Помоги проекту - поделись книгой:
«У меня двое детей. Я замужем и люблю своего мужа», – написала она ему еще в самом начале. И добавила, поколебавшись: «Мне 37 лет!» Прибавила себе год, чтобы Яшу сразить. Одиннадцать лет – бездна. Но Яша оставался невозмутим и все равно просил о встрече, то жалобно, то с напором, она однообразно и уже устало отнекивалась, тогда он писал что-то вроде: «Я и не принуждаю, дорогая, приятных сноф».
Года два тому, позапрошлой весной, немолодой уже препод с их курсов тоже начал было приударять за ней, уверял, что без памяти влюбился, успел даже написать и несколько сообщений, повторял абсолютно те же слова, буквально – как я скучаю, я не принуждаю, и, ужас! точно так же сдабривал свои послания намеренными орфографическими ошибками – так им казалось обаятельнее? Теплей? Тому она просто не отвечала никогда, и отвял. Но два года назад Лешик был малышом. Два года назад сын крепко держал ее за руку беспомощностью, зависимостью, звериной любовью, к тому же постоянно хотелось спать…
Препод, кстати, уволился довольно быстро, и сейчас она не могла даже вспомнить, как его зовут, но вот эти «прасти», «скучаю па тибе», «драствуй» вспомнила и думала горько: прорезей, сквозь которые проливаются чувства, страшно мало. Две-три. Все те же ошипки. Беден язык любви – людям нечего сказать, кроме как щелкать друг в друга двумя-тремя-четырьмя пустыми желудями!
Спустя неделю Яша снова вернулся к любимой теме – он всего лишь хотел ее представить.
Почему ничто, кроме форм, их и в самом деле не волновало? И эти инверсии… Она отвечала теперь на третье, четвертое его письмо лениво, сонно. Близилась зима. Пора было погружаться в спячку.
Яша, Яша. У меня все в порядке с формами. Теперь еще и фитнес с тренером дважды в неделю – никто не дает мне моих лет. Девчонка!
Но если всех как одного только это – что ж, она выйдет за лучшего, самого спокойного и надежного, с собственной квартирой и автомобилем спортивным, владельца небольшой торговой сети.
Няте, своей начальнице и подруге, прямо на работе она все-таки рассказала про Яшу-два. Няте было некогда, но она успела покрутить пальцем у виска и выпалить, расстрелять ее, грассируя (Нята не выговаривала «р»): «Красавица ты моя, ты не знаешь о нем ни-че-го. Может быть, это серийный убийца? Или маньяк? Доиграешься – вцепится и не отпустит, и ты так хочешь встретиться с этой… голодной пустотой? На что ты вообще готова? Был у меня похожий случай, не знала, как отделаться потом, – только не это, поверь! Ну, хочешь я тебя с моим братом двоюродным, Шурой, наконец познакомлю, он меня даже просил, но о тебе я не подумала, конечно…»
Она слушает, кивает и, едва прощается с Нятой, получает очередную эсэмэску-мольбу. И две новые на ночь. Похожего содержания.
Утром она соглашается. Довольно. Разрубить все немедленно или спаять. Хватит медлить. Хватит тянуть. Раньше или позже, вчера или завтра – один черт. Все ясно как божий день.
Она пишет ему по-деловому, без лишних уточнений.
Завтра, в 17:30, адрес, название кафе. Сможешь?
Яша оторопел. Яша даже не сразу ответил. Через две минуты. Целых две минуты она ждала. И вот:
До встречи нашей!
Уф.
Свидание назначено в ее фитнес-время. Лешика из сада заберет, как обычно, няня. Звонок тренеру – и вот уже тренировка отменена.
На что ты готова? Нята, Нята!
На всё.
День проходит так тяжко, так ужасно, что даже Яша умолкает. Точно не веря скорости исполнения своих несбыточных мечт, молчит. Только ут-ром написал, уточнил, подтвердил – и «До вечера, восхитительная, любимая! До встречи, родная моя!» Пока она собирается, по радио подробно рассказывают про человека, расстрелявшего на почве несчастной любви сослуживцев (сотрудников небольшой туристической компании). Тех, кому он мстил, в конторе, правда, в тот момент не оказалось – один человек скончался на месте, ранено… Она выключает, не дослушав.
