Смена караулов

— Молодые клятвы — святые клятвы. Но тут не ваша вина, что потеряли друг друга из виду.

— Чужую беду руками разведу…

— Не сердись, не стану разводить руками твою беду, Платон. Да и утешать не стану. Главный утешитель — время.

— Ладно, пойду. Наверное, заждались в тресте, — спохватился Платон.

Максим молча пожал ему руку, и они расстались, не сказав больше ни слова.

Сколько разных судеб прошло перед Максимом за многолетнюю партийную работу. Он, кажется, до того привык жить чужими бедами, что каждая на какое-то время становилась его собственной бедой. А Платона он к тому же любил внешне сдержанной, но верной, непреходящей любовью однополчанина. Они уезжали на фронт в одном эшелоне: Максим — комиссаром полка, Платон — командиром саперной роты. Под Киевом угодили в окружение, и хотя удачно прорвались к своим, окружение разлучило их надолго: Платона отозвали в глубокий тыл, где формировался отдельный инженерный батальон для борьбы с танками, Максим же сменил убитого комиссара дивизии. Но молодому комиссару не повезло, он был тяжело ранен на Донце в сорок третьем и эвакуирован в далекий сибирский госпиталь.

А Платон отшагал всю войну, вплоть до верховьев Дуная. И встретились они снова на Урале на самом исходе сорок пятого, победного. То была новая точка отсчета их второй жизни. Работали так, что сперва и не замечали майских дней Победы, которые стали праздновать потом, когда уже промчалась добрая четверть века. Ну, а теперь чуть ли не вся треть века за плечами.

Огненная разграничительная линия разделила пополам жизнь воеводинского поколения: по ту сторону зеленая молодость, по эту — опаленная боевыми ветрами возмужалость. Не очень-то избалованное житейскими радостями поколение. К тому же нет-нет да напомнит о себе минувшее…

Вечером Елизавета Михайловна, жена Воеводина, безошибочно отметила, что он чем-то расстроен, и после ужина, как только сын ушел на концерт залетного ансамбля, осторожно поинтересовалась, что с ним случилось, если он молчит весь вечер. Максим попытался отшутиться, не вышло — от Лизы никогда ничего не скроешь.

— Ладно, — согласился он. — Тем паче, женщина может вывести из любого тупика.

— Ты, кажется, неуместно шутишь, Максим…

Он начал издалека, с коротких газетных заметок, которые давно уже примелькались, но за которыми всегда угадываются драматические судьбы фронтовиков. Он рассказывал, не называя имени Горского. Лиза терялась в догадках: чья же это такая грустная история, если Максим знает ее во всех подробностях? Сама она опоздала на войну — в сорок пятом едва закончила второй курс мединститута, — хотя со школьных лет грезила подвигами тех девчонок, которым посчастливилось воевать наравне с мужчинами. Она и врачом-то решила стать под впечатлением легенд о фронтовых девчонках.

— Кто же этот твой майор, Максим? Договаривай, раз начал, — спросила Елизавета Михайловна, когда он умолк.

— …Платон.

— Бедная Ксения Андреевна…

— Почему?

— Я всегда считала Платона Ефремовича однолюбом.

— Ну и что ж? Да ведь его связала с Ксенией Андреевной, конечно, одинаковость их судеб.

— Одинаковость? По-твоему, если два одинаковых горя сложить вместе, то в итоге получишь что-то вроде нового счастья?

— В жизни бывает и такое. Может, потому и пошел Платон навстречу Ксении Андреевне, что сам пережил страшную потерю. Он мог выбрать девушку, но выбрал женщину с маленьким сынишкой. Наверное, Платону важно было утвердить в своей памяти личную утрату на войне.

— Максим, Максим, не философствуй ты, ради бога. Все проще, чем ты думаешь. Разве можно сблизиться с другой женщиной ради памяти о той — первой? Тут нет логики чувств. Просто-напросто человеку надо было к кому-то приклонить голову. Девушка в данном случае не поможет: девичья любовь эгоистична. А хлебнувшая горя женщина сумеет понять.

