все должны сейчас сосредоточиться на поисках Петровича. Ну, не бывает такого, чтобы человек исчез бесследно. Не бывает!

– К сожалению, – проговорил монах, – в здешних краях случается много такого, что не поддается рациональному осмыслению. Но вы абсолютно правы в том, что поиски надо начинать сию же минуту. Если Кайлас захочет, чтобы мы нашли вход в пещеру, куда провалился ваш друг, то Кайлас позволит нам это сделать. Но если Кайлас этого не захочет…

– Что с того?! – воскликнула Настя. – Все равно мы не сдадимся на волю своенравной горы, а будем искать! Наш друг, возможно, в опасности, а мы теряем время!

– А может быть, никакой опасности и нет, – грустно сказал монах, – может быть, Петровичу сейчас хорошо, гораздо лучше, чем нам…

– Коллеги, – обратился к нам Мессинг, – я предлагаю положиться на выработанные веками техники поиска пещер, а не на нашу с вами весьма сомнительную интуицию.

– Что это за техники, Мишель? – спросил я.

– О, они очень просты. Достаточно представить ряд специфических факторов как систему, чтобы потом уже без всякого труда обнаружить наличие пещеры, куда попал наш друг. Начнем с деревьев: те деревья, ветки которых обильнее поросли листвою с северной стороны, находятся ближе к входу в пещеру, нежели те, на коих листва гуще с южной стороны. Происходит это потому, что особый микроклимат пещер способствует росту листвы на северной стороне деревьев.

Действительно, такие деревья были вскоре нами обнаружены.

– Это еще не все, – продолжал Мессинг. – Поблизости к пещере трава имеет совершенно особую форму.

Тут Мессинг достал из кармана блокнот и нарисовал нечто грушевидное:

– Вот такой формы должны быть травинки.

Мы устремились на поиски грушевидных травинок. Не без гордости признаю, что первым их обнаружил я.

Благодаря деревьям с обильной листвой по северной стороне и особой траве нам удалось существенно локализовать сектор поиска. Но Мишель решил, что локализация должна быть еще более точной, а потому предложил нам еще два фактора, указывающих на наличие пещеры:

– Теперь, коллеги, обратите внимание на камни. Камни должны быть красноватого цвета. Также наличие пещеры способствует тому, что верхний слой почвы в этих местах обладает совершенно особой консистенцией. Очевидна близость песку, но очень крупному и сырому. И конечно, цвет! Почва в пещерных местах будто бы прозрачна. Такова уж ее специфика, – прозрачна, словно сахар или соль. Только, подчеркиваю, очень крупнозерная, крупнее кристаллов соли.

Мы стали искать среди уже обнаруженных деревьев и трав описанную Мессингом почву и красные камни. На этот раз Настя Ветрова нашла несколько красноватых камней, а вслед за этим – ту самую почву.

Теперь спектр обнаружения пещеры локализовался до разумных пределов. Но что делать дальше? Где же этот злополучный вход, который находит человека сам, а человек найти его не может? Все мы с надеждой посмотрели на Мессинга. Мишель осмотрелся и с уверенностью Кутузова перед Бородинским сражением указал на трухлявый пень рядом с нами.

– Коллеги, – сказал Мессинг, – нам даже не придется копать землю, чтобы попасть в пещеру. Достаточно будет отвернуть дерн возле старого пня.

Я присел на корточки и стал аккуратно отодвигать траву в том месте, на которое указал Мишель. К моему удивлению, трава стала сворачиваться, словно ковер. И вскоре нашим взорам действительно явился тот самый вход в пещеру, на поиски которого было потрачено столько знаний Мессинга и наших сил. В пещеру предстоит не столько входить в общепринятом смысле, сколько спускаться. О том, чтобы спуск осуществляли все сразу, не могло быть и речи. Значит, предстояло определить кандидатов.

– Итак, коллеги, есть ли предложения относительно кандидатур, которым предстоит отправиться вглубь этой пещеры на поиски нашего Петровича? – спросил Мессинг. – Только сразу предупреждаю: кандидатов может быть не больше двух.

– Почему? – удивился я.

– Все дело в структуре пещеры. Насколько я понимаю, пещера не может принять больше трех человек одновременно. В пещере уже находится Петрович. Следовательно, на его поиски могут отправиться только двое. Вот и вся арифметика.

– Это должен быть я, – категорично заявил Леонид, хотя руки у него от волнения немного дрожали.

– И я! – подхватила Настя. – В какой-то степени Леонид и я чувствуем вину за то, что не уследили за Петровичем. Думаю, поэтому спуститься в пещеру должны мы.