На улице – промозгло, сыро, пронизывающе. Она идет с открытым лицом. Зачем кутаться? Теперь уже неважно. Самолет вот-вот пойдет на вынужденную посадку, которую вряд ли успеет сделать. Ноябрь. Порывы ледяного ветра, зовущего снег. Слишком легкий плащ, зато красивый, она в нем еще стройнее, широкая темно-синяя шаль окутала шею, ложится на плечи, тоже элегантно, но почти не греет, шляпка – с этого сезона они снова в моде – надвинута на лоб, и все равно продувает насквозь.
Вот-вот с неба прольется мелкий сырой. Сумерки белые. Черные лужи. Она их переступает, обходит, зачем-то и каблуки еще! Вот уже и зеленая вывеска кафе проступает сквозь изморозь, сияющую в люминисцентном свете взвесь. Горят в гирлянде цветных фонариков кафешные окошки – здесь уже начали отмечать Новый год.
Интересно, он выстрелит сразу или сначала все-таки выпьет с ней кофе? Например, капучино? Или эспрессо двойной?
Ни один человек не знает, что она идет вот сюда. Что она здесь. С Яшей. Значит, его не найдут. И ее. Конечно, никаких выстрелов не будет, покормив, он поведет ее прочь, в одному ему ведомое место. Мобильный сразу же отберет, симку выбросит. А там и…
Не менее вероятно, что он не станет торопиться и сначала постарается заинтересовать ее, очаровать, привязать покрепче и только потом невзначай позовет в гости? Но может быть, все и вовсе невинно, и этот юрист в начале карьеры жаждет обычного дружеского общения, почему она думает о нем плохо? А все эти неуклюжие вопросы про фигуру оттого, что он не знает, о чем еще можно спрашивать особу женского пола? Он бы и рад о другом, но он просто не знает! Может, это самый обыкновенный замерзший щенок? С зелено-серыми глазами, среднестатистическим лицом. На мгновение ей кажется, она слышит грохот его запуганного сердца. Шум его дыхания прямо над ней.
Она быстро поднимается на три ступеньки, покрытые зеленым антискользким покрытием, – в тепло, скорее! Изо всех сил тянет на себя громоздкую деревянную ручку, истертую, еле-еле отворяет тяжелую дверь.
Сейчас она увидит его.
ИГРА В СНЕЖКИ
То ли бывший клуб это был, то ли заброшенный склад – Анна долго, сонно перебиралась через мятые картонные коробки, гнилые доски с ржавыми гвоздями, в коробках и рядом лежали горы старых книг, забытых, нечитаных, скучных, это было видно по их обложкам. Как хреново работать на ночной работе, можно заснуть везде. Рельсы уткнулись прямо сюда, в эти пыльные библиотечные подвалы, она вылезла из пустого вагона и шагала теперь по ним, не ведая, к кому так стремительно движется навстречу. Девочка вынырнула откуда-то снизу и сбоку, из-под локтя, – и оказалась по плечо. Ей было, видимо, тринадцать или четырнадцать лет, темные кудри до плеч, чистый лоб, серые внимательные глаза, курносый нос, синяя куртка, джинсы-трубочки. Первый раз она видела такую девчонку, чтобы она была настолько младше ее, но сразу родной. Анна бросилась к ней, поцеловала в узенькие губы. Девочка только этого и ждала, тут же ответила на поцелуй, запрокинув голову и притянув Анну. Анна засмеялась, оттолкнула ее.
– Что, так быстро? Что, ты уже?
И девочка легко улыбнулась.
– Да.
Они тут же вышли из душного подвала, поднялись по крутым ступенькам наверх, толкнули обитую металлом дверь и оказались в небольшом дворе с клумбой посередине, крашеными зелеными лавками вокруг. Коричневый воробей быстро прыгал по лавочной спинке, что-то клюнул в деревянной планке, дернул головой, капнул густой белой каплей на землю.
