Смена караулов

Если бы этот незнакомый старший офицер заговорил в ином тоне — кричал, приказывал, — то, может быть, он не произвел бы такого впечатления на комбата и его бойцов, которые еле держались на ногах. Но он просил, а это в критические минуты боя трогает людей.

Артиллеристы отбивались из последних сил, когда саперы начали ставить мины вблизи огневых позиций. Платон встретил тут и своих солдат из первой роты. Они, эти храбрецы, сделали все, что могли: два «тигра» уже пылали на минном поле, другие втянулись в орудийный поединок с пушкарями. Однако силы были слишком неравные, тем более что дивизион атаковали сверхтяжелые танки, которые трудно остановить легкими, трехдюймовыми пушчонками — вся надежда на редкие, счастливые попадания в гусеницы.

Платон понимал, каково приходится расчетам этих орудий, и послал туда всех, кто оказался под рукой, чтобы погуще ставить мины в полосе прорыва. Сейчас уже не саперы надежно прикрывали артиллеристов, а те в свою очередь пытались как-нибудь прикрыть саперов, занятых поспешным минированием.

На гребне вспаханной ложбины показалась новая волна немецких машин, не меньше полудесятка.

— Надо отходить, товарищ майор, — оказал Платону его заместитель капитан Зуев, вообще-то очень храбрый парень, родом из Донбасса.

— Пожалуй, — согласился он, бегло глянув на часы. Тридцать минут, обещанные полковнику, истекали.

Но тут из северного оврага, что темнел буквально в сотне метров от дороги, выползли еще два «тигра» и, кажется, «пантера». Немцы шли в атаку с фланга.

Зуев первым схватил мину, бросился по кювету навстречу танкам.

— Ульяна, быстро в машину! — крикнул Платон. — Василий, — круто повернулся он к шоферу, — давай во весь опор через Вереб, строго на запад. Мы их тут задержим…

И он кинулся за капитаном Зуевым, увлекая за собой водителей грузовиков.

Шахтер Зуев был наповал сражен пулеметной очередью в упор, но  е г о  «тигр» подорвался на мине, густо зачадил. Другой взял правее, ловко перескочил кювет, намереваясь по дороге выйти в тыл артиллеристам, и немедленно открыл огонь. Платон с размаху упал навзничь, оглянулся на гулкий разрыв снаряда: там, где только что стоял «виллис», полыхнуло жаркое бензиновое пламя. Тяжко охнув, Платон, не раздумывая, продолжал ползти наперехват «пантере». Магниевая вспышка ослепила его — он потерял сознание…

Как дальше развивались события, Платон узнал лишь на вторые сутки в каком-то дивизионном медсанбате. Утром 26 января, когда немцы заняли Вереб и продвинулись еще на север от него, 23-й танковый корпус, находившийся в резерве командующего Третьим Украинским фронтом, был срочно введен в дело — без всякого авиационного прикрытия, даже без артиллерийской подготовки. Для этого просто не было времени: противник мог, развивая успех на Бичке, окружить всю 4-ю гвардейскую армию или, того хуже, мог прорваться к Будапешту. Вот тогда-то и разыгралось встречное драматическое сражение, в котором участвовало с обеих сторон до четырехсот машин и более полтысячи орудий и минометов. 23-й корпус, вооруженный танками иностранных марок, имевшими слабую броню, понес большие потери, но задачу выполнил: решительное — ва-банк! — наступление немцев было остановлено его контрударом. Лучшие эсэсовские дивизии «Викинг», «Мертвая голова» — вся эта бронированная элита, поддержанная «королевскими тиграми» и «фердинандами», вынуждена была попятиться назад.

Когда Платону рассказал об этом армейский офицер связи, раненный всего несколько часов назад, Платон, все время думая о судьбе Ульяны, спросил офицера: не слыхал ли тот что-нибудь о саперах, действовавших в районе хутора Вереб.

