Свинг

Маму привезли домой. Мне казалось, она еще теплая. Пуля вошла в лоб и вышла через затылок. Смерть наступила мгновенно. Мама всегда просила у Аллаха быстрой смерти. Вот и получила. Ей было шестьдесят лет.

Так погибла от русской пули моя мамочка, а ведь семилетней девочкой, в сорок втором, спасала, лечила, выхаживала русских солдат, что были в партизанах и воевали против немцев из отряда «Эдельвейс». Собирала травы и отваром поила бредивших раненых. Доила спрятанную в лесу корову и, сама голодная, выпаивала этим молоком солдат, приносила из села какую-нибудь еду. И за все это — пуля в лоб…

Случилось это осенью девяносто пятого. Отец, старше ее на двадцать лет, очень ее любивший, совсем сдал: плакал без конца и в начале девяносто шестого умер. Мы с сыночком остались одни.

Как прожили все страшные годы — не знаю. Заслышав звуки БТРов, прятала ребенка в подполье, а сама решила: будь что будет. Попыток пробраться в город, в Грозный, не делала: очень боялась оставлять сына одного. Золотые вещи понемногу отдавала женщине-соседке: она иногда привозила какую-то еду. Летом было легче: огород, сад.

Мария Станиславовна! Дорогая! Война — это страшно. Очень страшно. И виноваты в войне только ваша и наша верхушка. Войны начинаются в тиши кабинетов. И всегда в интересах людей, которые командуют. Люди очень боялись пришедших российских солдат, которые должны были устанавливать «конституционный порядок». Им, простым обывателям, было непонятно, что это будет за порядок и зачем при этом бомбить. А еще — российские солдаты и офицеры почти всегда были пьяны. А какой спрос с пьяного? Когда воевали в Афганистане, официально в армии был введен сухой закон. Но все равно напивались. Об этом рассказывали ребята, бывшие в Афгане. В Чечне же во время войны водки было — залейся. Пили все — даже журналисты и телевизионщики. Пили от тоски, от того, что война была неправедной.

Зная историю, могу сказать, что ментальность нашего, чеченского, народа в тот момент была схожа с ментальностью русского мужика в Гражданскую войну. Тогда в России главным было: уничтожить, разгромить, а если что лежит плохо, так и украсть. Чеченские мужики тоже превратились в сущих бездельников. Работать руками было не их дело. Только процентов десять из них были настроены на труд. А ведь наш край благодатный!.. Плюс нефть. В лучшие годы до трех миллионов тонн в год добывали. Но начали заниматься «врезками» в главной трубе, красть так, что каждую ночь КамАЗы уходили в Дагестан, Северную Осетию, Ингушетию. Такого количества прохиндеев в республике никогда не было. Из Чечни произошел исход.

Уехали все русские специалисты, как правило, порядочные люди. Уехала чеченская интеллигенция — кому было куда. Если перед войной в Грозном было четыреста пятьдесят тысяч жителей, то теперь город превратился в полумертвый. Причем наши прохиндеи быстро спелись с русскими проходимцами. Получалась «прекрасная» тесная смычка.

Не должен, не должен был Ельцин, зная наши устои и правила, начинать войну. Не захотели российские правители этого понять. Россиянин, пришедший на нашу землю с оружием, становился врагом. Это — в крови чеченца. Это — выше всякого здравого смысла.

А Москве было наплевать на чеченское общество, на то, во что оно превратилось. А превратилось оно тогда в сборище озлобленных бандитов, готовых под выкрики «Аллах акбар!» творить все самое дурное, на что нацелит полевой командир. Наверно, процентов семьдесят мужиков не держали тогда в руках рабочего инструмента. Автомат, только автомат… Озлобленное молодое быдло было абсолютно безграмотно, ничему не обучено, не имело никаких интересов, кроме самых низменных. А еще старики бесконечным поминанием своих обид, которые им были нанесены в сороковые, рождали в молодых ненависть. И женщины, которых мужики заставляли молчать. Но разъяренные старые фурии не очень-то кого-то слушались. И они тоже были виноваты в том, во что превратилась молодежь.

Все негативное в чеченском обществе — от общеизвестных грехов: зависти, злобы, национального неприятия других. Именно от зависти человек становится вором и лжецом. История учит: все войны, революции бывают от зависти. А злоба — это сатана, который превращает людей в диких зверей. У нас много злых. Нос задирая, рассуждают: чеченский народ — самый смелый, самый умный, самый хитрый. И посадили на герб волка. Вот он и лязгает зубами. А чем гордиться? Ведь произошел исход самых лучших. Некому стало лечить и учить, некому возрождать хозяйство. Кто не захотел продавать душу дьяволу, кому было куда уехать — уехали, не желая превращаться в убийц и взяточников. Правде надо смотреть в глаза.

Бомбили Грозный тогда со страшной силой. Воюющие солдаты и офицеры смертельно ненавидели боевиков, которых было много, очень много. Где-то читала — двадцать две тысячи. Но кто их считал!.. Однако в боевиках были не только чеченцы. Чеченцев, может, только треть. Основная масса — наемники. Уголовники всех национальностей. Все началось при Дудаеве. Мы тогда четко заметили: стали появляться бандиты со всего Советского Союза и даже со всего мира. Им было нужно скрыться от чего-то, от кого-то. Вот и явились в Чечню. Возглавили это отребье, конечно, известные всем чеченцы. Хотя тот же Хоттаб не был чеченцем. А ведь валят все теперь на нашу нацию. Конечно, понятно: война шла на нашей земле…

Но в боевики никого силой не загоняли. Мои двоюродные братья, инженеры-нефтяники, не пошли, смогли отвертеться. А многие за деньги шли хоть к черту на рога.