– Тысячу лет я уже не влюблялась, а тебя вдруг люблю, – шевелила губами Анна, ощущая, что и в самом деле мышцы, кровь наполняются неподъемным свинцовым чувством и сладкой слабостью, глядя, как мощно поднимается ветер, меняя и двигая весь этот мир. Зазвенели не упавшие с веток медные листья, мелкие ветки и сор понеслись по камням, взмыли бумажки, заметалась трава на клумбе, пригнулись жухлые астры, и какие-то неведомые сиреневые метелочки мотнулись туда и сюда. Воробей на лавке стал поперек невидимого воздушного потока, раздвинул крылья, бежевая пушинка отлетела от него и понеслась к небу. Когда ветер стих, Анна поняла, что отдаст этой девочке всю свою жизнь, потому что всю свою жизнь проживет с нею вместе.
Их любовь была недолгой и бурной, как выдох после прыжка. Саша училась, ходила в две школы, нормальную и музыкалку, прогуливать она почему-то там не могла, и Анна, немного поспав после суточной с лишним смены (удалось устроиться на полторы ставки), бежала к ней, бесконечно ждала ее после уроков, в подворотнях, арках, прямо на истоптанных ступенях всех этих бесчисленных школ. Спала на ходу и видела в мерцании сна, как снова трет линолеум в сине-белый ромб, несет по коридору судно, наполняет лекарством шприц, ложится на клеенчатую кушетку поспать пять минут. Наконец Сашка выходила, тоненькая, кудрявая, с пестрым рюкзаком на спине, с нотной папкой, и сон разлетался в клочки. Анна подхватывала тяжелую папку, закидывала на плечо, они быстро и весело шли, курили, пили на набережной пиво, закинув лица в размытое светло-желтое вечернее небо, так же небрежно, набережно болтали. Сашка как-то отлично умела запрокидывать голову, даже когда нужно было идти быстро-быстро, и при этом не падала никогда. Это был ее жест, вдруг тряхнуть кудрями и уставиться вверх. Что там? Музыка звучала вокруг нее; она играла на пианино, нехотя доучивалась, ругалась, Анна так никогда и не услышала, как она играет, но вот распахивалась застекленная дверь музыкалки, она выходила – и нестройное доремифасоль из форточек резко смолкало. Далекий оркестр заводил свое – легкое и святое, как у Вольфганга Амадея Моцарта, несколько лет назад Анна смотрела фильм про него, и тут было то же самое – как в фильме, в важных сценах неизменным фоном начинало звучать, много было скрипок, виолончелей, чего-то струнного, приподнятого, пузырящегося, с отдаленным намеком на раннюю смерть.
«Я люблю, я люблю тебя», – повторяла она про себя, пробиваясь сквозь все это великолепие звуков и праздничный шум, но пока что ни разу вслух. Только целовала ее на прощание в жесткие, черные волосы, всегда стараясь попасть точно в середину макушки. Целовала, а хотелось обнять, сжать до боли, поднять над землей, нести, как ляльку, прижав к груди, моя, моя навеки! Но она молчала как танк, молчала, избивая в кровь ноги – пиная громадные камни в Санькином дворе, кривые футбольные мячи.
А Сашка говорила – Аньк, привет… Ань? Я замерзла. Ань, мне надо хлеба купить. Ой, тут кто-то накакал. А смотри, кошка куда забралась, кисонька. А у нас Лису из десятого из школы выгоняют насовсем, он с лета не приходил, даже директор ездил к нему домой – сам, представляешь? Физик объясняет – вообще непонятно ничего, но меня почему-то любит… И улыбалась детскими глазами, ямочки на щеках, озорная улыбка, черные мохнатые ресницы, курносый профиль. Она была быстрой и смелой, вдруг вскакивала на высокий парапет над рекой, вдруг почти бежала, но с ней оставалась покорной, может быть, потому, что чувствовала Аннино старшинство, и на все соглашалась, только не хотела прогуливать, что-то кому-то обещала еще в прошлом году – папе или бабушке (мамы у нее не было) или неизвестно кому.