— Что вы, товарищ майор, — удивился тот. — После такой драки целую дивизию не скоро отыщешь. Вы уж наберитесь терпения, через недельку, быть может, и найдете кого-нибудь из своих ребят.

Но Платон пролежал в медсанбате до конца февраля. Его хотели отправить в тыловой госпиталь, однако он убедил пожилого доктора не делать этого, так как ему стало значительно лучше. Правда, сильно болела голова, но он старался не жаловаться. К счастью, доктор оказался человеком сердобольным, отпустил его на денек с медсестрой в район освобожденного Вереба, где Платон надеялся хоть что-нибудь узнать о судьбе своего батальона.

Все поле вокруг хутора было загромождено мертвой техникой. Платон обошел старые позиции артиллеристов и насчитал вокруг одиннадцать сгоревших немецких танков. Но «виллиса» на дороге не было — наверное, уже убрали вместе с разбитыми трехдюймовками. На северных подступах к Веребу чернело настоящее танковое кладбище. Тут были машины всевозможных типов, немецкие и наши; одни из них вздыблены в атаке, точно кони; другие, уткнувшись длинными стволами пушек в весенние ручьи, будто жадно пили снеговую воду; третьи были напрочь обезглавлены, сорванные башни валялись рядом с ними; и всюду гусеницы, гусеницы, как штурмовые лестницы, брошенные на склонах глубокой балки… Платон понял, что именно здесь и встретились лоб в лоб танковые корпуса противоборствующих сторон.

Напасть на след батальона ему тогда, в феврале сорок пятого, не удалось. Только в самом конце войны, когда он принял другую часть в разгар наступления на Вену, Платон встретил на братиславской переправе через Дунай бывшего командира первой роты капитана Соколова, который сначала даже не поверил, что Горский жив. Соколов-то и рассказал кое-что комбату. Всего он сам не знал, потому что тоже был ранен в ту роковую ночь. По его словам, большинство саперов погибли вместе с артиллеристами, несколько бойцов угодили к немцам в плен и были замучены эсэсовцами в мадьярской кузнице, а Ульяна и шофер Вася, наверное, убиты прямым попаданием снаряда. Во всяком случае, он, Соколов, видел на дороге исковерканный «виллис». Но, может, Ульяну и Василия, раненных, вытащили с поля боя санитары из стрелкового полка, что спасали всех, кого можно было еще спасти. Кто знает?..

После войны Платон долго искал Ульяну. Он терпеливо, годами писал во все концы — и в Министерство обороны, и на Кубань, и тем немногим однополчанам, которые вышли живыми из балатонского танкового ада. Ему, как мог, охотно помогал и Соколов, служивший в то время в Венгрии. Но поиски ни к чему не привели. Был случай, когда Соколову, кажется, удалось приблизиться к цели: ходили слухи, что какой-то бесстрашный старик из Вереба укрывал у себя в те дни русских. Подполковник Соколов ухватился было за эту ниточку. Однако вскоре выяснилось, что старика того уже нет на свете… Так постепенно и смирился Платон с мыслью, что Ульяна его, конечно, погибла.

В пятьдесят пятом году случилась беда с самим Федором Соколовым. Он обезвреживал немецкую мину, которая с войны пролежала в днестровской пойме, затянутая илом, и, как видно, допустил трагическую ошибку… Платон помог вдове фронтового товарища — Ксении Андреевне с ее маленьким сынишкой перебраться на родной Урал, выхлопотал ей квартиру. А еще года через два, столько всего хлебнув, они поженились. То была раздумчивая, с добавкой нерастворимой горечи, тихая свадьба…

И вот теперь, когда прошла такая уйма лет, вдруг оказывается, что Ульяна жива! До Платона и раньше не раз долетало какое-нибудь позднее  э х о  войны, но это, последнее, так оглушило его сегодня, что Платон будто снова очутился там — на далекой, в черных проталинах, нашпигованной осколками венгерской земле, по которой полз он наперехват «пантере»…

ГЛАВА 3

Древние это занятия, очень древние — земледелие и строительство. И первооснова бытия людского. Не потому ли о делах сеятелей и каменщиков берется судить кто угодно, человек любой профессии, и никого не обвиняют в невежестве, хотя знание того же крестьянского труда часто сводится к готовому, печеному хлебу на столе, а знание кирпичной кладки замыкается в четырех стенах новенькой квартиры. Но всех этих «знатоков-любителей» можно простить; хуже, когда несведущие люди выступают в роли руководителей, которым положено принимать ответственные решения.