— Платон спросил меня сегодня: как бы я поступил на его месте? Теперь я в свою очередь хочу спросить тебя, Лиза, как бы ты поступила на месте Ксении Андреевны?

— Даже не могу себе представить. Конечно, у нее нет детей от Платона Ефремовича, а у него с Ульяной, быть может, есть. К тому же против настоящей любви и время бессильно.

— Ты думаешь?

— Во всяком случае первая любовь остается на всю жизнь.

— Это в литературе.

— Нет, Максим, и в жизни.

— Ладно, уступаю тебе, умудренной личным опытом, — в шутку заметил Максим.

Тут их разговор и осекся: вернулся с концерта сын, не в меру серьезный парень, который с мальчишеских лет озадачивал Елизавету Михайловну независимостью характера.

ГЛАВА 4

Что ж, без малого прожитая жизнь на виду у всех. Не оттого ли молодые люди, наверное, лучше знают старших, чем те своих наследников. Какой бы проницательной ни была старость, как бы ни гордилась ясновидением, все-таки племя младое действительно незнакомое. Сколько в нем своеобычной новизны, всего того, что привносит в его судьбу само время. Пусть людям пожившим иной раз думается, что только им дано физически чувствовать ход времени, но история — не беговая дорожка, точно рассчитанная для побития рекордов, и принимающие эстафету вправе искать наиболее спрямленный вариант собственной дистанции. Вот отчего нелегко себе представить, как во всех деталях вывершатся судьбы ныне молодых людей, хотя общие контуры будущего просматриваются довольно четко.

Максим частенько теперь задумывался о молодежи. И, конечно, его раздумья начинались с сына, которому недавно исполнилось двадцать девять лет. Целое поколение поднялось на крыло после Победы: оно не знает ни войн, ни голода, ни разрухи. Первое такое в революционном обществе. Нет, конечно, не обязательно проходить огонь и воду и медные трубы для того, чтобы стать настоящим человеком. Каждое время испытывает молодых людей по-своему, но безотчетная родительская любовь, как и недостаток внимания, могут легко нанести ущерб становлению характеров. Кому-кому, а Максиму приходилось заниматься и такими персональными делами коммунистов, когда их будто ни в чем не упрекнешь, кроме одного, — в странном неумении быть главой семьи: или слишком балуют юных домочадцев, или, наоборот, из-за вечной занятости надеются на общество, которое-де за все в ответе.

Если говорить начистоту, Максим тоже уделял мало внимания семье: у него почти не оставалось свободных вечеров, а редкие выходные дни в году можно было пересчитать по пальцам. Все заботы о сыне ложились на плечи матери, которая сама с утра до вечера пропадала в своей поликлинике. С точки зрения ортодоксальной педагогической науки, из Юрия, их единственного сына, мог вырасти невесть кто. Но он, к счастью, рано заявил о полной самостоятельности. Окончив школу, собрался в Свердловск, в Уральский политехнический, и не потому, что тот предпочтительнее местного, а чтобы находиться подальше от родителей. Как ни упрашивала мать, Юрий настоял на своем: «Мне надоели поблажки учителей. Да и ребята говорят между собой, что, мол, Юрке Воеводину не страшны любые экзамены в нашем институте. Опять намек на отцовскую должность»… И уехал с молчаливого согласия отца и к явному неудовольствию матери. В Свердловске выдержал трудный конкурс, учился жадно, неистово, как учатся обычно те, кому надеяться не на кого. Закончил институт с отличием. Мог отправиться в какой угодно город — пожалуйста, выбирай. Мать настойчиво звала к себе. Он отказался. Четыре года строил на Тюменском Севере. Аккуратно слал каждый месяц переводы, зная с детства, что доходы отца невелики. (Это обыватели считают, что у партийных работников денег куры не клюют.) Неизвестно, сколько бы он пробыл там, на нефтяном Севере, если бы не заболел отец. Слово «инфаркт» прозвучало для Юрия как выстрел из-за угла. Он вернулся на родину, пошел в трест к Платону Ефремовичу Горскому, который определил его начальником линейного стройуправления. Юрий хотел было еще походить в прорабах вместе со старыми дружками-приятелями, но Платон и слышать об этом не хотел. Так и тянет Юрий эту участковую лямку второй год в новом жилом массиве на восточной окраине города. Управляющий трестом похваливает его, ставит в пример опытным инженерам. А Юрию все кажется, что это очередной аванс за отцовские заслуги.