Анна подарила ей длинный вязаный шарф болотного цвета, подобранный незадолго до встречи у качелей в парке, и Сашка ходила теперь только в нем. Они обошли все переулки на Ордынке и возле Тверской, бродили по Нескучному, а в холодные дни грелись в кафе, ели блины, пили кофе, иногда по выходным забредали в киношку, играли в автоматы, однажды вытянули блестящим крючком желтого мохнатого медвежонка с растерянными стеклянными глазами, жевали попкорн, смотрели все подряд, ржали, когда смешно, визжали, когда страшно, и Анна вжимала в ладони ногти, изо всех сил, потому что не знала, как справиться с тем, что они вместе и она видит ее, а Сашка сидит в полутьме рядом и никуда не уходит.
«Покажи мне любовь» они посмотрели неожиданно, перепутав кинозал, шли-то совсем на другое, и плакали в конце фильма навзрыд, потому что фильм был про двух девчонок в скандинавском городке, которые любили друг друга, но никто их не понимал. Выходя из зала, они увидели на афише, что на самом деле фильм называется “Fucking Amal” – и так им понравилось гораздо больше. Они ходили на него восемь раз, вместе с фильмом перемещаясь по кинотеатрам города, и все восемь раз вкатывали обратно слезы, чтоб понезаметней был плач, потому что этими девочками были они сами. Омоль просветил и очистил их, не позволил думать друг про друга дурное и про их любовь, что она не такая.
Но вскоре Омоль сошел с экранов, канул в никуда, и снова тонкие трещины, темные, невидные в киношном мраке, поползли по этой веселой стенке. Он шел откуда-то из-под земли, жаркий зов, тихое, напряженное гудение, земля двигалась и морщинилась под сдуревшими, слабыми ногами. Это землетрясение, только какое-то тихое, смутный, ровный гул, рев, это Сашка просила, немо, жадно, волнуясь, больше веря ей, чем себе, Анна отворачивалась, закрывала глаза, мотала головой на игрушечной, тряпочной шее – не надо, пожалуйста, не надо, прошу. Так они молча разговаривали, но поднимающийся из-под ног жар был сильнее, лава пробивала насквозь кремнистые слои, гранитные пласты мезозойской эры, только едва уловимым ритмичным шорохом, ускользающим дальним фоном пела флейта, и Сашка заговорила, заговорила первой. Понимаешь, мне всегда больше нравились девчонки, и женщины тоже, я влюбилась в нашу англичанку еще два года назад, я ее себе представляла без одежды, без всего вообще, понимаешь? Но ты моя первая, первая настоящая любовь. Анна кивала, Анна смеялась, чтобы только все это не оказалось слишком серьезно.
– У меня тоже было похоже, а флейту слышишь? Говорят, так бывает, когда нет мамы, но ты еще встретишь парня или какого-нибудь мужика с рыжей бородой, по тебе это сразу видно. Сто раз еще, подожди!
– Зачем же ты меня поцеловала тогда?
– Разве это случилось не во сне?
Но после этих слов музыка все равно смолкла, смолкла все-таки слишком резко, это было нечестно почти. Снова Сашка выходила из школы, мелькала в дверном проеме такая же стремительная, родная, с рюкзаком, черной папкой на правом плече, сверкал огонек зажигалки – все как всегда, только без музыкального сопровождения. И Анна махнула рукой, давным-давно зная все наперед, все разыгрывалось как по нотам. Сашка смотрела задумчиво чуть повыше ее головы, робко сжимала Аннину руку, но Анна видела: там ничего нет, там рельсы оканчиваются прямо посреди поля. Санька, ты плюнь! Считай, что я поцеловала, просто чтобы узнать, что это ты. Я же человек, и ты мне своя. Но любовь требовала нового материала, и новых разворотов, новых сил души, которые истекли, а Анна по-прежнему могла только упорно и все мрачней ждать ее сквозь сон после уроков, спать на ходу, спать почему-то хотелось все сильней, близилось время зимней спячки, а потом шагать по городу вдвоем в новой нашедшей кромешной тишине, больше она просто не знала, что еще придумать, ей не хотелось идти в клубы, на дискотеки, не хотелось вина, травы, тем более поцелуев, не хотелось штриховать пустоту дребезжащим звуком, хотелось просто переждать, дожить до когда хлынет новая музыка, но Сашка просила, Сашка звала, и Анька слабела под ее напором все сильней.