За свою жизнь Платон Горский накопил большую  к о л л е к ц и ю  разных выговоров — от самых простейших, что объявляются вроде бы с улыбкой, и до самых строгих. Его любимый институтский профессор, возводивший в свое время Магнитку, бывало, говорил, посмеиваясь: «Какой же это прораб без единого выговора? Они, выговора, заменяют лучший портландцемент!»

Шутка шуткой, но есть в этом что-то исторически оправданное, идущее от первых пятилеток, когда люди штурмовали время, когда и малые ошибки строителя, даже нехватка материалов не по твоей вине, расценивались как твой собственный просчет в ходе боя.

Теперь, конечно, другая эпоха, другая техника, другой стиль. Однако и сейчас нет-нет да потребуют от начальника строительства невозможного, ссылаясь на тридцатые штурмовые годы. Это уж Платон знал по личному опыту и пришел сегодня на бюро горкома, что называется, во всеоружии.

Было странно видеть на месте Воеводина, грузного и, казалось, медлительного человека, его молодого преемника — очень подвижного, порывистого Нечаева, который еще не привык самостоятельно вести бюро и чувствовал себя неловко за массивным воеводинским столом. «Одно дело — быть просто секретарем, другое — быть первым», — глядя на него, думал Платон. Но ему понравилось, как начал новый секретарь, объявив жесткий регламент: докладчику пятнадцать минут, в прениях — пять.

Горский лаконично доложил о ходе жилищного строительства в городе, не вдаваясь в общеизвестную предысторию. Назвал, что его трест способен сделать до конца года, а чего сделать не может, и в заключение добавил, что вынужден снять бригады с недавно начатых объектов, ради пусковых, — до той поры, когда вступят в строй заводы железобетонных конструкций.

В небольшом светлом зальце сразу же возник шумок: недовольных оказалось много, особенно среди заказчиков. Нечаев терпеливо переждал разноголосицу и дал слово председателю горисполкома.

То был недавний выдвиженец из «вечных замов», вальяжный товарищ лет сорока пяти, долгое время тянувший свой нелегкий воз — коммунальное хозяйство. Он было замахнулся на строителей издалека. Но потом неловко спохватился, начал бегло перечислять, каких абсолютно необходимых сооружений до сих пор не имеет город.

— Регламент, — напомнил Нечаев. — Так мы просидим до вечера, — и назвал фамилию городского архитектора.

Этот говорил строго по существу. И другие последовали его примеру, втайне решив для себя, что новая метла всегда метет по-новому, пока она новая. Дальше Нечаев никого уже не перебивал своими репликами, однако оставался пунктуальным и в начале третьего часа заседания подвел итог деловому разговору. Он согласился с тем, что наличные силы строителей по-прежнему разбросаны по многим объектам, и поддержал Горского. В зале опять возник шумок. Тогда Нечаев повысил голос:

— Нельзя, товарищи, топтаться на одном месте. Нужно в конце концов, пусть с некоторым опозданием, бросить все на пусковые объекты, иначе мы не выберемся из котлованов… Надеюсь, школы вы сдадите к сентябрю? — помягче спросил он управляющего трестом.

— Две школы, детскую поликлинику.

— Ну-ну, спасибо, Платон Ефремович.

