– Необязательно, – возразила Астаг. – Ты уверен, что незнаком с этим человеком?

– При чем тут я? – Ницан непонимающе воззрился на девушку.

– А при том. Может быть, этот сон всего лишь отсылает сновидца к собственной памяти. Ну, как бы подсказывает: «Опасность исходит от хорошо тебе знакомого человека. Знакомого, но забытого».

– А вот это я попробую проверить, – заявил Ницан самоуверенно. – Есть у меня одна идея. Я ведь говорил тебе о воришке, который обчистил меня по дороге от вдовы Барроэс? Но ведь он и сам уснул под действием все тех же остатков наведенного сна. И значит, ему тоже что-то снилось.

Астаг пожала плечами.

– Попробуй, – сказала она с сомнением. – Может, что и получится… – она внимательно поглядела на сыщика и вдруг улыбнулась. – А ты хорошо выглядишь. Глаза не красные, лицо не опухшее. Мне даже кажется – в щетине твоей меньше седины. На твоем месте я бы не терял времени и немедленно отправился к Нурсаг. Или, если хочешь, я могу вызвать ее сюда.

Ницан поспешно ретировался.

3.

Коммуникаторов Лугальбанда не любил. Ницан же не любил отправлять в самостоятельное путешествие собственных призрачных двойников. Иди знай – что им захочется учудить? А потом расхлебывай, объясняй, что не ты корчил рожи патрульным и не ты показал язык верховному жрецу на церемонии благословения Президента республики.

Поэтому, когда попытка соединиться со служебным коммуникатором не увенчалась успехом, Ницан отправился в полицейское управление сам. Рассказав своему другу о том, что удалось выяснить, он попросил позволить поговорить с арестованным воришкой. Лугальбанда поворчал по обыкновению, но отправился в следственную часть и вскоре вернулся оттуда с худосочным воришкой. Голем-охранник сопровождал их скорее для проформы: арестованный с таким ужасом взирал на огромного мага-эксперта с пышной бородой и в мрачной мантии, что Ницан не мог удержаться от смеха.

Лугальбанда грозно нахмурился, а воришка съежился и забился в дальний, наименее освещенный угол кабинета.

Ницан приветливо ему улыбнулся и спросил:

– Ты меня помнишь?

Воришка отвернулся и ничего не ответил.

– Тебя спросили о чем-то! – рявкнул Лугальбанда.

Воришка еще раз взглянул на Ницана.

– Так как – помнишь? – спросил сыщик. – Ты меня обчистил и тут же постарался удрать. Но почему-то не удрал. Уселся на обочине. Так?

– Ну.

– Ты ведь тогда уснул, верно?

– Ну.

– Вспомни, что тебе снилось.

– С ума сошел, что ли?

– Вспоминай, – вмешался Лугальбанда. – Зачтется как помощь следствию. Только без вранья!

Воришка тяжело задумался. Ему очень хотелось воспользоваться нежданно-негаданно свалившимся шансом. Но грозный вид мага-эксперта его изрядно пугал.

– Давай-давай, – нетерпеливо сказал Ницан. – Я тебе помогу. Ну-ка, закрой глаза!

– Зачем? – подозрительно спросил воришка.

– Закрывай, не бойся… А теперь вспоминай. С закрытыми глазами. Вот ты выскочил из кузова грузовика. Огляделся по сторонам. Заметил какого-то лоха, заснувшего прямо на придорожном камне. Так?

На лице воришки появилась хитроватая улыбка.

– Вот, – продолжал Ницан негромко, – воткнул ты у него бумажник. И рванул. После сел считать добычу. И…

Руки карманника, до того живо реагировавшие на слова сыщика энергичными движениями пальцев, замерли и бессильно повисли. Воришка засопел. Рот его приоткрылся.

Лугальбанда коротко хохотнул.

– Да ты его просто усыпил! – маг-эксперт покачал головой, от чего по бороде прошли неторопливые волны. – Ничего он тебе не расскажет.

– А ты не спеши, – уязвленно ответил Ницан. – Сейчас увидим. То есть, услышим. А может, и увидим, и услышим. Дай-ка мне… – он закрыл глаза и по памяти быстро перечислил: – Толченой коры дерева эц-самма, сушеной желчи рогатой лягушки, пару щепоток черного камня… – он открыл глаза и увидел, что Лугальбанда изумленно таращит глаза. – Ну? Чего ты стоишь? Мне нужно увидеть его сон, черт побери, а ты только время теряешь! Давай-давай, Лугаль, это же все должно быть в твоей лаборатории. Только не говори, что нет!