Елизавета Михайловна была откровенно довольна тем, что сын наконец дома. Почти десять лет находилась она в разлуке с ним, пока он учился, потом работал на тюменской стройке. Ну, прилетал, бывало, на короткие зимние каникулы, а на лето уезжал в Сибирь со своим студенческим отрядом. Уже дипломированным инженером, он и в отпуск-то наведывался не каждый год, ссылаясь на занятость. Мать тревожилась: до каких же пор сыну жить бобылем-холостяком, как ему не надоели все эти общежития, столовые? Этот цыганский образ жизни?.. Елизавета Михайловна пыталась вразумлять его, когда они встречались накоротке, что самое время обзавестись семьей, что молодость уходит, как вешняя вода. Он неловко отмахивался и переводил разговор на другую тему. Максим не вмешивался, наблюдал со стороны. Если же Елизавета Михайловна начинала жаловаться на сына, Максим, посмеиваясь, отвечал: «Экая беда! Пока Юрий холостяк, я сам чувствую себя бравым молодцом». — «Вот и поговори с тобой», — обижалась она, втайне довольная тем, что сын работящий, энергичный, не заносится. Просыпаясь по ночам, она до рассвета не смыкала глаз, все думала о сыне. Кто долго выбирает, тот обязательно уж выберет на свою головушку. Именно такие и попадают впросак из-за собственного добродушия — им все кажется, что своекорыстных девушек вообще нет на свете. Никто, быть может, так и не легкомыслен в поздних увлечениях, как эти серьезные молодые люди, не переболевшие в ранней юности первой любовью… Тут Елизавета Михайловна спохватывалась: но ведь сам Максим женился на четвертом десятке лет, едва познакомившись с ней, молоденькой студенткой мединститута, которую ни за что не хотела выдавать за великовозрастного жениха ее щепетильная мама. Сейчас подумать страшно, если бы та наивная, увлекающаяся Лизонька вышла за кого-нибудь другого… Но то случилось вскоре после войны, когда отношения между людьми были намного чище, будто озонированные, как воздух, неслыханной грозой…

И вот теперь все эти ее тревоги за сына начали постепенно отодвигаться в прошлое. С недавнего времени Юрия стали посещать по воскресеньям инженер Злата Румянцева и приемный сын Платона Ефремовича Горского, журналист Владлен. Началось с того, что Юрий привел их на ужин в день своего рождения. Елизавета Михайловна с облегчением вздохнула: «Слава богу, в доме появилась девушка!» Конечно, Злата была для нее пока загадкой, симпатичной, даже милой, но все-таки загадкой, которую надо непременно разгадать, и чем скорее, тем лучше. Одета модно — брючный ансамбль, цветные туфли на платформе. Льняные тонкие волосы распущены и мягко текут, струятся по худеньким плечам. Глядя на такую, ни за что не скажешь, кто она: начинающая актриса местного театра или модельерша из ателье, диктор телестудии или просто мамина избалованная дочка. Потому-то Елизавета Михайловна несколько смутилась, когда Юрий объявил за ужином, что Злата Романовна инженер-экономист.

— Очень приятно, — отозвалась хозяйка дежурной фразой.

— А я подумал, что вы поете, — весело заметил Максим.

Злата непринужденно рассмеялась:

— Что вы! Моя партитура — сводки о выполнении плана.

— Поет, конечно, поет, если план выполняется, — сказал Юрий. — Но если не хватает какого-нибудь процента, то и не разговаривает!..