Председатель исполкома недовольно поморщился: есть чему радоваться, когда столько всего надо сдать в текущем году. Нечаев глянул на него, сказал:

— Мне бы самому хотелось однажды проснуться в новом городе, да всему свой срок. Строительное дело имеет свои внутренние законы: необходимо создать производственную базу, обеспечить крепкий тыл, а потом разворачиваться на полную катушку. Между прочим, все мы тут, за исключением Горского, Дворикова и главного архитектора, знаем жилстроительство весьма туманно. Мэр — железнодорожник, его первый зам — техник-металлист. А мы ведь почти заново начинаем город возводить. Вы, Платон Ефремович, побаловали бы нас лекциями, что ли.

— С удовольствием, Ярослав Николаевич, — сказал Горский. — Кстати, нужно обсудить в печати генеральный план города. Кто, кроме коренных жителей, лучше знает город? Кто больше их заинтересован в его будущем? У нас же недавно созданный институт бойко проектирует в одиночку, на собственный страх и риск намечает снос старых кварталов, а некая иногородняя дама — ученый шеф института — самолично, можно сказать, утверждает все проекты. Не пришлось бы нам восстанавливать ценные памятники старины по музейным картинкам.

— Вполне согласен с вами, Платон Ефремович, — оживился Нечаев. — Надо привлечь историков, краеведов, художников, всех заинтересованных.

— И молодежь, — заметил секретарь горкома комсомола.

— Ну и молодежь — для равновесия! — пошутил Нечаев. — Старики будут отстаивать любой заслуженный домик, а молодые подскажут, какими бы они хотели видеть новые жилые массивы…

На том и закрылось первое заседание бюро, которое вел Нечаев. В решении не было ни длинного перечня объектов, ни списка виновных лиц. Решение было кратким: в ноябре сдать все жилые дома, подведенные под крышу и обеспеченные сантехникой.

Кое-кому не понравилось такое куцее решение. Кое-кто ушел вовсе недовольным, обвиняя про себя Нечаева в незрелости и либерализме, но самые опытные лишний раз убедились в том, что Воеводин оставил дельного, энергичного преемника.

Горский уходил последним.

— Не торопитесь, Платон Ефремович? — спросил Нечаев, жестом приглашая его в кресло у окна, распахнутого настежь.

— Так вы ведь сэкономили полдня, — сказал Платон, разминая в пальцах тугую сигарету.

— Как, по-вашему, не очень я круто обошелся сегодня?

— За поддержку спасибо, Ярослав Николаевич. А что касается мужей града нашего, то их легко понять: столько денег свалилось прямо с госплановского «неба», вот им и хочется иметь все сразу.

— Ничего, лучше потерпеть еще с годик, чем вечно ковылять без строительной базы. Думаю, что в обкоме нас поддержат. Как ни занят обком хлебом насущным, однако и жилищное строительство требует внимания. Хлеб, хлеб… Конечно, ради хлеба мы всегда поступались чем угодно, любыми коммунальными удобствами. Вы знаете, как оно было до недавнего времени: пшеничная слава области так выросла, что мало кто со стороны догадывался о нашем индустриальном потенциале, во всяком случае, мало кто знал, что у нас есть города более современные, чем сам областной центр. Лишь сейчас, когда буквально рядом с ним начато сооружение уникального промышленного комплекса, дошла наконец очередь и до заглавного города пшеничного края. Будем, Платон Ефремович, догонять наших братьев младших.

— Случай редкий, — улыбаясь, заметил Горский.

— Только нам с вами не будет никакого оправдания, если мы не сумеем с будущего года взять нужный темп.

— Возьмем, Ярослав Николаевич.

— Теперь я должен сказать вам спасибо за поддержку.

Нечаев встал, подошел к плану города, висевшему на солнечном простенке.

— Вы сегодня, Платон Ефремович, подсказали интересную идею. Мы обязательно обсудим генеральный план на заводах, в микрорайонах, устроим публичную выставку проектов.

— Идея не моя, так давно поступают, например, в той же Прибалтике. Говорят, семь раз отмерь…

— Тем более, что основатели нашего города неплохо мерили. Кто бы ни приезжал, все обращают внимание на геометрию старых улиц. Утверждают даже, что наш городок чем-то похож на Ленинград своей общей компоновкой. Самобытные его черты надо непременно уберечь. Высотными домами можно затенить всю историю — с пугачевских времен и до революции.

«Это у него от Воеводина, — подумал Платон. — Хорошо, что Максим Дмитриевич привил ему любовь к городу».

— О промплощадке я меньше беспокоюсь, — продолжал Нечаев. — Там добрая полдюжина трестов, новейшая техника. Город же, особенно объекты соцкультбыта, придется строить вам, Платон Ефремович. Тут важны и осмотрительность, и хватка прорабская, чтобы не упустить время. Оно ведь как бывает: сдадут заводы в эксплуатацию — и тотчас вдвое, втрое уменьшат ассигнования на жилье. Надо ковать железо, пока горячо.

«А это у него свое, нечаевское, — отметил Платон. — Молод, но расчетлив по-хозяйски».

— Двориков вам очень нужен, Платон Ефремович? — вдруг поинтересовался Нечаев.

— Он может потянуть трест в случае моего ухода…

— Ну, Платон Ефремович! Что вы, в самом деле? Максим Дмитриевич ушел, вы собираетесь… Дайте мне осмотреться.

— Воеводин любит говорить, что партийный работник должен быть годным к строевой службе. Однако и на стройке тяжеловато  н е с т р о е в и к а м.

— Поработайте еще.

— Наверное, придется.

— Вот мы и договорились!.. Может быть, поедете в санаторий, отдохнете?

— Нет, нашему брату, строителю, противопоказано валяться на пляжах в самую жаркую пору.

Они весело переглянулись, отлично понимая друг друга, и Платон нехотя поднялся.

Был великолепный день. В небе, чисто прибранном с утра верховым влажным ветром, ни единого облачка, ни ворсинки. Над городом — летящие стрелы башенных кранов, а на востоке и на севере, где возводятся новые кварталы, они точно кавалерийские пики, занесенные целым эскадроном над окрестной степью.

Стоило теперь Платону даже ненадолго остаться наедине со своими неспокойными мыслями о будущем, как он живо вспоминал Ульяну. Вчера написал в Баку, а военкомат, чтобы сообщили ее адрес, но жене, Ксении Андреевне, еще ничего не говорил. Лучше подождать, что ответят из Баку. А вдруг это не его Ульяна? Но если все-таки она, то неужели до сих пор одна-одинешенька? Ждать, терпеливо ждать до конца — это в характере и его Ульяны. В женском бесконечном ожидании заключена непостижимая, стоическая сила. Где же потеряла Уля его след зимой сорок пятого? Началось, видимо, с того, что военная судьба забросила его, Платона, на соседний, Второй Украинский фронт. Как бы там ни было, война развела их на всю жизнь, хотя именно она обвенчала комбата и радистку в сорок четвертом — на государственной границе. Нелегко теперь сказать, кто из них больше виноват. Неужели он поторопился жениться на Ксении? А Уля все еще одна? А почему одна? Наверное, у нее есть сын или дочь (мой сын, моя дочь!) и она живет сыном или дочерью?.. Да-да, вот что могло поддерживать Ульяну все эти годы. Женщина-мать способна на какое угодно самоотречение… И его охватывала при этой мысли такая безудержная тревога, что он готов был немедленно лететь в Баку. Но теперь скоро, совсем скоро, какие-то считанные дни, может, недели — и все станет ясно. Однако он боялся той холодной, морозной ясности, которую уже испытывал, отчаявшись в поисках Ульяны. Только бы она была жива, тогда и ему полегче станет жить на белом свете, даже за тысячи километров от нее…

— О чем задумался, добрый молодец?..

Платон поднял голову: на щербатой бровке подплавленного солнцем тротуара остановился Воеводин. Он был одет по-спортивному: в ладных брюках «молодежного» покроя, в белой рубашке навыпуск. И будто посвежел за последнее время: на крупном лице поубавилось морщин, а в глазах стало побольше света, и не будь этой густой изморози на висках и на прямом зачесе, вряд ли кто принял бы Воеводина за пенсионера.

— Хорошо выглядишь, — сказал Платон.

— Мы, сердечники, умираем стоя! — весело ответил Максим. — Откуда бредешь в жаркий полдень? Ах, да, сегодня бюро! Начинаю забывать свой прежний распорядок дня. Что ж, присядем вот в сквере, что ли, все равно ты не спешишь, как я вижу.

Платон не отказался: он понимал, что Максиму не терпится узнать, как действует его преемник.

Они сели на крайнюю скамейку, нечаянно спугнув милую, ослепительно юную парочку. Не дожидаясь вопросов, Платон стал рассказывать сам. Максим смотрел в глубь сада, изредка покачивая седой красивой головой, когда его собеседник замолкал на несколько секунд, словно ожидая, что скажет на это бывший секретарь горкома. Максим был наделен редкой способностью слушать, которая, кажется, передалась и преемнику. Платон не забыл упомянуть даже об этом. Тогда Воеводин лукаво прищурился и перебил Платона:

— А ты не хвали, у меня теперь нет власти.

И чему-то рассмеялся, — наверное, вспомнил что-то из своего долгого секретарства.

— Что ж, Платон, я давно завидую молодости, — вполне серьезно заговорил он. — К сожалению, молодость и опыт несоединимы — пока наживешь опыт, тебе уже перевалит за пятьдесят. Но у молодых избыток энергии, свежесть взгляда на жизнь, полная свобода от ошибок прошлого. Конечно, молодежь не гарантирована от просчетов, но без них никому не удается обойтись. У Нечаева в запасе два десятка активных лет — успеет развернуться. Ну, а если кому-то подражает, это все пройдет с годами. Кто из нас не подражал? Ты, наверное, когда ходил в прорабах, очень хотел быть похожим на кого-нибудь из знаменитостей первых пятилеток. Я, к примеру, часто ловил себя на том, что, выступая, невольно копирую моих любимцев из довоенных секретарей крайкомов. Подражание — строительные леса характера: оно бывает необходимо до поры до времени, пока человек не станет прочно на ноги.

— Я же ни в чем не упрекаю Ярослава Николаевича, — сказал Платон.

— Нет? Мне показалось… Ладно. Что у тебя-то новенького? Почему ходишь по главной улице, никого не замечая. Что с тобой?..

— Помнишь, я говорил о моей первой жене — батальонной радистке Ульяне Порошиной?

— Помню, помню, она погибла в Венгрии.

— Так вот, друг мой, Ульяна, оказывается, жива… Недавно получила орден за спасение жизни офицера.

— Жива?! Ничего не понимаю! Расскажи-ка все по порядку.

Максим слушал беспокойно, и едва Платон сказал о той заметке, которую на днях прочел в «Известиях», он тотчас поинтересовался:

— Как отнеслась к этому Ксения Андреевна?

— Она еще ничего не знает…

Они помолчали. Максим терпеть не мог утешительных дежурных слов, да в них Платон и не нуждался. Но все-таки он наконец спросил:

— Замужем твоя Ульяна?

— Почем я знаю.

— Лучше бы уж она была замужем.

— Я сам так подумал. Подумал и устыдился. Какая злая ирония судьбы: желать, чтобы любимая женщина непременно была замужем…

— Что ж, война завязала столько узелков, что иные только смерть развяжет.

— Все понимаю, однако…

— Однако тебе худо. Вижу, Платон.

Они опять неловко помолчали. Максим искоса глянул на Платона: похудел он, осунулся, точно неделю пролежал с температурой.

— Как бы ты поступил на моем месте?

— Чего заранее решать. Ты не знаешь, одна ли твоя Ульяна — может, у нее семья.

— Мы поклялись на фронте быть вместе до конца, что бы ни случилось.