Лугальбанда нахмурился.

– Не вижу необходимости в кустарщине, – ворчливо бросил он, направляясь к затканной магическими символами ширме. – У меня снадобье всегда под рукой. Нет нужды все это каждый раз заново толочь в ступе. Тебе много?

– Минут на пятнадцать, – ответил Ницан. И невольно поежился. Сны – владения Нергала и Эрешкигаль, повелителей Страны мертвых. И вторжения туда, даже с благими намерениями, повелители Подземного мира очень не любят. Ницан это знал прекрасно – в некоторых своих прежних расследованиях ему доводилось и посмертное дознание проводить, и открывать взор покойника. Тяжелая процедура. Но… Сыщик тяжело вздохнул.

Видение карманника казалось точной копией уже виденного Ницаном сна, но копией бледной, местами – истончившейся настолько, что сквозь яркий зеленый луг словно просвечивал темный паркет полицейского управления.

Тем не менее Ницан мог с уверенностью сказать, что и здесь конь был белоснежным, одежды всадника – тоже, острие копья – красным, уздечка – черной.

Лицо же всадника было точно таким же, что и в копии, полученной от жрецов Нергала. И точно так же оно обрело конкретные черты лишь на несколько мгновений. И тогда же в голове Ницана прозвучало: «Я – Ошеа Бен-Апсу, Ошеа Бен-Апсу! Берегись меня…» Правда, слова казались растянутыми, а голос прерывался в двух местах.

Выйдя из транса, он обнаружил себя в прежнем кресле, напротив воришки. Тот спал уже своим, не наведенным сном. На лице играл здоровый румянец, губы были чуть приоткрыты.

– Даже жаль будить, – Лугальбанда хохотнул. – Спит как младенец. Ну, а что у тебя? Что ты видел?

Ницан коротко описал картину.

– Черная уздечка… – задумчиво повторил Лугальбанда. – Не могу вспомнить, толкование снов – не мой профиль. Но что-то это означает… Ладно, попробую проверить. Иди, Ницан, у меня тут полно работы.

Попрощавшись с магом-экспертом, Ницан вышел из управления, остановил такси и назвал адрес виллы Барроэсов. Водитель ярко-зеленого «рахава-4» посмотрел на него с откровенным недоверием: куртка сыщика не походила на наряды обитателей загородных вилл.

Впрочем, среди них встречались всякие чудаки. Ницан вспомнил, как выглядел автомобиль вдовы. Он еще раз повторил адрес и безмятежно откинулся на высокую спинку потертого кресла. После короткого замешательства, водитель повернул ключ зажигания, и через час Ницан поднимался по ступеням крыльца загородного дома госпожи Нурит Барроэс.

Как ни странно, он вовсе не испытывал неловкости на званых приемах, напротив: в присутствии сильных мира сего его охватывал азарт, окрашенный веселой злостью. Это чувство позволяло ему не смущаться в разговорах, есть с аппетитом, а главное – пить в привычных количествах.

Вот и на памятном вечере, устроенном вдовой Барроэс, Ницан почувствовал себя примерно так же.

Примерно, но не совсем.

Госпожа Нурит Барроэс стояла на террасе, а немногочисленные гости поднимались к ней по ступеням. Кто-то невидимый произносил: «Господин Ишти Балу... Госпожа Ишти Балу… Господин Нуррикудурр Барроэс… Господин Нуррикудурр Барроэс-младший… Госпожа Барроэс-Лилли… Господин Апсу Баэль-Шуцэрр. Госпожа Сарит Нир-Баэль…» Голос невидимки был вкрадчивым, мягким – словно он говорил исключительно для Ницана. А Ницана вкрадчивые, интимные интонации духа-глашатая семьи Барроэс (именно он представлял гостей) безумно раздражали.

Впрочем, гостей было немного, так что дух-глашатай вскоре умолк.

Ницан прогуливался по гигантскому залу, присматриваясь к директорам «Хаггай Барроэс» и друзьям дома (последние, собственно, были представлены всего лишь двумя парами, чья человеческая блеклость скрашивалась золотыми ожерельями и бриллиантовыми перстнями). Наряды собравшихся были в изобилии снабжены белыми траурными лентами. Ницан удовлетворенно покосился на ленту, нашитую на его собственную куртку, к левому плечу. Он уже забыл, что явился без всяких признаков траура, и только благодаря расторопности хозяйки обзавелся подобающим знаком.

Госпожа Барроэс представила сыщика как давнего друга, почти что друга детства. Ни у кого это не вызвало особого удивления, из чего Ницан сделал вывод, что семейство Барроэс вело достаточно замкнутый образ жизни. Правда, двоюродные братья Нурит Барроэс, из вежливости, попытались заговорить с ним о школьных годах, но Ницан быстро улизнул от них.

Заметив одиноко стоявшую госпожу Сарит Нир-Баэль, сыщик словно случайно остановился перед нею. Директор по финансовым вопросам была ровесницей госпожи Барроэс и чем-то походила на клиентку Ницана. Это сходство не было сходством родственников. Общими были жесты, манера поведения, походка.

И, разумеется, манера одеваться. Туалет госпожи Нир-Баэль казался копией туалета госпожи Барроэс. Правда, ухудшенной копией, не копией даже, а подражанием. И сшил его портной классом пониже, нежели портной, обслуживавший наследницу Хаггая Барроэса.

Ницану пришло в голову, что эти женщины соперничают друг с другом.

Или, по крайней мере, Нир-Баэль соперничает с Барроэс. При этом Барроэс, возможно, ничего не замечает.

Меж тем, директор по финансовым вопросам удивленно смотрела на него. Ницан напомнил, что их уже представляли друг другу.

– Ах, да, вы – друг детства нашей Нурит… – при этом госпожа Нир-Баэль почему-то помрачнела. Но на приветствие вяло ответила, а когда Ницан приглашающее поднял свой бокал, подняла свой и даже осушила его – чем вызвала у Ницана немедленное уважение.

– Очень удачно, – сказал Ницан. – Вы ведь специалист по инвестициям, верно?

Госпожа Сарит Нир-Баэль посмотрела на сыщика с большим подозрением.

– И что же? – хмуро спросила она.

– Ничего особенного, – ответил Ницан с невинным видом. – Просто, знаете ли, давно хотел вложить деньги в солидное предприятие, но вот Нурит не советует полагаться на рыночные сводки… – назвав вдову Барроэс панибратски, сыщик все-таки закашлялся. Он бы, наверное, даже покраснел, если б смог. Но третий бокал лагашской горькой этого не позволял. При обретенном в последние полчаса цвете лица, от смущения Ницан мог только почернеть. Чернеть ему не хотелось.

– Курорты Греции, – после короткой паузы ответила госпожа Нир-Баэль. – Сегодня там тихо и дешево. Так сказать, патриархальная тишина, простые нравы. Для богачей, в том числе, шенаарских, – ничего привлекательного. Но это пока. Последним проектом покойного Шу-Суэна была рекламная кампания греческих курортов. Туда уже вложили деньги крупные фирмы. Так что ценные бумаги тех предприятий, которые сделали ставку на греческую перспективу, будут только расти.

Ницан удивленно воззрился на собеседницу. Его по-настоящему заинтересовали ее слова. О Греции он знал лишь, что там варят пиво из ячменя. И еще – что там более двадцати лет живет чокнутая миллионерша Шошана Шульги[3], пытающаяся привить тамошним дикарям цивилизованные нормы жизни, а также обеспечивающая их лекарствами и медицинской помощью.

И вот, оказывается, есть вполне нормальные миллионеры, вкладывающие деньги в эту забытую богами страну и уверенные в перспективах ее развития.

– И вы можете назвать эти фирмы? – спросил сыщик.

Госпожа Сарит Нир-Баэль улыбнулась.

– Вряд ли это уместно сейчас, – ответила она. – Но если вы приедете в мой офис завтра… Нет, лучше – послезавтра… Я с удовольствием обеспечу вас всей информацией. Даже той, которой мы обычно не делимся с посторонними. Но друг детства госпожи Барроэс, разумеется, не может считаться посторонним, – она еще раз улыбнулась и отошла, оставив Ницана гадать: послышалась ли ему насмешка в последних словах Нир-Баэль, или она действительно не поверила в сказку о детской дружбе.

Махнув рукой, Ницан махнул очередную порцию незнакомого вина с изысканным вкусом (потом на бутылке он прочел «Небесный ветер») и решил считать, что насмешка в голосе Сарит Нир-Баэль ему померещилась. Воспрянув духом, он подошел к небольшой группе гостей, в центре которой находились оба кузена хозяйки дома. И, судя по всему, именно их разговор занимал остальных.

Ницан прислушался.

– Стоит ли говорить об этом сейчас? – сказал Нуррикудурр Барроэс. – Но уж коли зашел разговор – да, Ишти Балу сказал чистую правду. Я действительно оставляю свою должность.

Ницан навострил уши.

