Плач по уехавшей учительнице рисования (сборник)

Он наконец отмякает. Что-то спрашивает, а мне леееень говорить. Мне просто тепло. Я уехала из общаги. Мычу что-то в ответ, он морщит детские бровки, не понимает, что я ему тихо хамлю, ерзает и начинает опять про свое. Оказывается, он из Таджикистана. Жена, четверо детей, а он здесь на заработках. Зарабатываю много! Но без больничного. Болеть нет, нельзя. Заболел – ничего не заработал. Очень плохо. Один раз все равно заболел, неделю лежал. Жена звонит, деньги нужны. Нету! Чем детей кормить, деньги давай. Ой, поругались мы, я трубку бросил – как в фильме, да?

Он смешно качает головой. Я соглашаюсь: ну, точно.

– Тут постоянный клиент звонит, переехать надо было. Ой, я много заработал! Жена опять звонит, сапоги нужны, а я такой гордый! Да, говорю, завтра пришлю. Столько денег у меня. три тысячи ей послал.

Все что мог этот человек, кажется, уже рассказал. Опять ко мне:

– А ты студентка? Медицинская академия?

Интересно, почему он так решил. Но я киваю.

– Ага, на врача учусь.

– Трудно?

– Нет, весело! Вот мышек вчера пытали, в мозг ткнешь ей проводок, она лапками дерг! И готова.

– Умерла?

– Да! Сразу же. Но одна недавно такая попалась живучая… Не умерла. Все сдохли, а она дернулась и вдруг опять подниматься начала. Все у нас так и сели. Новое явление в науке! А это электричество во всем здании отключили. Разряда не было. Не судьба, значит, ей была подохнуть. Вот я и подумала: раз так, возьму на воспитание ее; это, правда, он оказался. Мышонок. Дома у него на моих харчах волосы отросли, мягкие такие, светлые, так теперь и живем вместе. Лён я его назвала. Учу его разговаривать.

– Кого?

– Кого-кого. Мышонка! Белого. Вот тут мне выходить.

Плачу́ этом таджику чуть больше, чем договорились. Пусть будет гордый.

Иду по проспекту. Захожу в кофейню. Пахнет хорошим кофе. Розовые скатерти на круглых столах, чашечки такие же – с розой и серыми листочками по кругу. Мелкими глотками цежу эспрессо, крепкий-крепкий. Это место открыли, кажется, недавно, во всяком случае, я здесь первый раз. Но зато и цены… Потому и народу совсем немного, только парочка обжимается у окна да мужик напротив поедает подогретый бутерброд с ветчиной (в меню названный «тост»), тяжело поглядывая по сторонам, замечает наконец меня. Задерживаться неохота. Оставляю под сахарницей чаевые, смываюсь. На часах уже шесть. Вечер проходит неплохо. Только на улице дубилово, жаль. Градусов двадцать пять точно. Снова голосую, останавливается белый «жигуль»…

Деньги тают, кружу по городу без всякой цели, культурно развлекаюсь, вешаю всем по очереди лапшу на уши: медсестра – будущий юрист – бывшая гимнастка (перелом позвоночника! Теперь только тренирую) – лаборантка из академа – дизайнер офисов… Прибавляю и отнимаю себе годы, меняю занятия, несу полную чушь, и никто пока не сказал: «Да ты заливаешь!» Какая им разница? Зато мне с каждым новым враньем почему-то все легче.

Но примерно на шестом я ломаюсь. Синий «форд», стекло опускается – из машины вылетает волшебный музыкальный хлопок – мама мия, Бетховен! Седьмая симфония, Allegretto!

Кричу:

– Да это ж Бетховен у вас!

Он говорит:

– Ну да. Седьмая. Куда вам?

Веселый, косматый парень на уютном «форде», в черной дубленой куртке – первый из всех, кажется, нормальный.

– Мне… да все равно.

– Не понял, – он хмурится. Сейчас пошлет.

– Я просто покататься хочу. Но за деньги, конечно, я вам заплачу, – лепечу сама не знаю какую ахинею.