– Я люблю тебя, но это все. Больше мне ничего не надо. Всё остальное, остальные тут лишние. Я не хочу видеть ничьи рожи, я уже прошла сквозь это, знаешь? Мне скоро двадцать лет! Я от этого ушла. Я их ненавижу, кто туда ходит, – там же все напоказ! Хочешь – иди без меня. А я просто люблю тебя, я без тебя не могу жить! Остальное просто фигня, дикая хрень, слюни, в конце концов, можешь ты мне просто поверить?
Она бросила Анну, едва наступила зима, но если быть точным, это случилось после первого неудачного свидания, которое Анна все-таки решила устроить, загибаясь от отчаяния, видя, что Санька все равно уходит, удаляется и прямо на глазах делается прозрачной, исчезает в нарастающем недобром звяканье и гуле. И чтобы только спасти покачнувшуюся любовь, Анна стала целовать ее нежно и мягко, худенькую хрупкую девочку, испуганную и вдруг стихшую, смешные ключицы, и даже расстегивать детскую одежду, и даже снимать, но остановилась на пороге, отвернулась, не смогла, сказала внезапно грубо: «Одевайся! Одевайся сейчас же, ясно?» До сих пор Сашка слушалась ее во всем, но тут сказала вдруг: «Не хочу», прижалась к ней крепко-крепко, ткнулась теплыми губами в шею. Анна заплакала, отцепила, толкнула в плечи, Санька тут же осела на диван, бежевый жесткий диван чужой квартиры, как-то ссутулясь, опав, полуголая, плохо соображая. И хотя Анна и сама была пьяным-пьяна, это для смелости они выпили тогда побольше, но она знала способ, пошла в ванную, облила голову ледяной водой и, всплакнув еще немного в полотенце, вырвала в туалете, вернулась в комнату, повторила почти без слез: «Одевайся, одевайся я говорю». Насильно помогла ей одеться, волоком волокла по метро, привела к самому подъезду. Саньке стало плохо, Анька повела ее тошнить к гаражам, потом обратно к дому, втолкнула в лифт, к бабушке-папе, а когда шла обратно – пошел белый-белый, ледяной-ледяной, но в голове была труха, в душе труха, и бил озноб. Болотный шарф почему-то оказался у нее в руках, и она обернула им маленькую мерзнущую голову. Шарф слегка пах Санькиной рвотой.
На следующее утро, когда Анна ждала Сашку у подъезда, чтобы вернуть постиранный шарф и потому что не могла не ждать, не видеть, Сашка первая шагнула к ней и сказала просто: «Больше не приходи». Снег падал на темные волнистые волосы, на пустую голую шею, в горячие светлые глаза, потому что на миг она взглянула по привычке куда-то на далекие крыши. Куда ты смотришь, скажешь наконец? Но вслух Анна ничего не произнесла, молча сглотнула, отступила, постояла одна, а потом тихо дошла за Сашей до самой школы, невидимая ей, и там упала всем телом в снег, нерастаявший, нараставший, потому что он все шел и шел светлыми густыми потоками, такой же холодный, крупный, больной. Она полежала на тонком снегу, остужая горячий затылок, жаркие ладони и спину, глядя в окна четырехэтажной салатовой школы, помахала невидимым школьникам в блестящих окнах, она оставляла Саше себя, свой последний след, отпечаток. Сашка! Эта вмятина – я, руки, ноги, башка, туда, где шея, смотри, вминаю твой шарф. И шарфик взвился по слепому беззвучному автопортрету. Она поднялась с колен, не оглядываясь, не отряхиваясь, пошла. Куртка была без карманов, и некуда было деть заледеневшие уродские красные руки. Вместо сердца в груди лежал крепко слепленный круглый снежок.
МАСКАРАД В СТИЛЕ БАРОККО
Что все собираются, я узнала случайно. Перед аудиторией, прямо на полу, где мы сидели и ждали очереди на экзамен, чтение партитур, ага. Все вываливались с пустыми зачетками, только двоим Грэгор кое-как поставил. Тройки! Таня сидела рядом на рюкзаке, как и я, прислонившись к стене, уже на последнем издыхании, и вдруг сказала быстро, глядя вперед, как будто просто чтобы хоть немного отвлечься: «Ты костюм-то себе уже выбрала?»