– Собственно говоря, это было давно решено, – продолжил Нуррикудурр, словно не слыша удивленных возгласов. – Через два месяца должно открыться представительство «Хаггай Барроэс» в Греции, в их столице… как бишь ее? Митены? Метины? Никак не запомню.

– Микены, – подсказал Ишти Балу.

– Да-да, Микены. Идея была Шу-Суэна, да будет милосердна к нему Эрешкигаль и справедливы Аннунаки… – он благочестиво плеснул из бокала на пол, после чего сделал глоток вина.

Остальные последовали его примеру.

Ишти Балу дополнил слова кузена:

– Шу-Суэн давно носился с идеей инвестиций в курорты Греции. И был совершенно прав! Так что, господа, нашу компанию ждет процветание, которым мы все обязаны покойному.

– Но ведь это, наверное, крайне тяжело, – громко заметил Ницан, ни к кому не обращаясь. – Оставить столичную жизнь Тель-Рефаима – и перебраться в какую-то дыру… Ужасно. Я слышал, там даже водопровод не во всех районах проложен. Болезни, дикость туземцев… – он покачал головой и поднес бокал к губам. При этом взгляд его встретился с взглядом будущего главы греческого представительства.

Нуррикудурр пожал плечами. Но Ницан готов был поклясться, что в его глазах на короткий миг вспыхнула ненависть. К кому – к сыщику ли, к покойному Шу-Суэну – оставалось только гадать.

Но вот Ишти Балу выглядел радостным и довольным – и не пытался этого скрывать.

– Иной раз можно потерпеть, – сказал он. – Без водопровода, но с большими деньгами. И никаких столичных соблазнов – биржи, казино и прочего.

– С удовольствием бы поделился с тобой жалованьем, – огрызнулся Нуррикудурр. – К счастью, планы отменяются.

– К счастью? – повторила вдова. Она подошла некоторое время назад и стояла чуть в стороне, внимательно слушая разговор.

Нуррикудурр поперхнулся вином и побагровел. Откашлявшись, он поспешно ответил:

– Я, разумеется, имел в виду… То есть, мы все скорбим о смерти Шу-Суэна. Но теперь дела вынуждают меня отказаться от поездки в Грецию. Слишком много проблем в правлении…

– Почему же? – вдова пожала плечами. – То, чем занимался мой муж, теперь перейдет ко мне. Надеюсь, я справлюсь с этими обязанностями. Значит, можешь не менять свои планы. Как только окончится траур, отправляйся в Микены, Нуррикудурр. Мне бы очень хотелось, чтобы проект Шу-Суэна реализовался.

Нуррикудурр хотел что-то сказать, но вместо этого схватил с подноса новый бокал, осушил его залпом, после чего резко развернулся и отошел.

Ницан последовал его примеру: взял с подноса бокал, осушил его, взял второй – и тоже отошел от вдовы. Его взгляд нашел последнего из руководства компании – Апсу Баэль-Шуцэрра. Это был высокий, тощий мужчина в поношенном наряде. Он сидел в глубоком кресле в дальнем углу зала, под неярким светильником. Когда Ницан неторопливо подошел к нему, оказалось, что коммерческий директор фирмы «Хаггай Барроэс» спит. Ницан сел в кресло рядом.

– С ума все сошли с этой Грецией, – сказал вдруг Баэль-Шуцэрр, не открывая глаз. – Прямо-таки остатков разума лишились.

– Вот как? – произнес Ницан, оправившись от неожиданности. – А вам греческий проект не нравится?

Баэль-Шуцэрр открыл глаза и удивленно уставился на Ницана.

– Вы кто такой? – спросил он. – Я думал, это Ишти Балу, мы с ним… – коммерческий директор нахмурился. – Неважно. Так что вы тут делаете?

– То же, что остальные, – ответил Ницан, беспечно покачивая бокал в руке. – Меня пригласила Нурит, я пришел. Так что вы там говорили о Греции?

– Вам-то что до того? – пробурчал Баэль-Шуцэрр. Он кряхтя, поднялся из кресла и направился, тяжело ступая, к стоявшему в одиночестве Ишти Балу.

Ницан задумчиво посмотрел ему вслед.

– Греческий проект… – пробормотал он. – Что-то я не вижу особого энтузиазма по отношению к нему…

– Как вы себя чувствуете? – спросила приблизившаяся вдова. – Не заскучали?

– Пока нет, – ответил Ницан. – Ваш винный погреб – выше всяких похвал. Скажите, смерть вашего мужа ускорила реализацию греческого проекта или, напротив, притормозила его.

Вдова пожала плечами.