Он молчит, что-то соображает. Наконец кивает по-свойски.

– Ладно, садись. Хотя кататься долго придется. Я вообще-то в аэропорт.

И я забираюсь в машину. Парень нажимает на кнопочку, что-то щелкает, музыка меняется. Правильно, под Бетховена не поговоришь.

Наигрывает баян – Tigers Lilies? Точно они! Всегда хочется под них смеяться. При том что слова у них – жуткие немного, если перевести. Но про слова говорит уже водила. Он нравится мне все больше. Каштановые волосы, чуть длинней положенного, глаза темные, большие, хитрые слегка, челюсть чуть вперед – мужик. И улыбается хорошо. На вид ему лет тридцать, а может и меньше. Чем-то он похож на артиста, хотя вроде как бывшего. Слишком отточенные жесты. Знакомимся. Парня зовут Андрей. Вы артист или музыкант?

– Между, – он усмехается. – Как догадалась?.. Раньше была своя группа, а теперь агентство у нас. Организуем корпоративы, концерты разных знаменитостей для узкого круга – со всего мира едут к нам, из Москвы, Питера – это вообще без вопросов. Только плати, приедут… – он снова снисходительно улыбается.

– Перед праздниками, наверное, вообще завал.

– Еле дышу уже, сегодня вообще трудный день, – он вздыхает и резко тормозит. – Вот придурок!

Это нас подрезал «Мерсюк».

– А что заказывают? – говорю как ни в чем не бывало.

– Да больше старье, конечно, – он чуть рисуется, отбрасывает волосы назад. – Клиенты-то в основном кто? У кого деньги есть. А богатеют люди не в 20 лет – вот и заказывают времен свой молодости. БГ, Макаревич, Антонов. Малинина многие любят. Это из наших. Даже Аллу Борисовну один раз привозили, но это уже давно… А из иностранных – Стинга вот в подарок одному гендиректору друзья заказали.

– И вы привезли?

– А что ж. На сутки всего к нам вырвался. Зато какой был фурор! Да к нам и Мик Джаггер в прошлом году приезжал, такое отжигал! Даже меня прошибло. Прыгает старичок нехило! А ты что делаешь?

Неожиданно я говорю правду: «Да в Консе учусь».

Он скашивает взгляд на мои пальцы.

– И правда, руки у тебя… музыкальные.

Я смеюсь: «Ты, я вижу, опытный! Там ведь и теоретики есть. При чем тут руки? Вот ноги – другое дело! Ноги у меня – музыкальные?»

Задираю ногу в ботинке повыше.

Он фыркает и даже чуть виляет рулем.

– Прикалываешься? При чем тут ноги?

– А ты не знаешь, что на органе играют ногами, ногами тоже?

– Знаю. Я же сам музыкальное заканчивал. И вот чем приходится заниматься…

Вдруг до него доходит:

– На органе?

Стоим на светофоре, и хотя давно зажегся зеленый – все ни с места. Нехилая пробка. Андрей поворачивает ко мне голову, смотрит. И не верит.

– Ты играешь на органе?

– Не похоже?

– Но он же такой… большой. Тяжело?

– В общем, да.

– Сколько видел музыкантов, а органиста ни одного так близко!

– Пригласите меня на корпоратив?

– Ага, – подхватывает он, – вместе с инструментом.

Я улыбаюсь, а он нет, задумывается.

– Но почему? Почему на органе?

– А ты никому не скажешь?

Он молчит, чуть пожимает плечами. И я продолжаю:

– Боюсь. Я боюсь зала, Андрей. Людей. Сидят, глядят на меня, я перед ними – голая. Когда никого нет рядом, только препод – знаешь как я играю! А перед залом – кошмар. Не могу. На фортепьяно, в смысле. И вот один наш препод думал-думал и придумал на орган меня посадить. И получилось! На органе ж тебя не видно, только на поклон выходить.

– Правда, что ли?

Как ни странно, да. Но он не очень-то верит.

– А так-то ты вроде бойкая… И не скажешь совсем. Ну, и как тебе, как ощущения?

– Да разве это расскажешь, Андрюша?

Он теплеет наконец, усмехается довольно. Ему нравится моя простота. Только что Андрей, а вот и Андрюша.

– Расскажи. Все равно не едем никуда. За подарками, что ли, все набились…

Мы действительно так и движемся еле-еле. Никогда не видела здесь столько машин.

– Хорошо, с запасом выехал… Так что давай.

– Ну, могу рассказать, как я этим летом играла в Лейпциге. Там чудо со мной произошло.

– Во-во, – он оживляется, – валяй.

Даже приглушает звук, и «Лилии» примолкают.

Но я тоже молчу, вспоминаю, как поехала этим летом первый раз за границу, как тряслась, а потом там оказалось не так уж страшно, даже похоже немного на Россию, в Лейпциге некоторые дома оказались совсем как наши – такие же спальные районы с советской архитектурой…

– Ну, – Андрюше не терпится.

– Мы туда на конкурс поехали, – отзываюсь я наконец. – Конкурс органистов, я и один еще парень, Валёк. Играли в разных соборах. Ме́ста, правда, мы так никакого и не заняли. Точнее, четвертое и шестое. Но в качестве приза нам разрешили поиграть в Томаскирхе.

– Этта кто такое?

– Собор святого апостола Фомы, или, по-немецки, Томаса, там, где Бах играл.

– Круто.

– Валёк, кстати, так и не пошел в итоге, сказал: что я, органа не видел? В паб отправился, а Борис Михайлович в гостиницу…

– Это кто?

– Педагог наш, он с нами был, но он как будто обиделся, что место у меня только шестое. Так что я поехала одна. Собор этот прям посреди города, внутри плита могильная, где Бах похоронен. Но все скромно. Меня уже ждал у входа тамошний старичок, весь в черном, брюки, куртка с воротником-стоечкой, так и не поняла, кто он был, их священник или просто органист. Волосы у него такие белые-белые, легкие, и лысинка. Круглая, и тоже очень аккуратная.

– Знаю-знаю, – просекает Андрей. – Таких дедков только за границей пекут.

– Как же мне хотелось потрогать эти волосики! Но я не стала. Этот божий одуванчик привел меня к органу. Вообще-то там два органа, но старичок, конечно, к «баховскому» меня подвел.

– По-настоящему на нем Бах играл?

– Нет вообще-то, они недавно этот орган сделали, но под восемнадцатый век, чтоб похоже было на баховское звучание. Четыре мануала, регистров где-то шестьдесят, в общем, все как надо, хотя и скромненько.

– Куда ты прёшь! – кричит вдруг Андрей, машина дергается, нас тащит по льду вперед, останавливаемся в сантиметре от красной легковушки.

– Придурок! Выскочил даже не глядя…

Он выругался, перевел дыхание, глянул на меня. Проехали немного молча.

На светофоре он снова смотрит на часы и снова на меня. Странно: мне ужасно с ним хорошо. Андрюша вздыхает.

– К самолету мы все-таки опоздали. Ну, ничего, ребята давно уже там, подстрахуют. Так чудо-то где?

И я продолжаю.

– Да вот же оно. Сажусь, открываю крышку, начинаю играть, фугу сначала маленькую, для разминки, а потом…

– Токатту? – угадывает он.

– Да! И вроде бы уж слышано-переслышано, играно-переиграно, но чувствую – забирает, забирает, и все. И что-то странное начинает твориться.

Я замолкаю.

– Странное?

– Да. Я вырастила дерево, пока играла.

– Елочку? – Он оборачивается, глаза у него смеются. Но мне почему-то не обидно совсем.

– Не, не елочку. Просто дерево. Сначала росток на полу появился, я его заметила краем глаза, ладно, думаю, вот глюки, дальше играю. Но вижу – росток удлиняется, растет прям из пола, тихо-тихо, но быстро-быстро. Выбросил веточки, и они тоже стали расти, крепнуть и темнеть из зеленых.

– Как в научно-популярном фильме, – роняет Андрей.