Военных, которые воевали в Чечне, разделила бы на две половины. Одно дело — солдаты-срочники. Хилые, тощие, они были очень запуганы. Они были детьми бедных родителей. Богатые ведь своих детей отмазывали. Эти же мальчики сочувствовали нам, простым людям. Если надвигалась опасность, всегда предупреждали, не ругались, не насильничали. И нам было их жаль: прислали погибать, неизвестно за что. А смерть — она была тут, рядом… Эти ребята все время под смертью ходили. Наши их очень жалели: подкармливали, давали умыться.

А вот контрактники — почти все сволочи. Пьяные, обкуренные, они приставали к нашим чеченским ребятам, требуя зелье. И внешне — сытые, здоровенные. Деньги у всех водились. Все — взяточники. Очень обижали срочников. Ноги об них, как о половую тряпку, вытирали. Устраивали перестрелки, а потом все сваливали на чеченцев. Они и убили брата Рустама.

От зверств, Мария Станиславовна, нельзя было нигде спрятаться: даже дома. Чувство, что тебя вот-вот могут убить — страшное, изнурительное. В таком состоянии немыслимо жить; если же рядом малые дети — совсем невозможно.

Конечно, все, все от Дудаева пошло: он ведь не жил у нас, и жена его — русская. А еще — нефть. Власти советские очень наживались на ней. Гнали и гнали составы в разные стороны. Дудаев сказал, что деньги от этой нефти должны идти в наш, чеченский, карман. Ему поверили, за ним пошли. Только те, что пошли, остались в дураках. Без работы, без средств к существованию. А семьи надо кормить. Вот и подались в бандиты. Нормальные в прошлом парни стали превращаться в разбойников. Погибали тысячами.

А еще — ваххабиты. Эти уж сволочи, каких свет не видывал!.. Неужели я, нормальная чеченка, надену паранджу?! Да пусть они застрелятся! Верю в Аллаха, молюсь ему, но всякую дурость исполнять — извините… Кто, откуда спустил на нашу голову этих фанатиков — поди разберись. Не было у нас раньше никаких ваххабитов. Все это опять стало кому-то очень нужно.

У нас их не так уж много — больше в Дагестане. Появились в первой трети XVIII века в Саудовской Аравии и стали так называться по имени Мухаммеда Воххаба, призывавшего возвращаться к истокам, то есть к той форме ислама, какая существовала при пророке Мухаммеде. Ваххабиты с крайней ненавистью относятся ко всем, кто не разделяет их идеи. А в Дагестане даже появилась книжка некоего Тугаева «Повстанческая армия ислама». Автор прямо призывает к строительству исламского государства на Северном Кавказе, к изгнанию и уничтожению всех иноверцев на Кавказе. Книжка — сволочная, зловредная, но она гуляет по всей территории. Здравомыслящие люди ее не принимают, но головы людские дерьмом забиваются.

Я — сторонница и последовательница традиционного ислама. Это не воинствующая религия. В основе слова «ислам» лежит корень «мир». Любая встреча людей начинается со слов «Иссалям алейкум» — «Мир всем». Ислам проповедует терпимость к христианам и иудеям. Ислам миролюбив, а вот экстремисты, прикрывающиеся исламом, — бандиты. Поэтому не следует говорить «исламист». Это слово часто произносят с негативным смыслом, и это обидно людям, исповедующим ислам. Истинный ислам учит: нельзя посягать на жизнь, данную Богом. А ваххабиты называют нас, традиционалистов, неверными. Раз неверный — значит, можно убить. Конечно, убийства совершают не только ваххабиты, теперь убить в Чечне — что раз плюнуть. И это оттого, что люди погрязли во лжи и пороке, безнравственности и жестокости. Ваххабиты вообще зациклены на джихаде, а ведь из Корана известно, что, когда пророк Мухаммед вернулся с кровопролитной бойни, он своим сподвижникам сказал: «Мы вели джихад оружием. Это плохо. Теперь должны вести джихад словом против собственного невежества, против низких проявлений души. Это — путь очень длинный, но его надо пройти».

Многие наши известные чеченцы отрицали и отрицают всякий джихад, сравнивая его с безумием. Но таких немного. Они либо убиты, либо уехали, либо бежали…

За всю новейшую историю Россия, наверно, не получала столько вызовов, как за время, начиная с девяносто четвертого года. Ничего само собой не образуется. Весь Северный Кавказ, и особенно Чечня, должен сейчас ответить на вопрос, какова его судьба вне России. Легко убежать. Но если убежишь, что дальше? Возможности народа, уходящего в самостоятельное плавание, очень сужаются. И чеченцы давно должны понять: пора смирить свою непомерно разросшуюся гордыню. Пора забыть вековые распри. Пора начинать новую жизнь, основанную на уважении и взаимных интересах. Нужно кооперироваться, нужно дружить. А с кем, как не с Россией? Но и для России мы должны перестать быть «черномазыми»…

И наше, и российское общество стали бесчувственными. Все не умеют, а главное, не хотят раскаяться. Это плохо. Раскаяние — чувство более глубокое, чем покаяние. Оно не проходит бесследно. Оно воспитывает. Нужна гармония. Нашей главной идеей должно стать стремление к гармоничному миру. Совершено столько дисгармонических деяний, что мы находимся на краю пропасти.

Дорогая Мария Станиславовна! Простите, что так пространно пишу. Но хочется сказать обо всем, о чем думаю бессонными ночами. Мы вернулись в Грозный в сентябре две тысячи второго года. Дом не разбомбили, но квартира представляла собой полностью изуродованное помещение. Все, что можно было унести и выломать, было унесено и выломано. Следовало начинать в полном смысле с нуля. Атагинский дом, тоже весь разграбленный контрактниками-федералами, заперла и попросила соседку приглядывать — чтобы не сожгли. А возвращаться нужно было: кончились мои «золотые запасы». Магомеду-Мише было уже шестнадцать, а официально у него считались оконченными только три класса, хотя программу восьми классов я с ним прошла по учебникам, что насобирали в Атагах. Мальчик он очень способный, особенно любит историю и бесконечно читает — все, что попадает в поле его зрения. Читал, конечно, бессистемно — книг не было. Но теперь уже кончает исторический факультет университета и разбирается в истории так, как мне и не снилось. Что плохо — совсем «посадил» глаза. Недавно через наш магазин «Оптика» прислали ему из Питера две пары очков: минут семь диоптрий. Специально писала письмо в Питерский облздравотдел.

Наша однокомнатная обитель сейчас для жизни пригодна. Есть диван, кровать, стол и шкаф, книжные полки. Сплю за занавеской. Кухонный быт тоже как-то обустроен. Газ горит исправно. Есть газовая колонка. Можно помыться и постирать. Застеклили балкончик — еще одно подсобное помещение. Живем вполне цивилизованно. От университета совсем близко. Магомед-Миша получает маленькую стипендию, я набрала часов — сколько смогла «унести». Преподаю русский и английский языки, русскую литературу. Все книги, все конспекты пропали. Пришлось начинать сызнова. Но это не так уж страшно и даже в чем-то интересно. К литературным источникам теперь подхожу совсем по-другому.

На еду и какую-то недорогую одежду хватает, в долги не залезаем. Стараемся укладываться в бюджет.

Больше всего меня, конечно, беспокоит судьба сына. Ему сейчас двадцать два. Высокий, красивый юноша. Даже очки не портят. Только сутулый от бесконечного чтения. Разумный, знающий. Но людей знает плохо, девушек, по-моему, побаивается. Как будет жить в этом страшном мире — не знаю. Завести свою семью пока не может: некуда привести. В Атагах — дом, но там жить — где работать? Его, наверно, оставят ассистентом, а потом и преподавателем в университете. Короче — проблемы, проблемы, проблемы… Да и не знаю, какая девица польстится на его университетскую карьеру. Теперь девушки и их родители интересуются только денежными мешками.

Моя личная жизнь, как уже сказала, равна нулю и никаких изменений, конечно, не предвидится. Кому нужна пятидесятидвухлетняя женщина, скудно зарабатывающая, обремененная сыном? Всем нужны богатые. Рецепта стать богатой — не знаю. Живем только на зарплату и стипендию. Взяток не беру.

Часто можно слышать: чеченские террористы. Это тоже обидно, Мария Станиславовна. Терроризм в России имеет глубокие корни. Возник не в связи с чеченской войной. С чеченской войной наиболее выпукло выявился. Терроризм в стране связан с существующими социальными, экономическими и духовными противоречиями. И разгулялся так потому, что сорняк растет там, где за землей не ухаживают. В стране коррупция, чиновники — воры. Об этом каждый день талдычат по телевизору. Идет бесконечная эскалация насилия.

И неправда, что при Сталине не было террора. А миллионы сгноенных им в лагерях и тюрьмах? Это разве не государственный терроризм? У нас на Кавказе шла настоящая война между ингушами и хевсурами. Кто знал? Молчали. Все было шито-крыто. Сор из избы не выносили. А ведь всякий «другой» должен видеть свое будущее в стране, где живет, должен иметь право жить без страха и работать. Если нет будущего для «другого», нет будущего и для тебя, «любимого»…

И не ислам, не Коран виноваты. Они не призывают убивать. Даже не изощренный в богословских тонкостях человек знает, что между исламом, христианством и иудаизмом много общего, ибо Бог един, и на Страшном суде именно он будет судить народы. Поэтому надо вести прямой богословский и политический диалог и искать, искать компромиссы.

Когда шли события в Москве на Дубровке, не сомкнула глаз и только молила Аллаха, чтобы не позволил взорвать им, террористам, театр. В этот момент у меня даже сами собой написались стихи:

Чеченцы, слушайте, что ж вы творите! Вам мало вдовьих слез в самой Чечне? Сирот вам мало? Или вы хотите, Чтоб весь народ иссяк в войне? Нельзя построить мир ножом и толом За счет беды невинных москвичей. Москва для многих наших стала домом, А что в ответ? Десятки их смертей! Нет, вы неправы, сотни раз неправы! Ответ бесчинству должен быть иной. Не принесет ни чести вам, ни славы Столь дикий способ. Должен быть иной…

Всегда считала: чеченцы сами должны разобраться со своими отморозками. У нас много вредного, наносного: кровная месть, не очень деликатное отношение к женщине, ссоры между кланами. И дурацкая гордыня, не приносящая ничего хорошего.

Суть чечено-российской трагедии, начавшейся не вчера, а еще почти триста лет назад, в том, что Россия, обреченная на завоевание Кавказа, — при всей экономической нецелесообразности этой акции, — не хотела считаться с менталитетом маленького народа. Не желала подумать, как этот менталитет направить к своей выгоде. Другая же сторона — чеченская — самонадеянно полагала: так, как мы живем, только так и следует жить. Перемены времени нас не должны касаться. И вот теперь мы, потомки, должны развязывать узлы, что были завязаны столько лет назад…

Все это Москва должна была знать и учитывать, строя с чеченцами свою политику. Отношения надо было выстаивать так, чтобы «неподдающиеся» захотели жить в мире и согласии, и, надо сказать, перед Отечественной войной это в основном удалось. Если бы не было событий сорок четвертого года, думаю, не было и того горя, что пришло теперь.

А еще Москва должна была учитывать, что чеченцы не будут жить по тому принципу, что живут русские: стерпится — слюбится. Русский народ — многострадальный.

Наделен таким терпением, какого нет на белом свете. Чеченец терпит плохо. Чеченец будет искать свой интерес, свою правду. Вот и вышло то, что вышло… А теперь, когда так бомбили, так убивали, так унизили, люди будут искать справедливость, как сами ее понимают. И это тоже надо знать, когда имеют дело с чеченцами.

Дорогая Мария Станиславовна! Почему пишу все это Вам? Да больше никому не могу всего этого сказать. На родине меня не поймут, осудят да еще какие-нибудь санкции применят. И такое тоже может быть. Вы — человек многострадальный и интеллигентный. Вас тоже коснулся сталинский молох. Вы должны меня понять.

Господи! Как хочу, чтобы Вы были живы и здоровы, и это письмо дошло бы до Вас!.. А мы выжили, выжили… Живем.

Когда-то на заре человечества одно из племен, вопреки Божественному определению, в союзе с другими племенами начало строить большой город, а при нем высокую башню, которая должна была стать общим для всех центром и в то же время знаком их равенства. Но строители вместо камней стали использовать кирпичи из глины, а вместо извести употреблять земляную смолу. За это Господь покарал их, смешав языки так, что они стали не в состоянии понимать друг друга и разошлись по разным странам, отчего произошли разные народы, говорящие на своих языках. Город этот назывался Вавилоном, а башня Вавилонской.

Вот так и мы, дорогая Мария Станиславовна, не послушав нашего Бога, Аллаха, Христа — называй, как хочешь, — мечемся, мечемся в поисках правды, истины, добра, справедливости и не можем найти.

Найдем ли?..

2009 г.

Очищение

Хотите, чтобы о себе рассказал? Что может быть интересного в старом больном человеке? Ну если хотите — пожалуйста. Включайте свою «адскую машинку». Никогда в жизни не давал интервью. Как говорили древние иудеи, воспоминания ведут к избавлению…

Родился в мае двадцатого года в маленьком белорусском городке Рогачев. Знаете, что представляла собой Белоруссия в мае двадцатого? О! Это был ужас: шла Гражданская война. Банды Булак-Булаховича, одного из руководителей контрреволюции на северо-западе России, белого генерала, разгуливали вовсю и особенно доставалось евреям — их вырезали нещадно.

Родился в Рогачеве, а воспитывался и рос в Орше: здесь жила мамина мама бабушка. Бабушка и дед с материнской стороны были революционерами со стажем: бабушка — постольку-поскольку, а вот дед был эсером. Кто такие эсеры? Это — социалисты-революционеры. Партия их существовала недолго: с первого по двадцать третий год прошлого века. После Гражданской войны партия распалась. Выражала она интересы мелкой городской и сельской буржуазии. Основные требования — демократические свободы, рабочее законодательство, социализация земли. Главное тактическое средство — индивидуальный террор.

Нет, уверен, теракты дед не совершал. Точно не совершал, потому что, как говорила бабушка, и мухи не мог обидеть. А вот листовки распространял, и жандармы не раз к ним приходили. Листовки прятали в колыбельках детей: туда жандармы не лезли.

Когда дед связался с эсерами, совсем перестал работать, а ведь был хорошим сапожником. Все содержание семьи легло на бабку. Семья же — семь человек. За небольшой срок супружества родили пятерых девчонок. В восьмом году, когда по заданию партии дед ездил в Екатеринослав, сильно простудился. Заболел и умер от скоротечной чахотки в возрасте Христа. Бабушка осталась двадцативосьмилетней с пятью детьми, но… при иголке. Была первоклассной портнихой, обшивала весь оршанский бомонд. А бомонд состоял из жен машинистов: семья жила на станции Орша. Самыми высокооплачиваемыми жителями были машинисты. В машинисты брали только русских и поляков.

Наверно, от деда бабушка выучила «Варшавянку» и, помню, в году двадцать четвертом — двадцать пятом, работая, тихо напевала:

Вихри враждебные веют над нами, Темные силы нас злобно гнетут, В бой роковой мы вступили с врагами, Нас еще судьбы безвестные ждут.

А в припеве:

На бой кровавый, Святой и правый, Марш, марш вперед, Рабочий народ! —

повышала голос. Потом, будто опомнившись, замолкала и говорила сама себе: «Тише, тише…» Но тут же вспоминала, что уже можно не таиться, потому как произошла революция и кончилась Гражданская война, и такие песни можно петь.

Бабушка дожила до тридцать седьмого года и умерла в страшных муках: ее душила бронхиальная астма. Никаких лекарств от астмы в то время не было.

Со стороны отца дед и бабка были обычными обывателями: дед столярничал, бабушка управлялась по хозяйству. Она могла не работать на людей: дед был прекрасным краснодеревщиком.

После смерти отца-революционера мою маму, старшую из пятерых сестер, еврейская община послала учиться. Мама даже пять классов гимназии окончила и была очень грамотной. Без всякого продолжения образования работала корректором в газетах. Работу свою любила. Замуж за отца вышла в девятнадцатом. Было ей всего семнадцать. Через год родился я.

Отец мой, хоть и был сыном обывателей, в сентябре семнадцатого вступил в белорусскую социал-демократическую рабочую партию: время было такое. Был молод, неглуп, очень способный: шестизначное число на шестизначное множил в уме, а окончил всего четыре класса приходской школы. Был даже депутатом первого съезда Советов рабочих, крестьянских, батрацких и красноармейских депутатов Белоруссии, который состоялся в девятнадцатом году. Но в партии «продержался» недолго, потому как не терпел неправды, подхалимства и, как теперь говорят, двойных стандартов. Маму высмотрел, когда было ей пятнадцать. Два года ждал, пока не стукнуло семнадцать, и посватался. Бабушка, мать мамы, хоть и была «революционеркой», но заявила: без венца дочь не отдам. Как член партии, отец не имел права венчаться и стал просить партийное начальство об исключении: знал, многие так поступали. Но не пошли ему на уступки, и он, плюнув, положил на стол партбилет. Уже потом, много лет спустя, в тридцатые годы, когда я стал подростком, говорил — конечно, так, чтобы никто не слышал, — что рад, что «расчихался с этой сворой». К партии, ее боссам не испытывал никакого пиетета.

В школу я пошел уже в Бобруйске: отцу предложили работу на мебельной фабрике. Мама стала корректором в типографии. Шел двадцать восьмой год. Маленькой сестренке исполнилось четыре. Она ходила в детский сад.

Учился поначалу слабо: был левшой, как и предки-столяры. Первая учительница Юлия Яковлевна заставляла писать правой рукой, но я упорно перекладывал ручку в левую. Получалось плохо. Однако уже в четвертом классе стал отличником — здесь надо было соображать, а мыслил, видимо, нормально.

Запомнился случай, когда в шестом классе решил задачку, которую не смогла разобрать учительница — запуталась. Не задумываясь о последствиях, вышел к доске, стер ее решение и записал свое. Педсоветом был исключен из школы и переведен в другую.

Как и все, носил пионерский галстук, но никакого интереса к пионерской работе не испытывал. Мне было интересно решать задачки, играть в шахматы, читать книги. Главное — задачки. Никаких олимпиад в Бобруйске в то время не проводили, а то бы, наверно, выигрывал. Когда пришло время, записался в комсомол, но именно записался. Честно скажу: от всяких казавшихся ненужными поручений отлынивал, а уж когда в девятом-десятом классе математику стал вести Семен Ильич — он меня сразу отметил, — грыз науку по-настоящему и далеко опередил своих одноклассников. Семен Ильич принес мне учебники и задачники по высшей математике.

Конечно, путь мой лежал в ленинградский университет. Так говорил Семен Ильич, но комсорг класса — русский парень, добрый, хороший — однажды, отозвав в сторонку, сказал: «Яшка, в университет тебя не пустят, не суйся. Иди лучше в политех». Когда в ответ наивно спросил, почему, комсорг ответил: еврей… Было это в тридцать восьмом.

Летом после девятого класса ко мне пришла любовь. До того ни я на девчонок, ни они на меня никакого внимания не обращали. А тут пошли на Березину купаться. И я увидел ее в купальнике. Ее — Яну Поплавскую, девочку, что пришла в наш класс в девятом. Сердце замерло: у нее были необычайно стройные ноги и бело-розовая мраморная кожа. Густые черные прямые волосы ложились на лоб челочкой и обрамляли лицо с прямым маленьким носом. Глаза — большие, небесно-голубые — будто заглядывали в душу. Теперь мысли мои были не о задачках. Теперь до бесконечности хотелось смотреть на Яну, быть рядом с нею.

Яна не противилась моим разговорам. Может, и неинтересно ей было то, о чем рассказывал, но виду не подавала — терпела. Выпускной бал весной тридцать восьмого пролетел, как мгновение. Я не танцевал, и Яна, конечно же умевшая танцевать, предпочла разговоры со мной в пустом классе, хотя рядом в зале гремела музыка. Мы договорились, что в июле вместе поедем в Ленинград: она — в медицинский, я — в политех. Третьим с нами должен был ехать Семка Геллер — мой извечный друг и товарищ.

Как отличник, в политех был принят без экзаменов, а Яне и Семке пришлось попыхтеть. Но экзамены они едали хорошо и тоже стали студентами. Хоть и было не всегда сытно, но счастью нашему не было границ: из захолустного Бобруйска попали в град Петров с его музеями, мостами, белыми ночами… Общежитием были обеспечены.

Я продолжал отлично учиться, мне даже сталинская стипендия грозила — была такая самая высшая стипендия, — но… на зимней сессии сорокового года преподаватель — антисемит — вкатил тройку по основам марксизма-ленинизма, который был тогда наиглавнейшей наукой. Все его постулаты знал назубок — память была хорошая, но по одному из положений вступил в полемику. В результате — тройка. С тройками стипендию не давали. Просить деньги у родителей не мог: они и так каждый месяц присылали посылки с домашними гостинцами. В результате пришлось перейти в ленинградский институт гражданского воздушного флота, где стипендию платили независимо от оценок.

Болезненно переживал переход, очень болезненно, однако благодаря ему остался жив. Все сокурсники по политехническому с началом войны попали в народное ополчение и погибли.

Теперь, прежде чем продолжить рассказ, хочу спросить: могу ли высказать то, о чем думаю всю жизнь? Если могу — слушайте.

Начиная с тридцать восьмого, когда хороший улыбчивый парень — комсорг — сказал, чтобы не совался в университет, и я действительно не сунулся, никак не мог и не могу понять, почему так не любят евреев? Даже ненавидят. Почему антисемитизм? Не надо, не надо говорить, что проявляют себя так не все. Конечно, не все. Если бы все ненавидели евреев, жить было бы невозможно. Но почему все-таки ненавидят? Продуктивен ли антисемитизм для тех, кто ненавидит? Простите, если стану говорить общеизвестные истины.

Христос, сам еврей, явившись из своего народа, был этим народом отвергнут. Почему? Да потому что не захотел стать земным царем. Он явился не как царь, а как простой человек. И умер на кресте, чтобы уничтожить зло на Земле. Евреи тогда этого не поняли, не подумали о свободе духа и были жестоко наказаны. Но свою вину искупили сполна.

Апостол Павел, величайший учитель христианства, тоже был евреем. Свое благовестив обосновал Ветхим Заветом и проповедовал того же Бога, который открылся его праотцу Аврааму. Павел, пошедший вслед за Христом, принявший его веру, говорил, что нет ни иудея, ни эллина, ни варвара, ни скифа, ни раба, ни свободного, ни мужчины, ни женщины. То есть для Бога все драгоценны. Это не всегда было понятно людям, а потому вызывало раздражение. И теперь, когда поносят евреев, заявляя, что все жиды — сволочи, поносят тем самым и Христа, и его мать Деву Марию, которая тоже была иудейкой.

Скажите, что хорошее получает от этого народ, люди, которые это делают? Какова продуктивность поношения евреев?

Но это древности. А вот в конце восемнадцатого века на западной территории России, что досталась ей в результате раздела Польши, оказалось семьсот тысяч евреев. Этим людям, а жили они почти все в маленьких местечках, надо было как-то существовать. Земли не давали, а потому они могли заниматься только ремеслом и торговлей, вынуждены были, обязаны были приспосабливаться к тем, кто был их «хозяином» — своей-то государственности не имели. В поведении, образе жизни должны были идти на бесконечные компромиссы. Но народ был неглуп, а совсем даже наоборот, и потому некоторые — конечно, очень немногие — выбивались из обычной местечковой среды, даже выезжали за «черту оседлости». Была такая черта, за пределами которой евреям жить не позволялось. Русские цари по-разному относились к евреям. Если при Александре II среди евреев даже появились купцы первой гильдии и лица со средним и высшим образованием, то при Александре III начались такие частые вспышки антисемитизма, и зараза эта так быстро распространилась среди российского общества, что евреям стало совсем невмоготу. Именно в евреях начали искать причину непорядков, творящихся в стране, потому что на Руси так уж испокон веков ведется, что виноват во всем кто-то. Сами — непорочны. Скажите, какая от этого была польза русскому обществу? Русскому крестьянину, рабочему?

При Николае II совсем уж распоясались. Черносотенцы, которые считали себя «истинно русскими», потребовали от царя, чтобы евреям было запрещено все: участвовать в банковских и торговых операциях, издавать газеты, журналы, книги, быть актерами, музыкантами. Вот когда начался первый геноцид. Не при Гитлере.

Николай II потакал черносотенцам. Даже такой умный человек, как Столыпин, не удержался и написал статью, в которой много несправедливого сказал в адрес евреев. Перед самой революцией в некоторых российских газетах прямо требовалось, чтобы евреи были поставлены в условия, при которых бы постоянно вымирали. Ну и что от этого имели русские? Какую «продуктивность»?

Почему из века в век так было? Да потому что люди, сами ущербные, обделенные Богом, завидуя и злобствуя, искали тех, кто «хуже». И таких козлов отпущения находили в евреях. А те ничем не могли ответить: религия запрещала браться за оружие.

Было обидно, очень обидно, ибо в свой труд еврей часто вносил гораздо больше страсти, чем кто-либо другой. Достаточно сказать, что евреи — первый народ, который гигантским усилием мысли и воображения перешел от языческого многобожия к идее единого Бога. Наверно, всем сказанным можно объяснить, почему социалистические идеи стали для них притягательны. В них, в этих идеях, в их реализации стали видеть возможность освобождения от тысячелетней несправедливости, начали массово вступать в ряды революционеров: большевиков, меньшевиков, эсеров — кто куда. Было ли это плохо со стороны евреев? Да, плохо. Но они-то шли, потому что были несвободны, обижены, унижены. А вот почему русский мужик подался в революцию? А?

В октябре семнадцатого, как известно, произошел переворот, власть взяли большевики и, как и Временное правительство, они не стали ущемлять права евреев. Причина была не только в том, что в жилах Ленина текла какая-то толика еврейской крови, а в том, что большевики в то время действительно всерьез придерживались принципов интернационализма, и евреи впервые очень поверили, что русские больше не будут именовать их «жидами», попирая достоинство и свободу, а станут считать себе равными. Ну и что здесь плохого? Что непродуктивно?

В Совнаркоме, то есть в первом большевистском правительстве, было пятнадцать человек: тринадцать русских, один грузин — Сталин, один еврей — Троцкий. Теперь, когда можно все анализировать и говорить, по телевизору часто слышу, что во многом, особенно в бесчинствах с церковью, виноват Троцкий — еврей Лейба Бронштейн, а также комиссары-евреи. Да, это так. Это правда. Но почему евреи пошли в революцию, я только что сказал. А вот почему пошли в революцию и громили церкви русские мужики, мне непонятно. Комиссар-еврей был один, а в подчинении у него были сотни русских, которые с яростью сбрасывали колокола. Это что? Во имя чего они это делали? Почему вместо того, чтобы поднять на штыки комиссара, шли уничтожать своих же собратьев? И почему об этом не говорят, не дают четкого ответа? Застила, застила ум Троцкому идея мировой революции, но отчего же с ним в одной компании оказались русский «дедушка Калинин», поляк Дзержинский, грузин Сталин, а также миллионы русских, тысячи китайцев, латышей — латышских стрелков — и прочие, прочие, прочие? Никто честно не хочет ответить на этот вопрос. Удобней — виноват еврей…

В двадцатом году было создано новое правительство, но опять-таки евреем был один — Троцкий. То есть все враки, брехня, когда говорят, что с приходом большевиков Россией стали править жиды. Правили ею те, кому попала в руки власть. А попала она далеко не евреям. В годы Гражданской войны евреи хорошо нахлебались и от «белых», и от «красных»: людям стало плохо жить и, как всегда, виноват еврей. Ну а почему же русские «белые» стреляли в русских «красных»? Евреи им на спусковые крючки нажимали?

Конечно, если взять статистику, Советской власти пошло служить много евреев. Но почему? Да потому что провозглашавшиеся идеи были хороши и увлекательны, а больших идеалистов, чем евреи, нет. И они поверили. Евреям очень свойственен идеализм, и вот со всей страстью этого идеализма, желания построить счастливое общество для всех они и пошли служить советскому отечеству.

Однако товарищ Сталин не был ни идеалистом, ни утопистом. Он был реалистом — жестоким, зорким, хищным. Он увидел в искренности евреев очень большую угрозу себе и, будучи с младых ногтей антисемитом, не мог терпеть «жидовского засилья». В начале тридцатых приступил к уже планомерному уничтожению евреев во всех сферах деятельности государства, а к началу войны, к сорок первому, в правительстве был только один еврей — Каганович. Надо сказать, не самый лучший.

Ну а в годы Второй мировой с евреями произошло то, что на иврите называется «шоа», то есть всесожжение, сожжение дотла, или Катастрофа. В этой мировой войне погибло шесть миллионов евреев, в том числе два миллиона советских. Истребляли их не только немцы. «Истребителями» было и местное население.

Сталин ненавидел евреев, но во время войны не смог с ними окончательно разобраться, а в сорок втором даже вынужден был создать Еврейский антифашистский комитет, потому что тысячи евреев в США стремились, чем могли, помочь еще не уничтоженным советским евреям. Ненависть в душе Иосифа Виссарионовича кипела, и достаточно было одной спички, чтобы костер вновь вспыхнул, а спичкой стал приезд в Москву посла из Израиля, которого с восторгом встречали евреи. Разогнали тогда все еврейские общественные организации, объединения. Выгнали евреев из всех партийных и государственных органов, резко ограничили прием в вузы. Вместо «еврей» стали говорить «сионист», конечно же, с негативным смыслом. Прошли аресты еврейских поэтов и писателей, общественных деятелей. В газетах — кошмарный ор: евреи — враги всех советских народов, особенно русского. Ну и что? После этого русским стало лучше жить?

Да, забыл присовокупить «дело врачей», когда самые видные медицинские специалисты чуть ли не в одну ночь были репрессированы, а многие, не пережив страданий, погибли в застенках. Стало от этого лучше русскому крестьянину, рабочему, интеллигенту?

Теперь достоверно известно: всех евреев Союза ждали железнодорожные «скотские» вагоны, в которых должны были отправиться в Сибирь — на высылку. Но этого не произошло. Почему? Да потому что наши «великие», видно, поняли: без евреев ни в чем не обойтись…

После смерти Сталина положение несколько изменилось, но все равно кадровики всех рангов и мастей были настроены на «еврейскую волну». Чтобы еврею попасть на хорошую работу, надо было иметь — ого-го — сколько «за» по сравнению с остальными. Еврей должен был обладать в своем рейтинге явными преимуществами.

Хрущев тоже был антисемитом, но не таким злобным. Он был неглупым дядькой, у которого антисемитизм был просто в крови, и с этим приходилось считаться. Евреи терпели, ибо путь в Америку и Израиль был еще закрыт. Чтобы увеличить спрос на себя, они из кожи вон лезли, но учились и работали так, чтобы доказать свою необходимость. Даже ярые антисемиты, но неглупые люди отмечают это в своих мемуарах.

Все последующие правители не понимали до конца тонкостей национальных отношений в многонациональном конгломерате, не понимали, что у каждого народа свой менталитет, своя национальная культура, и нельзя пренебрегать ни одной струной: она тут же издаст фальшивый звук. Не понимали, что не нужно становиться в позу «старшего», «лучшего» только потому, что количественно больше. Люди многое могут простить, но не это.

Очень часто все зависит от главы государства. До прихода к власти Гитлера Германия была самой свободной и демократической страной в Европе. Этим и объясняется, что в ней жило много еврееев. Но с приходом Гитлера — человека, люто ненавидящего евреев, все изменилось: ненависть нашла благодатную почву: среди немецких промышленников и интеллигенции было много евреев. Гитлер «объяснил» немецкому бюргеру, что именно евреи виноваты во всех бедах. Началось тотальное изгнание их из страны. А в «окончательном решении еврейского вопроса» фюрер был не одинок: теперь есть точные доказательства, что Молотов в сороковом году, во время поездки в Берлин, обменивался с немецкими «коллегами» Фриком и Гейдрихом идеями об освобождении своих стран от «национально чуждых элементов». Этими элементами были, конечно же, евреи.

Начав войну против евреев, Гитлер просчитался: затрагивая интересы одного народа, нельзя не затронуть интересы другого. Гитлер «затронул» и французов, и поляков, и бельгийцев, и англичан, и русских, и украинцев, и многих-многих других. Вот потому эти народы в ответ навалились всей мощью на гитлеровский фашизм. Это стоит учитывать современным антисемитам. В современной Германии это хорошо понимают: потому у немцев развито чувство национальной вины за Холокост.

Евреи же, потеряв в войне шесть миллионов, поняли необходимость создания собственного государства и создали его. Вал иммигрантов из бывшего СССР пришелся на начало девяностых, но и по сию пору, несмотря на то, что в Израиле гремят взрывы, евреи все-таки едут. И очень немногие возвращаются.

Нужен ли Израиль России и Израилю Россия? Нужны ли мы друг другу? Уверен, да. России Израиль нужен как государство на Ближнем Востоке, позволяющее на родине христианства «стоять на двух ногах». В Израиле — самая большая община выходцев из нашей страны, и каждый пятый или шестой говорит и думает по-русски. Разве это не имеет значения? Отдача от «русских» евреев большая, и это важно политически. Израиль — один из каналов выхода на мировой рынок, и наши высокие технологии легче пойдут на мировой рынок, если этому будет способствовать Израиль. Добрые отношения — признак неантисемитизма, свидетельство цивилизованности.

Мы Израилю тоже нужны как сила, ставшая другом, а не врагом, как необъятный рынок.

Часто думаю, в чем же суть антисемитизма, как социального и политического явления, ведь антисемитизм — философская категория. Мир драматичен и состоит из Добра и Зла, Света и Тьмы. Наши пророки просто объясняли соотношение Добра и Зла: делай больше Добра, будет меньше Зла. Элементарно, как арифметика. Антисемитизм — своеобразный психоз, болезнь и болеет ею больное общество. Антисемит — всегда не одиночка: это человек толпы. Он понимает, что слаб, а ум и трудолюбие еврея его раздражают, рождают ненависть. Потому антисемитизм — всегда попытка посредственности как-то возвыситься.

Чувство национального превосходства — поганое чувство, от кого бы ни исходило. И к пропаганде этого чувства всегда прибегает реакционная часть общества: во всех просчетах ей нужен враг. Этим врагом лучше всего сделать еврея. Но антисемиты просчитываются, заявляя, что их «обижают» евреи. Тем самым они представляют свой многочисленный народ как неполноценный, ущербный, подверженный манипуляциям со стороны меньшинства.

Я долго жил на Украине и, когда в Киеве на Бибиковой горе установили Стену Плача, Щербицкий, первый секретарь ЦК компартии Украины, велел залить ее бетоном, потому как облик героев был неславянский — горбатые носы…

В семьдесят шестом в Бабьем Яру установили памятник погибшим: ни одного еврейского лица, ни даже признака еврейской одежды. Написали: здесь погибло сто тысяч советских граждан. И ни полслова, что закопаны кости двухсот пятидесяти тысяч евреев.

Антисемитизм — зло, большое зло, а если о зле молчать, оно будет распространяться. И оно распространяется: корни современного терроризма лежат и в антисемитизме.