– Какой костюм?
– Дарский зовет, не слышала? Все как у больших, нужно…
– Я не слышала, Тань, – перебиваю я. – Я все равно на каникулы уезжаю, не слышала?
Круглое, веснушчатое Танькино лицо покрывается краской.
– Он маскарад устраивает, послезавтра. У его у предков дом загородный, говорят, дворец натуральный. Парк какой-то, что ли, китайский, дорожки, и с фонтаном вроде прям в доме, прикинь!
Прикидывать нечего, видала я этот фонтан, правда, он тогда был выключен. Но я молчу.
И Таня рассказывает дальше, ей приспичило все как можно мне подробнее именно сейчас рассказать. Стресс, что ли, так действует?
– Бал-маскарад, в общем, гостям велели явиться в костюмах, с масками, типа как раньше, в прежние времена. Чтобы узнать тебя было нельзя! Так и написали в приглашении – вы должны стать «неузнаваемы». Приглашения тоже в старинном духе оформили. Шрифт с закорючками, с масками черненькими двумя!
– Классно, – наконец подключаюсь я. – И кем ты будешь?
– Да я с ног сбилась, дорого все страшно, – чуть расслабляется Таня, видя, что я вроде и не злюсь. – Но одна знакомая парикмахерша такой парик мне даст, обалдеть, длинные светлые волосы, буду знаешь кем? Татьяной!
Таня усмехается, взмахивает стянутым бархаткой коротким темным хвостом.
– А платье?
– И про платье тоже вроде договорилась, со студией театральной из Академа. Напрокат дают, на одни сутки, но мне в самый раз. Подгонять уже завтра утром, наверное, буду. А еще они звезду какую-то обещали пригласить, из Москвы, а кого – секрет. Может, Башмета?
– Да у них денег таких нет, на Башмета.
– Ты считала? Но думаю, да, современного кого-нибудь позовут. От классики и так уже у всех гонки.
Дима Дарский, сын человека, фамилию которого в нашем городе знает каждый, тем не менее папой своим не хвастался и в Консу, кстати, поступил против его воли, папаня толкал на экономику, в бизнес-скул, чуть не отправил куда-то за границу. Но Димка уперся рогом, отказался ехать даже в Москву – поступил сначала в наше училище, затем в Консу, потом почти сразу выиграл конкурс в Питере, не первое, конечно, место, но все равно привез медаль, диплом, даже денег немного, премию. По телевизору его минуты три показывали, как он наяривает на рояле, кудрявый, губастый. Жутко похожий на Мика Джаггера в молодости. И папаша махнул рукой. Раз уж талант Димкин признали даже в Питере. А Димон на папу внешне вообще чихал, хотя и ходил в каких-то канареечных, явно издалека привезенных рубашках, вкусно пах мужским одеколоном и нравился нашим девчонкам до нереального визга. Ему тоже много кто нравился, но по очереди. Очередь двигалась довольно быстро. Но никто особо не обижался, одна Ритка, дурочка, чуть руки на себя не наложила – наглоталась какой-то гадости, но девчонки вовремя заметили – ничего, отблевалась, даже «скорую» не понадобилось вызывать. Дарскому это пересказали, он только плечами пожал: «Я тут при чем?» И как-то все тоже подумали – действительно, он при чем? Это Ритка – дура, а он – гений, да еще и обаятельный, – как перед таким устоять?
Но мне. Хотелось. По-другому.
Хотелось его победить?
И я поехала. Тем более что в гости, домой, никого никогда он не звал, был, кажется, на это родительский запрет. Но вот тут почему-то он его нарушал.
– Ты не думай, просто покажу тебе, как живу. У меня там интересно.
И я сказала «ОК».
Щека у Димки оказалась детской, мягкой и горячей. Не колючей совсем, вместо щетины – пух! Шлепнула я его вообще-то слегка, кожа на месте шлепка только чуть порозовела. Но он вскрикнул, как от жуткой боли, схватился за щеку, страшно сморщился, согнулся, потом распрямился и проговорил: «Блядская татарва». Четко, яростно!