В дом Воеводиных вернулся вольный ветерок далекой, отшумевшей молодости. Хозяин дома приосанился, наблюдая шумное застолье. А Елизавета Михайловна совсем расцвела добрыми улыбками. Очень моложавая, стройная для своих пятидесяти лет, она с девичьей легкостью ухаживала за гостями, особо стараясь угодить Злате. Та вызвалась помочь хозяйке. Елизавета Михайловна запротестовала, но гостья немедленно отправилась с ней на кухню, чтобы подать на стол жаркое. Это и вовсе понравилось Елизавете Михайловне.

Ну, а после ужина танцевали. Сначала хозяйка с любопытством приглядывалась к тому, как танцует нынче молодежь, как Злата попеременно приглашает то Юрия, то Владлена, не желая никого обидеть. Потом сама решила тряхнуть стариной, когда ее учтиво, как истый кавалер, осмелился пригласить Владлен. Ради сына на все пойдешь, только бы он подольше побыл с этой Златой, которая, видно, кружит им головы обоим — и Юрию и Владлену. Максим сидел у окна на правах «заведующего музыкальной частью». Он менял пластинки на рижском стереофоническом проигрывателе, загодя подбирая вещи старинные, славные. Наконец дошла очередь до огневых таборных мелодий. «Тут уж у моей Лизы равных нет», — с удовольствием подумал он. Каково же было его удивление, когда Злата без всяких колебаний приняла вызов хозяйки на цыганский перепляс, дерзко вошла в круг, приостановилась, выжидая такт, и, раскинув руки, изящно поплыла по кругу. Максим невольно засмотрелся на эту беленькую цыганку из строительного треста: как она дробно, звонко отплясывала перед Лизой, ожидавшей своей очереди. Нечаянно возникшее соревнование раззадорило Елизавету Михайловну, и Максим хотел было повторить пластинку, да пощадил жену — все-таки она далеко не комсомолка и нелегко ей соперничать с самой молодостью в таком бесшабашном ритме. Музыка оборвалась. Хозяйка, тяжело дыша, расцеловала гостью.

С того вечера Злата и Владлен стали бывать у Воеводиных. «Но почему они всегда заявляются вдвоем? — ревниво тревожилась Елизавета Михайловна. — Могла бы Злата и одна зайти». Ее начинала не на шутку беспокоить мысль о том, что эта знающая себе цену девушка действительно водит за нос и Юрия, и Владлена. А Юрий по ничтожному своему опыту не придает значения этой кокетливой игре. Мог бы прямо объясниться с ней — ведь не школьник, не студент, вполне взрослый человек.

Соберется за столом эта троица и подолгу рассуждает о генплане города, о стройке, о Платоне Ефремовиче Горском, которого они боготворят. Да разве в их-то годы не о чем больше поговорить? Владлен выступает в роли берущего интервью у инженеров, а Злата и Юрий наперебой рассказывают ему о строительных делах. Если же дома оказывается Максим, то затевается разговор на философские темы. Тогда весь вечер идет жаркий спор о  с м е н е  к а р а у л о в, о том, что думают младшие о старших, которые сполна отвоевали свое и отработали. Максим доволен, что молодые люди откровенны с ним и пусть излишне горячатся, когда заходит речь о недавнем прошлом, но ясно видят главное — что уже достигнуто, несмотря на все издержки.

Максим умел ладить с молодежью. Он никогда не обескураживал ни личным опытом, ни положением в обществе. Он искренне был уверен в том, что и у молодых есть чему поучиться. Опыт опытом — это наживное, а вот непосредственность восприятия с годами заметно утрачивается. К тому же послевоенное поколение свободно от минусовых перегрузок прошлого, и в этом его преимущество перед старшим, которому довелось в середине века пережить и острую боль неслыханных потерь, и неожиданную горечь духовного повзросления.