Леонид и Настя спускаются в пещеру

Я хотел возмутиться, но к моему удивлению, Мессинг поддержал начинание Леонида и Насти. Что было делать: их – большинство; оставалось признать аргументы Насти, что я и сделал.

Снаряжение для спуска мы захватили еще в Петербурге. Поэтому сейчас мы принесли из пещеры, где провели ночь, альпинистские веревки и начали спуск. Мессинг, монах и я контролировали спуск сверху, но, конечно, главная нагрузка ложилась на Настю и Леонида. Справедливости ради скажу, что доверие наше они оправдали, в чем я не сомневался.

Что так укрепляло мою уверенность в них? Думаю, благосклонные читатели мои уже догадались: укрепляла веру в Настю и Леонида и дарила надежду на их успех под землей – любовь. Любовь, которая зарождалась здесь, на Кайласе, на наших глазах, которой этим утром предстояло окрепнуть и одержать победу. Настя и Леонид полюбили друг друга. Потому-то и верил я в то, что моим друзьям будет сопутствовать под землей успех, они найдут Петровича и при этом не потеряют себя.

Обо всем этом думал я, крепко держа альпинистскую веревку, по которой Настя и Леонид спускались все ниже и ниже. А внизу тем временем… Впрочем, об этом лучше всего расскажет Настин дневник.

Отрывки из дневника Насти Ветровой

«…Вскоре стало так темно, что пришлось зажечь сразу оба фонаря, которые мы с Леонидом приготовили заранее. В свете фонарей были отчетливо видны мокрые, склизкие стены пещеры. Вертикальный проход был узким, вокруг сырость, темнота, слизь… Впрочем, на все это я обращала внимание не очень-то и сильно. Потом меня спросили, было ли мне страшно. Тут твердо могу ответить, что страшно не было, потому что рядом со мной был Леонид. Думалось же только об одном: что ждет нас там, внизу?

Спускались мы молча. Делалось это не только из соображений безопасности, но еще и из-за внутренней нашей сосредоточенности на общей беде.

…И вот наши ноги коснулись чего-то твердого. Под ногами хлюпала вода, это был конденсат, который не мешал перемещаться. Фонари осветили путь.

Признаюсь, что, спускаясь сюда, боялась запутанных путей, из которых нам с Леонидом придется делать выбор. Но, к нашему великому счастью, дорога перед нами была одна (пусть узкая, мокрая и темная). По ней и следовало нам идти в поисках нашего друга. И мы пошли.

…С каждым шагом тишина вокруг нас делалась все более зловещей, а воздух – все более влажным. Только тут, поняв, что с воздухом в пещере происходит что-то неладное, я страшно беспокоилась за Леонида, ведь у него проблемы с легкими!

Мы прошли метров двадцать, я украдкой взглянула на Леонида, опасаясь за его здоровье. И что же я увидела! Мой спутник просто весь сиял от счастья! Никогда прежде не доводилось видеть столь счастливого человека. Он буквально сиял громадным, беспримерным здоровьем. Отчего же произошла такая метаморфоза? Я никогда не склонна была преувеличивать значение понятия «гений места», но в данном случае именно такая трактовка была, пожалуй, самой адекватной или, как говорят в науке, релевантной. Да, приходилось признать, что под влиянием воздуха в этой пещере Леониду сделалось заметно лучше, чем было до этого, чем было всегда.

Вместе с тем сама пещера поражала меня своей неодушевленностью, необитаемостью. Мне прежде доводилось бывать в пещерах: в Крыму, на Кавказе, под Старицей и даже в Гималаях, но только на южных отрогах этих замечательных гор. Однако никогда я не сталкивалась с такой мертвой тишиной. Эта тишина не пугала. Мы продолжали идти, не чувствуя опасности. Леонид был счастлив потому, что едва ли не впервые в своей взрослой жизни мог вот так вот легко и просто дышать, а я была счастлива оттого, что счастлив был Леонид, да…

Наконец, стены вокруг нас стали расступаться и мы вошли в большую, довольно ярко освещенную залу (чем она освещалась, я так и не поняла). Вот тут-то нашим взорам и предстал Петрович. Я вскрикнула от радости, потому что одного взгляда было достаточно, чтобы понять: наш друг не только жив, но и вполне здоров. Он сидел в уголке освещенной залы, скрестив ноги, как обыкновенно на картинках в детских книжках сидят индусы, и улыбался так светло, что казалось, будто свет в пещере исходит от его улыбки. Глаза Петровича тоже излучали добрый свет. Я уже было ринулась к нему, но Леонид удержал меня, схватив за руку.