И сейчас же два красно-зеленых попугая ара, качавшихся в клетке под потолком в его комнате, до этого совершенно безмолвные, вдруг запрыгали, засвиристели, клетка так и заходила ходуном. Неужели даже глупые птицы что-то поняли? Начали защищать хозяина? Или выражали солидарность со мной. Но это я думала уже на ходу, быстро перемещаясь к выходу, блин, чисто по наитию, в таких хоромах карта была нужна, наконец выскочила на широченную мраморную лестницу, рванула мимо круглого фонтана с золотыми рыбками прям у входа, мимо оранжереи в карликовых пальмах и охраны на проходной… И вот уже ехала на сразу же (ура!) пойманном грузовике в город, от ар, пальм, фонтанов и губастого урода!..
Таня этих подробностей, само собой, не знала. Как и никто. Даже с Дарским через несколько дней мы снова начали здороваться, как ничего и не было. Он быстро утешился, желающих хватало, но надо же… мальчик оказался мстительным.
– А кто еще пойдет? – спрашиваю и не смотрю Тане в глаза.
– Да я даже не знаю точно, – Танька мнется. – Ну, то есть, Лера идет, Ритка – точно, Тушкевич, Петя, я…
Через пять минут мыканий и отведенных глаз выясняется, что идет почти вся наша группа и даже кое-кто из других.
Я отталкиваюсь спиной от стены, пружинисто поднимаюсь, моя очередь сдавать.
– Ни пуха! – кричит Танька вдогонку и тихой скороговоркой, уже в самую спину, но так, что я слышу все равно: «Он-же-просто-наверняка-знал-что-ты-уезжаешь-домой».
Я сдаю. Сдаю сволочи и зануде Грэгору! Чтение партитур. Все довольно фальшиво меня поздравляют, кто-то даже чмокает в щечку (Танька, да). Но я-то знаю, в чем дело, – когда я как следует разозлюсь, меня посещает вдохновение, никакой Грэгор не устоит!
После экзамена сразу же еду в кассы, на вокзал, менять билет, чтобы уехать прямо завтра, до, до их тошнотного маскарада. К родителям, к маминым домашним супчикам поскорей, к деревянным домам на окраине и нескольким старым тоже со всей России съезжающимся на каникулы друзьям. Но билетов на завтра нет.
Весь следующий день я просто собираюсь. Отключив голову, укладываю чемодан, из общаги снова еду в Консу, сдаю в библиотеку книги, захожу на минуту в учебную часть, потом брожу по торговому центру, покупаю всем своим подарки на Новый год.
Черт, какое все-таки это тяжелое время, конец декабря. Целый длинный год рысью пружинит тебе на загривок. Глядит в затылок ледяным желтым взглядом. И ладно б давили только эти триста с чем-то там дней, но и всё, что ты ждал от года, от людей, а оно не сложилось, – тянет, давит тоже. На плечи, шею, заползает в башку, и мне хочется сгорбиться, сжаться и уснуть наконец дома, уткнувшись щекой в свежеодетую прохладную подушку (на наволочке – незабудки), крепко, сладко. И чтоб никто не будил.
На электронных часах в магазине мигает 16:04. Все закуплено, и маме, и бабушке, и всем. На улице холодает, сквозь белый день проступают сумерки. Зажигаются первые огни, всюду в витринах елки. Поднимается ветер, по земле стелется поземка, охота скорее в тепло, переминаюсь на остановке, но автобуса нет, сажусь наконец в маршрутку, снова еду в общагу. Смотрю сквозь окно. Все время хочется протереть глаза. Ну, не может быть все таким серым. Закутанная по самый нос бабка сидит на деревянном ящике, просит милостыню возле торгового центра. Два краснорожих мужика в мохнатых шапках и ватных штанах шагают с удочками – рыбаки. На обочинах грязный снег, из сугробов торчат рекламные щиты, народу полно, но в основном женщины. Все закутанные и все с сумками – Новый год. Поэтому и машин так много, тащимся по проспекту еле-еле. Дубак полный, холодно даже в маршрутке.