Елизавета Михайловна хорошо понимала Максима: ему хотелось не умозрительно, а психологически заглянуть в будущее, живо общаясь с молодежью. Потому он охотно бывал с этой троицей — Юрием, Златой и Владленом. Когда же они просили его поделиться воспоминаниями о войне, то вся компания засиживалась до поздней ночи. Комиссару дивизии было что рассказать о драматическом периоде отступления, о котором меньше пишут книг и ставят кинофильмов. Отечественная война — поистине бесконечная череда подвигов, но именно массовый героизм сорок первого стал ее великим взлетом. Сколько еще неоткрытых Брестских крепостей таят в себе те неимоверно тяжкие месяцы начального противостояния! Не только Злата и Владлен, но и Юрий многое слышал от отца впервые, будто тот приберегал свои рассказы до поры до времени.

— Замучил ты их, — упрекнула его сегодня Елизавета Михайловна, когда сын пошел проводить Злату и Владлена. — Устроил настоящий молодежный клуб на дому.

— И даже с танцами! — добавил он.

— Поговорил бы лучше с сыном, почему до сих пор не женится. Как ты смотришь на Злату Румянцеву?

— А как я могу смотреть? Ладная дивчина, интеллектуалка. Нынче в моде интеллектуалы.

— Юрий, кажется, к ней неравнодушен, но она ни на шаг не отпускает от себя Владлена.

— Для баланса.

— Для какого еще баланса? Знаешь, Максим, с тобой никогда не поговоришь серьезно.

— Да что ты от меня хочешь? Чтобы я отвел их в загс? Уволь, матушка, уволь! Они сами как-нибудь разберутся.

— Злата нравится мне.

— Что ж, поздравляю! От свекрови многое зависит. Ведь антагонизм между свекровями и снохами сохранится даже при коммунизме.

— Между нами это исключено.

И Елизавета Михайловна не удержалась, чтобы не поделиться с ним добытыми по крупицам сведениями о Злате, о ее родителях. Мать Златы осенью сорок первого года была эвакуирована из Тульской области на Урал. Помыкала горе, пока муж не вернулся с фронта. Только Румянцевы начали было жить заново, нажили дочку, обзавелись квартирой, как заболел глава семьи. Старые раны, наспех залеченные в медсанбатах, дали о себе знать, и он уже не вернулся из госпиталя. Эту новую разлуку о мужем не смогла одолеть несчастная женщина: через год она умерла от туберкулеза, оставив девочку круглой сиротой. Маленькая Злата воспитывалась в детском доме, потом в школе-интернате. У нее никого не осталось ни в Подмосковье, ни на Урале. Одинокая былинка в поле, вспаханном войной. Но она выстояла, вопреки всем бедам. Окончила институт, получила диплом инженера-экономиста — сама стала на ноги. Вот уж действительно начала жизнь с нуля. Не то что иные молодые люди, для которых заранее готовятся и синекуры, и меблированные квартиры, и даже автомобили, а им всего этого мало, им еще надо блистать в столицах. Нет-нет, лучшей жены для Юрия, чем Злата, она, Елизавета Михайловна, и не пожелала бы. Пройти мимо такой может лишь незрячий…

Юрий, Злата и Владлен долго бродили в тот субботний вечер по набережной Урала: Максим Дмитриевич настроил их на философский лад. «Вам не надо никого копировать, — сказал сегодня Максим Дмитриевич. — Истинное продолжение нашего дела — это не механическое повторение опыта прошлого». Но все-таки в его словах чувствовалась глубинная озабоченность. Откуда она? Что это, оборотная сторона родительской любви, в которой всегда хватает беспокойства?

Владлен со свойственной ему запальчивостью рассуждал:

— По-моему, тут все проще, чем мы думаем. Многих пожилых людей не только радует, но и заботит наша безоблачная молодость. Вполне понятно. Ведь что бы там ни говорили о нынешней борьбе за хлеб, разве можно ее сравнивать с хлебозаготовками в тридцатые годы? И если туго приходится иной раз тем же строителям БАМа или добытчикам тюменской нефти, все-таки им куда вольготнее по сравнению с тачечниками Магнитки или разведчиками Второго Баку. Остается одно: завоевание космоса — принципиально новое поле для подвижничества в наше время. Да, Земля так обязана своим чернорабочим, что и поднятые каменщиками города, и ухоженные крестьянами поля особенно прекрасны и притягательны в ее голубом свечении, когда люди смотрят на Землю с космических высот. Однако появилась новая мера героизма…

— Опять ты не обошелся без готовой формулы, что в жизни всегда есть место подвигу, — перебила Злата красноречивого Владлена. — Мы говорили о земном, а ты нас увел в космос, Там пока что побывало несколько десятков человек. Речь идет о том, как мы, простые смертные, выглядим в глазах бывших фронтовиков.

— Я и хотел сказать, что каждое поколение имеет свои высоты духа.

— Привык ты, Владлен, к прописным истинам. Но нет-нет да и собьешься на ходу: то у нас безоблачная молодость, то время ждет от нас икаровой отваги. Не логично выходит у тебя.

Юрий с любопытством поглядывал на Злату, на Владлена. Теперь горячилась Злата, по-мужски твердо вышагивая в своих расклешенных брюках, а Владлен только вяло защищался с виноватой улыбкой на ярких девичьих губах.

— А ты, Юрий, почему все молчишь? — вдруг обратилась к нему Злата.

— Набираюсь ума-разума.

— Весь в отца, привык выступать последним! — И она сама взяла его под руку. — Ты согласен с отцом, что младшее поколение лучше знает старшее?

— Вполне.

— Тогда, выходит, вся их озабоченность напрасна.

— Нет, не напрасна. Они не сомневаются, с кого мы будем делать жизнь, но как у нас это будет получаться — покажет будущее. Кто же спокойно смотрит в будущее?

— Может, ты и прав, — сказала Злата, подумав сейчас уже о себе, о личном будущем.

ГЛАВА 5

В Риге умирал народный поэт Латвии. Его последней пристанью была укромная палата на цокольном этаже маленькой больницы.

Некогда сильный, могутный человек, под стать латышским стрелкам, которых он воспевал как рыцарей революции, теперь, казалось, поменьшал от старческого недуга. Но в глазах его таилась прежняя сосредоточенность: бывало, и на улице, и на затянувшемся собрании он подолгу искал чеканные, ударные слова для очередной строфы. Только сейчас эта его привычная задумчивость нет-нет да перебивалась тревогой. И все-таки вера в жизнь побеждала минутный страх смерти, он заметно оживлялся, когда в палату входили врач или дежурная сестра. Нет, он ни о чем не спрашивал их, ни на что не жаловался, ни в чем никого не упрекал. Поэт отчетливо понимал: все зависит от его собственного биологического потенциала и что уже никто не сможет помочь ему, если сердце сдаст в критический момент. Иногда он прикрывал глаза и беззвучно шевелил запекшимися губами: кто знает, может, он про себя читал новые стихи. Он всегда верил в исцеляющую силу поэзии и щедро отдавал ей всю подвижническую жизнь…

Тараса Воеводина сначала решительно не хотели пустить к больному, ссылаясь на то, что Поэту сегодня хуже. Тогда Тарас объяснил дебелой красивой докторше, что приехал издалека, что его связывает с Поэтом давняя дружба.

— Но кто вы? — спросила она.

Тарас назвал себя и принялся уговаривать докторшу сделать для него исключение.

— Подождите минутку, — не дослушав, она вышла из приемной.

Не успел он оглядеться, как дверь распахнулась, главврач пригласила его в палату.

Больной лежал недвижно у стены. Едва Тарас неслышно присел у изголовья кровати, как Поэт с явным усилием повернул к нему голову, слабо, вымученно улыбнулся в знак приветствия. Они долго смотрели друг на друга с тем плохо скрытым чувством, когда здоровый человек не знает, что и как сказать в утешение безнадежно больному, а тот, в свою очередь, по-детски обескуражен своей немощью. Тарас видел, что старый Поэт действительно очень плох — так страшно изменился он со времени их последней встречи, — и, стараясь не выдать нахлынувшего волнения, взял его бессильную, зябкую руку, легонько пожал в своей горячей ладони. «Спасибо», — тихо сказал Поэт. Тарас положил на тумбочку красную тонкую папку с очерком боевых действий латышских стрелков на Урале и объяснил, что вот наконец выполнил его просьбу. «Большое спасибо», — тем же слабым голосом ответил Поэт. Тарас с горечью подумал, что все это вряд ли уже понадобится ему.

«Оставьте ваш индекс», — еще тише попросил Поэт, Он говорил совсем невнятно, надо было низко наклоняться над ним, чтобы разобрать отдельные слова. Тарас написал свой почтовый индекс на листке из блокнота, снова подумав о невероятной воле этого человека, который и на девятом десятке лет страстно хочет работать.

Они поговорили минут пятнадцать — больной даже поинтересовался, не тоскует ли Воеводин по Риге, — и Тарас собрался уходить, понимая, каких усилий стоит Поэту их сбивчивый разговор. Он поцеловал его, прижался щекой к его щеке и встал, неловко отвернувшись к окну.

— До свидания, друг мой… — сказал Поэт, устало прикрыв повлажневшие глаза.

В приемной Тарас спросил дебелую докторшу:

— Неужели нет никакой надежды?

Она ответила сухо, недовольная его прямым вопросом:

— А что вы хотите, товарищ? Сердце изношено до предела, до последней клеточки.

На ходу поклонившись ей, Тарас вышел слепым шагом из маленькой больнички.

А Рига, сентябрьская Рига сверкала всеми красками погожей осени. Только-только начинался балтийский листопад, которому шуметь и буйствовать в рижских парках до самого снега.

Тарас шел по глухой аллее, похожей на лесную просеку, густо усеянную цветными листьями. Шел и думал о встрече с Поэтом, которая, видно, была прощальной. Ему хотелось остановить кого-нибудь из прохожих: знают ли они, что здесь, рядом, на тихой соседней улочке, один на один борется со смертью их общий любимец? Жизнь казалась равнодушной к тому, что умирает такой недюжинный человек. Это уже потом, после, когда его уход из жизни станет необратимым фактом, люди вдруг замедлят шаг в печальном раздумье, остро пожалеют о случившейся беде и поймут в одно мгновенье, кого они потеряли. Как ни странно, но только смерть высвечивает человека до конца…

Тарас возвращался на Урал через неделю. В самолете, набиравшем высоту над окрестностями Риги, он вспомнил о свежей газете, купленной в аэропорту, вынул ее из сумки, развернул и близко встретился взглядом… с Поэтом, звонкое имя которого было заключено в траурную рамку. Вот и все… Он читал и перечитывал скупой, короткий некролог, подписанный множеством знакомых фамилий, и никак не мог свыкнуться с мыслью, что уже никогда больше не увидит Поэта, не поговорит с ним в тенистом уголке загородного парка. Поэт унес с собой целую эпоху, далеко не высказав всего того, что знал о революционном времени.

Тарас припомнил тот далекий литературный вечер конца сороковых годов, когда он только что вернулся в Ригу из Восточной Германии. Он сошелся с Поэтом как-то очень легко, хотя их разделяли и солидная разница в возрасте, и неодинаковый жизненный опыт, и уж, конечно, совершенно разные профессии. Чем же понравился тогда молодой артиллерийский офицер известному мастеру слова? Тарас, бывало, часами рассказывал Поэту о своих давних симпатиях к латышским стрелкам, которые, к слову пришлось, с боем освобождали его родную деревеньку в девятнадцатом году. (Может быть, потому он и стал кадровым военным.) И как ревностно следил он по газетам за своими любимцами, военачальниками-латышами: они командовали бригадами, дивизиями, корпусами, читали лекции в академиях, одним словом, находились на виду у всей армейской молодежи. Поэт был глубоко штатским человеком, но хорошо разбирался в истории всех войн своего века и свободно поддерживал разговор о земляках, которых военная судьба бросала из пекла в пекло… Ну, а потом все чаще завязывались беседы о жизни и литературе. Поэт с завидной откровенностью говорил о себе, о том, каким долгим, кружным путем шел он к пониманию революции. Много лет увлекался романтизмом, символизмом и прочими «измами», пока не оценил по-настоящему Райниса и Некрасова, Пушкина и Блока. Отец учил его русскому языку еще в детстве, и в его библиотеке латышский фольклор издавна перемежался с великой классикой России. Маяковского принял тоже не сразу, но зато навсегда. Так постепенно одолевая собственные противоречия, туманный романтик становился трибуном и публицистом… Его исповеди глубоко трогали Тараса, помогали лучше оценить большую литературу этого всего лишь двухмиллионного народа, из недр которого вышли талантливые романисты, поэты, драматурги. И вот на янтарном берегу Балтийского моря не стало еще одного из них…

С тех пор минуло около года. В середине летнего учительского отпуска, когда еще оставалось время для того, чтобы куда-нибудь поехать, Тарас отказался от «горящих» путевок на юг и решил снова побывать в Риге. Таисия Лукинична отпустила мужа, хотя давно собиралась в Крым или на Кавказ. Ничего не поделаешь, придется отложить заветный «южный вариант» до будущего года. Тарас и во сне видит свою Ригу: не будь на свете Урала, он, конечно, поселился бы там на правах вольноопределяющегося отставника. Рига — вторая любовь Тараса.

Он улетал рано утром, с таким расчетом, чтобы, пересев на рижский самолет в Москве, вечером быть уже на берегу моря. Ему повезло, погода всюду стояла летная, и он без всяких происшествий в тот же день домчался на реактивных  п е р е к л а д н ы х  до места.

Его встречал Петер Лусис, верный однополчанин. Из всего артдивизиона, с которым и отступали и наступали, в живых остались теперь лишь они двое. Остальные или погибли в боях, или умерли после войны, укоротившей без того недолгий солдатский век. Да, только двое из доброй сотни артиллеристов, что выдержали отчаянный, неравный бой на государственной границе. Не потому ли они трогательно заботились друг о друге: бывший наводчик орудия и бывший командир батареи — по строевому расписанию сорок первого года. Война породнила их, тем более что Петер дважды спасал жизнь Тарасу: летом сорок второго и в конце сорок четвертого, за несколько месяцев до Победы. Лусис был наделен богатырской силушкой, он не раз управлялся один с 76-миллиметровой пушкой, если выходил из строя чуть ли не весь орудийный расчет. Так случилось и в Латвии, в Курземе, когда он отстреливался до последней возможности и еще успел вытащить с поля боя Тараса Воеводина, который уже командовал истребительным противотанковым полком…

И сегодня, как обычно, Петер был рад новой встрече с Тарасом, хотя не виделись они меньше года. Он усадил гостя в свою «бесплатную» машину, полученную недавно по праву окопного ревматика, и повез к себе на дачу в Юрмалу. Тарасу чудилось, будто он и не уезжал отсюда, все тут ему близко до щемящей боли в сердце — каждый километр этой людной, шумной автострады к морю. Он долго служил в Риге безвыездно, точно в награду за прежний кочевой образ жизни. То были лучшие годы не только для него, но и для всех фронтовиков, кому суждено было вернуться с победой. До старости, казалось, далековато, и люди, одолевшие смерть, заново открывали для себя весь мир, такой удивительно прекрасный. Жаль, что время нельзя притормозить. Наоборот, его подгоняют навстречу своим надеждам, которые мелькают на обочине лет как путевые знаки.

— Надо завтра же навестить Поэта, — сказал Тарас.

— Обязательно навестим, — не сразу ответил Петер, занятый искусным лавированием среди встречных и попутных машин.

Тарас невольно подумал, как чисто, без всякого акцента стал говорить по-русски его побратим. А когда-то он владел всего несколькими русскими словами — из перечня артиллерийских команд. Не те ли суровые слова — «орудие — к бою», «прямой наводкой по танкам», «батарея — беглый огонь» — стали для Петера исходным самоучителем, который помог ему теперь осилить даже «Войну и мир» в оригинале. Тарас завидовал другу и всегда жалел, что знает стихи Поэта лишь в переводе. Говорят, поэзия вообще не поддается точному переводу.