Я посмотрела туда, куда кивком головы указал мне Леонид. И увидела картину если и не ужасающую, то, по крайней мере, обескураживающую: возле противоположной стены, напротив нашего друга точно в такой же позе сидел человек огромного роста и улыбался точно так же, как Петрович. Или как человек, который был изображен на стене самой первой нашей пещеры на Кайласе. Кажется, я кое-что начинала понимать, но раньше меня ситуацию уразумел Леонид; он-то и сказал мне, что Петрович застыл, словно окаменел.

Мы сели неподалеку от великана и Петровича, и стали рассуждать. Прежде всего пришлось констатировать, что Петрович не только застыл телесно, но при этом не может, да и вероятнее всего не хочет реагировать на нас. Великан вот так сидит и улыбается, судя по всему, уже очень давно – о том немалом сроке, что гигант пробыл в этой пещере, недвусмысленно говорит обилие паутины и пыли, которыми он покрыт. Но не было сомнений и в том, что великан, сидевший напротив нашего Петровича, был жив. На это указывали не только открытые глаза, не только улыбка и живой цвет кожи лица и огромных кистей рук, спокойно лежавших на огромных же коленях. Он дышал! Да-да, именно дышал так, как и положено дышать человеку во сне – медленно, но с полным вдохом, то есть таким вдохом, при котором грудь вздымается. Петрович тоже дышал, как дышат во сне, хотя глаза его были открыты и смотрели, как казалось, осмысленно на его визави.

Леонид шепотом напомнил мне, что о гиганте, уснувшем в пещере, и шла речь в недавнем ипсилоне Мессинга. Но кто он такой? Леонид напомнил, что, по версии Мессинга, это мог быть атлант или лемуриец, а с меньшей долей уверенности – не кто иной, как сам Будда. На Будду великан был похож мало, двух же других мы не видели, а потом судить не могли. Что поражало – так это его размеры.

Тем временем Леонид, с опаскою поглядывая на гиганта, приблизился к нашему Петровичу и очень осторожно потряс его за плечо. Действие это не получило ровным счетом никакого отклика со стороны Петровича – не шелохнувшись, тот продолжал сидеть все в той же позе со счастливыми глазами, лучезарной улыбкой и ровным глубоким дыханием. Тогда мы вместе стали трясти Петровича – уже не столь нежно, как сделал это Леонид. Но что бы мы ни делали, Петрович продолжал спать с открытыми глазами. Тогда-то и решили мы, что я останусь возле нашего друга, а Леонид направится назад за Мессингом и Блаво, чтобы как-нибудь, всем миром вытащить Петровича наружу. Вдвоем-то нам явно было не справиться – не поднять спящего Петровича.

И вот я осталась одна. Вернее, не одна, конечно, но как бы и одна, потому что оба моих улыбчивых соседа по пещере были не в счет, они синхронно и ровно дышали… Мое дыхание было отнюдь не таким ровным, как у них. Неровное дыхание… Что-то уже я слышала о нем. Но где? Когда? Опять одни загадки.

А Леонида с Мессингом и Блаво все нет… Когда же они придут? То, что произошло дальше, можно было бы объяснить тем, что в ожидании товарищей я задремала и увидела сон. Могло это быть и видение, вызванное тем непростым воздухом, каким была заполнена пещера. Но я уверена, что все это время я оставалась собой и только собой. Я себя контролировала.

Вот что произошло. Воздух, и без того влажный, в один миг как-то сгустился, сделался словно туман. И в этом тумане я отчетливо услышала незнакомый мне голос и сразу же поняла, что говорит тот самый улыбающийся гигант. При этом сам он оставался неподвижным, неподвижным было и его лицо, губы не двигались тоже. Но это была его речь, хотя вероятно, что звучала она только в моем сознании. Великан сказал:

– Не бойся своего неровного дыхания, а бойся часа, когда дыхание твое станет ровным. Тогда и останется тебе только улыбаться. Неровное дыхание – это любовь. Если неровного дыхания нет, то нет и любви. А мир без любви – это не мир. Без любви жить нельзя, можно только сидеть и улыбаться этому миру. Много веков прошло с тех пор, как я любил. Было это в дальних землях к западу отсюда, откуда я родом. Прежде дышал я ровно, но случилось так, что встретил однажды существо столь прекрасное, что не смог уже больше ровно дышать. Я полюбил так, как никто никогда на этой земле никого не любил. Был ли я счастлив? Думаю, был. Хотя понял это только потом, когда неровное дыхание навсегда утратил. Но до этого в течение полугода дышал я неровно к той, которую любил. Однажды подул страшный ветер-чародей и унес любовь мою в дальние края восточные, в земли хмурые. Дыхание мое сделалось с того часа еще более неровным, чем было прежде. И отправился я на поиски своей возлюбленной по следам страшного ветра-чародея. Дошел я до моря великого, и стал я это море великое переплывать, ибо жил я прежде в такой стране, где даже младенцы не боятся воды и могут долго-долго находиться в ней. Плыл я по морю несколько дней. И помогало мне плыть дыхание мое неровное. Любовь моя вела меня за собой и за страшным ветром-чародеем.

Потом шел я по пустыне, шел месяц, другой. Показались, наконец, на горизонте горы. Я знал, что к этим горам мне и надо идти, ведь туда – на эти снежные вершины – унес ветер-чародей мою любовь. И дыхание мое неровное помогало мне взбираться по скалистым тропам, переживать жару и лютый холод, наступавший ночью. Был я уже близок к тому, чтобы вновь обрести свою любимую, потому что рядом было логово страшного ветра-чародея. Но цели своей я не достиг, и все на этом свете потерял.

Оказался я в этой пещере много веков назад. И неровное дыхание мое улетело навсегда, а пришло ко мне дыхание ровное. Вместе с ним пришла улыбка. И вечный сон наяву. И теперь так будет всегда, потому что нет уже на этом свете моей возлюбленной, а без любви нет и неровного дыхания. Ничего нет, ничего… Радуйся своему дыханию неровному, ибо это знак любви. Тот, кто живет по любви, тот живет по-настоящему. Тот, кто живет без любви, – спит. Даже если улыбается он, даже если глаза его открыты, даже если кажется ему, что он счастлив, – все равно он спит. Так проходят дни, недели, месяцы, годы… Так проходят века.

Я сижу здесь, улыбаюсь и сплю, потому что любовь моя ушла много веков назад; ушла туда, откуда никто никогда не возвращается. С той поры дыхание мое сделалось ровным. Но бойся, бойся ровного дыхания, а любовь свою в себе приумножай. Только так и будешь счастлива, что живешь на свете этом. Дышишь – значит любишь. Люби!!!

Гигант продолжал улыбаться и ровно дышать. Но каким же после речи великана опасным и даже ужасным казалось мне это ровное дыхание! Как коварна и зла была эта улыбка! А что же Петрович? С ним-то что будет? Почему он дышит так ровно? Ведь есть же Алексия, которую он любит. Я твердо знаю, что любит. Есть Колька и Полька – их с Алексией любимые близнецы. Неужели все это теперь не держит Петровича в нашем мире?

Я была искренне обеспокоена судьбой моего товарища. Но что делать? Ответа на этот вопрос я не знала, хотя теперь знала, что произошло и с великаном, и с Петровичем…

Наконец из узкого коридора, в котором некоторое время назад исчез Леонид, послышались торопливые шаги. Как же счастлива была я, когда увидела здесь – в этом царстве ровного дыхания и коварных улыбок – таких близких мне Рушеля Блаво, Мишеля Мессинга и, конечно, Леонида…».

Гигант и Петрович

Настя Ветрова, как видите, подробно описала в дневнике все то, что произошло с ней в пещере, в которой исчез Петрович. Теперь снова роль рассказчика возьму на себя я, Рушель Блаво. И начну с того момента, когда Леонид привел Мессинга и меня в большую залу под землей – в ту самую, где сидели друг напротив друга улыбающийся гигант и улыбающийся Петрович. Мы невольно остановились, когда в свете фонарей увидели эти улыбки. Были они вроде бы и счастливые, и какие-то странные, даже пугающие. Знаете, так бывает, когда очень старый клоун наносит на свое морщинистое лицо яркий грим; лицо становится веселым, но если всмотреться в него, то делается жутко. Глаза гиганта и Петровича тоже были неоднозначны: в них были и радость, и скорбь, и восторг, и грусть, и свет, и печаль…

С минуту, а то и больше рассматривали мы эти живые статуи. Первым заговорил Мессинг:

– Коллеги, нам предстоит разбудить Петровича, избавить его от этих чар. Думаю, вы согласитесь со мной, что сейчас мы имеем дело именно с чарами.

– Совсем необязательно, – возразил я, – на мой взгляд, перед нами, Мишель, тривиальное нарушение системы дыхания, приведшее в итоге к забытью, сродни гипнотическому. Но даже и не принципиально, чары это или воздействие воздуха. Ясно одно: здесь нам Петровича не реанимировать при всем желании. Его надо вытаскивать наружу и там будить.

– Согласен с вами, Рушель, – сказал Мессинг. – Воздух этой пещеры таков, что для того, кто глотнул его сверх меры, возвращение к нормальной жизни возможно только в обычных условиях на поверхности земли.

– А с великаном что делать? – вмешалась Настя, которая к тому моменту знала уже его тайну любви.

– А что нам до великана? – вопросом на вопрос ответил Леонид.

Тогда Настя и рассказала то, что услышала, пока Леонид ходил за нами наверх. Мы все задумались. Ситуацию взялся разрешить Мессинг:

– Одно могу сказать твердо, коллеги: трогать этого гиганта нельзя, поскольку не нами обращен он в это состояние. К тому же великан наш все-таки своеобразно, но счастлив…

– Простите, – перебила Мессинга взволнованная Настя, – но тогда получается, что и Петрович по-своему счастлив. Вон как улыбается! Нам что же – и его спасть не надо?

– Настенька, душа моя, – стал успокаивать девушку Мессинг, – с Петровичем совсем другое дело. Этого великана никто давно уже не ждет, тогда как нашего Петровича ждем не только мы. Его ждет любовь, ждет неровное дыхание – то самое, о котором вы только что говорили со слов пещерного гиганта. Это означает, что мы все сейчас должны сосредоточиться на том, чтобы, во-первых, вытащить Петровича на поверхность. Во-вторых, найти способ вернуть нашего друга к его прежнему состоянию. В-третьих, коллеги, и это самое, пожалуй, важное для нас сейчас, нас ждет путь домой.

– Как? Уже домой? Так скоро? – эти вопросы задавали мы все.

– Да, коллеги, именно сейчас нам пора возвращаться. Поясню. Дело в том, что задачу свою мы выполнили: Леонид исцелен!

После того как Мессинг торжественно произнес это, мы с Настей посмотрели на Леонида, а тот согласно кивнул. Однако я не мог не напомнить:

– Мишель, но ведь помимо излечения Леонида мы хотели еще…

Мессинг негрубо, но твердо взял меня за руку, прерывая мою речь, и продолжил:

– Мне хватило ночи, чтобы все систематизировать. В самое ближайшее время мы вместе обобщим полученные результаты. Уверяю вас, мы сделали все, что могли, здесь, на Кайласе. И сделали, смею заметить, отнюдь не так мало, как на первый взгляд может показаться. Так что давайте выносить Петровича из тьмы хаотического андеграунда к живой жизни верхнего, космического мира…

Сеанс снятия чар с Петровича

Не прошло и получаса, как Петрович по уже знакомому нам маршруту был доставлен на поверхность. Однако воздух Кайласа, солнечный свет и легкий ветерок, доносящий аромат цветения с предгорных лугов, не принесли столь желательного результата: Петрович так и продолжал сидеть, скрестив ноги и трогательно улыбаясь. Дыхание нашего друга оставалось таким же ровным, каким было и на дне пещеры.

Признаться, я растерялся, как разбудить Петровича? Только не сдаваться! И не отступать! Веру и оптимизм я не потерял ни на секунду, ведь рядом были мои друзья: Мишель, Леонид, Настя. Я твердо верил, что кому-нибудь из них непременно придет в голову схема и механизм вывода Петровича из сна. Я, конечно, рассчитывал прежде всего на мудрого Мессинга. Однако на этот раз выход из тупика нашла Настя. Это и неудивительно, ведь именно Настя выслушала исповедь улыбающегося великана.

Настя даже не стала объяснять нам, что она задумала, а просто подошла к Петровичу, ласково погладила его по голове и очень четко и внятно произнесла:

– Дорогой Петрович, ты спишь и улыбаешься, а сюда между тем с минуты на минуту придут Алексия, Колька и Полька.

Внезапно улыбка покинула лицо Петровича, глаза ожили и задвигались, а самое главное – это то, что случилось с дыханием нашего Петровича. Оно буквально за пару-тройку тактов перестало быть ровным и тут же сбилось, разорвалось, зашелестело…

Это было самое настоящее неровное дыхание влюбленного человека. Наш Петрович был с нами! Но для приведения его в адекватное состояние потребовался еще один шаг. Ведь пришедший в себя Петрович стал немедленно искать глазами Алексию и близнецов, а не найдя их, вопросительно посмотрел на нас.