Вот и общага, а за ней серые брежневские дома, вечная стройка, сквозь унылое, старое унылое рвется новое, раскрашенные, наглые новостройки. Не знаю даже, что лучше. Прохожу мимо охранницы, она отрывается от кроссворда, косится на пакеты и свертки так, будто сама никогда не ходит в магаз.
В нашей комнате никого. Дина и Аня сегодня уже уехали, Динка вообще, наверное, навсегда, сказала, нашла комнату в городе, и правильно – жить в нашей общаге тот еще депрессняк… Все кто может снимает. Я пока не могу. Уроков хватает только на прокорм да вот на подарки. Еще билет домой. Хотя за это полугодие все-таки удалось немного скопить, пока сама не знаю на что.
Чемодан стоит у кровати, дожить до рассвета, ну, не в «Бункер» же переть, тем более в такой нереальный холод. Ложусь на кровать, отворачиваюсь к стене. За стеной ржут девчонки, примеряют наряды, собираются на маскарад.
Странно, почему я так переживаю? Мне же плевать на этого Дарского, даже симпатия к нему после того раза испарилась. Все равно. Как он мог меня не позвать? Всех позвал, кроме меня! Ладно, предположим, у мальчика обида до конца жизни. Но остальные… Они ж не знали. Не знали ничего про нас! И все равно никто ничего мне не сказал про этот бал. Скрывали? Или случайно так вышло? Нет, не случайно. До последнего таили, даже Таня, – почему? Да потому что я чужая им, все равно не своя. Дерёвня. Хотя мой город совсем не дерёвня, даже не село, а город, хорошо, городок. И к тому же бешеная, почему ты такая бешеная? – вот что Танька любила мне повторять в прошлом году, пока мы с ней боле-менее дружили. И никакой талант не спасет. А может, и нет у меня никакого таланта? После Лейпцига и шестого места даже Борис Михайлович, педагог, из-за которого я вообще здесь, сильно во мне, кажется, разочаровался.
Эти за стенкой все орали и заливались. Пойти сказать им, чтобы заткнулись? Что я хочу спать! Разметать общагу в хлам с помощью супероружия, которого у меня нет? Вместо этого иду в общую ванную-туалет.
Под зеркалом лежит забытая золоченая трубочка, Динкина помада, ярко-ярко-красная, крашусь. Вид сразу становится как у продавщицы на нашем рынке. Неместной. А, скажем, из Барнаула. Папа у меня оттуда и есть, и скулы мои – от него. Бляцкая татарва. Натягиваю самый теплый свой красный свитер, бабушка связала еще в позапрошлом году, свитер, но все равно юбку, замшевую черную мини, купленную этим летом в Германии, в секонд-хенде! Yes. Достаю из тайника деньги, всю накопленную заначку, запихиваю в карман куртки все заработанное за эти месяцы, слетаю с лестницы.
Выхожу. Колени сразу же охватывает холод, ноги коченеют, на губах – сладкий привкус помады. Удар ледяного ветра. Блин, хреновато. Натягиваю шапку на самые уши, вжимаю голову в куртку. Хоть бы такси! И надо же, слева, ближе к жилым домам, вижу «Волгу» с зеленым огоньком.
Выбрасываю руку вперед, машина послушно едет прямо ко мне. Дверь отворяется, лицо обдает душным теплом.
– Ты заказал?!
Кричит. Сухонький, с узкими глазками.
– Ты?
Страшно злой. Счас убьет меня!
– Не, не я, но, может быть, вы меня подвезете…
– А по телефону не ты заказал?
– Нет, говорю же. Не я.
Он кивает. Верит. Немного обреченно машет рукой – заходи.
Бухаюсь на шерстяное, каким-то пледом, что ли, укрытое сиденье, душно, но хоть тепло, радио мурлыкает попсу. Водила так себе говорит по-русски и полдороги ругается, правда, не на меня.
– Заказали, да, знаю, не ты, но тоже Ипподромская, приехал, никого нет. Звоню диспетчеру, она им, а они к телефону тоже никто не идут. Может, пьяные уже все. Стоял, не знал. Так и не пришли, заразы. Хорошо, ты…
Поделиться книгой: