Мифология греков и римлян

n) Hermiae in Plat. Phaedr., p. 148 (персонификация и символизация Иды).

Адрастея — одна и та же богиня из пребывающих в Ночи, происходит от Мелисса и Амальфеи. Ибо Мелисс берется с точки зрения заботы о вторичных [сущностях] и промысла, Амальфея же — от непоколебимости (to aclines) и несмягчаемости (me malthassesthai). Из непоколебимого промысла происходит Адрастея, а она — сестра Ейды [Иды].

Ида, прекрасная видом, и ей сестра Адрастея.

Итак, она единично собирает и содержит в себе самой мерило всего этого, всех вместе законов, и мировых и премирных, относящихся как к судьбе, так и к Зевсу, [ибо существуют законы и Зевсовы, и Кроносо–вы, божественные, премирные и надмирные]. Это и есть богиня Адрастея, названная так потому, что положенное и законоположное от нее является неспособным к распадению. Поэтому .и говорится, что она производит большой шум перед пещерой Ночи. «Он дал Адрастее в руки медные бубны…»

Действительно, говорят, что она производит шум кимвалами в преддверии пещеры Ночи для того, чтобы все стало послушным ее законам. Ведь внутри недоступности Ночи восседает Фанет, а посредине — Ночь, пророчествующая богам, Адрастея же — в преддверии, за–конополагающая для всех божественные установления. От тамошней Дики она отличается, как законополагающая от судебной. Именно, тамошняя Дика является, как говорят, дочерью тамошнего Закона и Благочестия; эта же Адрастея, происходя от Мелисса и Амальфеи, является охватывающей и самый Закон. Вот почему и говорят, что они питают Зевса в пещере Ночи, поскольку это открыто говорит богослов. Это о последнем утверждает и Платон, ибо он его делает демиургом и распределителем установлений для космоса. Установление же дается от Адрастеи и для богов, ибо порядок в них существует благодаря этой богине, и дается он для спутников богов, и всем вообще, и каждому в частности.

о) Apollod. I 6 (Адрастея и Ида, дочери Мелиссея, кормилицы Зевса на Крите, см. ниже, № 62 d).

Ср. Plut. Quaest. conv. Ill 9, 2 (кормилица Зевса Ита или, может быть, Ида).

р) Lucr. II 610 и сл., Петровск. (Ида — Великая Мать).

Люди различных племен по старинным священным заветам «Матерь Идея» ее именуют и толпы фригийцев В свиту дают ей затем, что из этого края впервые Злаки расти на земле, по преданию, начали всюду..

q) Etym. Μ. Ide.

Ида — высокая гора. Название происходит от idein, [«увидеть»]. Это — место, откуда можно наблюдать все на далеком расстоянии.

Ср. Procl, In R. P. I 136, 18 (Ида в Троаде, место бракосочетания Зевса и Геры, трактуется как «место идей»), г) Procl. In Tim. 30 b (I 408 Diehl).

…Мать бога и Ида, от которой происходит всякая последовательность, [seira — цепь,] душ…

s) Мах. Туг. VIII 1 (Ида — в качестве кумира Зевса). Первобытные люди называли вершины гор кумирами Зевса, например Олимп, Иду и горы, которые приближались к небу.

Гора Дикта — место рождения и воспитания Зевса

9. a) Strab. X 4, 12, Мищ. (топография горы Дикты).

Прас был городом етеокритян, почему здесь и стоял храм Зевса Диктея. [То же утверждение у Страбона выше, X 4, 6.] Самая Дикта лежит недалеко оттуда, а вовсе не там, где помещает ее Арат, [Arat. Phaen. 33, см. ниже, b] — «близ горы Иды». На самом деле Дикта отстоит к востоку от Иды на 1000 стадий, а от Самония — на 100. Между Самонием и Херонесом расположен был Прас в 60 стадиях над морем. Разрушили его жители Иерапитны. Полагают, что Каллимах, [Callim. Hymn. Ill 190—199,] ошибается, что Бритомартис, убегая от насилия Миноса, прыгнула с Дикты в рыбацкие сети (Dictya), почему и прозвана была кидониатами Диктинною, а гора — Диктою. Но дело в том, что Кидония находится не по соседству с этими местами, а лежит на западном краю острова. Гора в Кидонии — Титир, на ней есть и храм, но не Диктей, а Диктинний.

b) Aral Phaen. 33.

На благовонной Дикте–горе, вблизи горы Иды…

Ср. Schol. к этому месту.

c) Apoll. Rhod. IV 1635—1640, Церет., см. ниже (№ 18). Agaphool. ар. Athen. (№ 19 b). Luc. Dial. шаг. XV 4 (Νδ 42 а).

d) Serv. Verg. Aen. Ill 171.

Диктейская гора — на Крите, названная по нимфе Дикте, которая там почитается. На этой горе Зевс называется «высоким», как у Вергилия, [Georg. IV 152]: «Пчелы владыку небес вскормили в пещере дик–тейской».

Диктейская гора — на Крите, где растет трава диктамн (Dictam–nos), которая, будучи приложена к ранам, обыкновенно извлекает попавшее туда железо. Гора эта названа по нимфе Дикте, которая там почитается. Когда царь Минос ее полюбил и преследовал ее по диким местам, она ради сохранения чистоты бросилась в море и, извлеченная сетями рыбаков, была возвращена назад. Царь воздержался от нее и приказал назвать именем Дикты это место.

e) Strab. X 4, 12, Мищ. (золотой пес в Прасе).

Из Лебена родом был Левкокома и влюбленный в него Евксинфет, сведения о которых сообщает Теофраст, [frg. 113,) в трактате о любви. Один из подвигов, которых потребовал Левкоком от Евксинфета, состоял в том, чтобы добыть собаку из Праса.

f) Min. Fel Oct. XXI, Преобр.

Эвгемер перечисляет времена рождения, отечества и погребения богов и указывает их по провинциям — Диктейского Зевса, Дельфийского Аполлона, Фарской Изиды и Элевсинской Деметры.

g) Verg. Georg. II 536 и сл., Шерв.

Раньше скиптра царя Диктейского, даже и раньше, чем нечестивый стал род душить быков для съеденья, жил Сатурн золотой на земле подобною жизнью.

Stat Theb. Ill 481 и сл.

Благостен дух и того, кому ты с Дикты счастливых птиц посылаешь для знаменья…

h) Etym. Μ. 276, 12, Dicte.

Дикта — гора на Крите и вершина, расположенная в направлении Ливийского моря. Носит она это название также и не по тому, и не по другому. Арат (Phaen. 33) пишет: «На благовонной Дикте–горе, вблизи горы Иды». Производится от слова «dicton», a ticto говорится наряду с tecO [рождаю], так что Дикта есть некая Тикта — «рождающая, поскольку здесь родился Зевс».

III. ОСНОВНЫЕ ФОРМЫ КУЛbТА ЗЕВСА

1. Двойной топор. На Крите миф и культ Зевса находим на самых разнообразных ступенях тамошней мифологии.

а) По–видимому, к наиболее древним мифологическим представлениям о Зевсе на Крите следует отнести миф двойного топора — Лабрис (Labrys). Насколько можно судить по дошедшим до нас памятникам изобразительного искусства, вскрыть точный смысл этого древнего фетиша очень трудно. Были попытки вообще оспаривать сакральное значение этого символа. Однако религиозно–мифическое его значение не подлежит никакому сомнению, и если невозможно добиться здесь полной точности, то приблизительная смысловая направленность этого символа представляется довольно ясной: тяжесть и острота, легкая проникаемость даже в твердые тела, действие сразу в противоположных направлениях, элементарная телесность, огромная разрушительная сила, необходимое орудие для обделки и, в частности, для всякой стройки. Этот древнейший символ (а может быть, даже и непосредственный образ) Зевса был известен по всей Малой Азии и берегам Эгейского моря.

Во–первых, двойной топор являлся производственным тотемом. Это явствует из необычайно глубокой сплетенности этого символа со всей жизнью природы и общества. Об этом говорит множество памятников критской археологии. Миф и культ двойного топора — продукт такого сознания, которое находится во все еще колоссальной зависимости от объективного мира, все еще максимально беспомощно и потому оценивает эту объективную жизнь природы и общества как демоническую, магическую, так что даже отдельные вещи, и даже сделанные рукой человека, все еще наполняются магической силой, являются тотемами или хотя бы просто фетишами.

Во–вторых, миф и культ двойного топора в памятниках критской археологии уже давно достигли своего космического развития. В мифе и культе двойной топор связывается и с небом, и с землей, и с загробным миром, и с неодушевленными предметами, с неживой природой и растениями, с животными и человеком. Он выступает как какая–то универсальная сила, охватывающая мир в целом и во всех его отдельных проявлениях.

В–третьих, культ двойного топора на Крите, в Передней Азии и в связанных с ними местностях Греции очень показателен для первобытного мышления, обычно совмещающего в своих представлениях противоположности. Он и разрушительная сила, и созидательная. Он и неживой предмет, и он же вырастает в качестве ствола растений. Он умерщвляет быка, ибо торчит у него во лбу, и он же превращает этого быка в божество, подающее людям жизнь. Он и в небе, и парит в воздухе, он и принадлежность ритуала. Перед нами очень выразительное явление первобытно–нерасчлененного мышления, когда один и тот же предмет или одно и то же имя оказывается бесконечно разнообразным по своему значению в зависимости от функционирования в той или другой области.

В–четвертых, этот двойной топор является замечательным историческим комплексом. В нем прощупываются самые разнообразные ступени социального и мифологического развития. Этот символ существов(ал несколько тысячелетий, и его распространенность может быть сравниваема разве только с распространением в позднейшее время символа креста. То, что это есть производственный тотем и магическое орудие, отводит нас в глубочайшую древность, может быть, даже еще дородового общества.

В то же самое время то, что тут именно топор, т. е. обработанный металл, это сразу вырывает нас из этой седой старины и приводит в эпоху бронзового или железного века. Это — реставрация в бронзовом веке давно минувших времен безраздельной первобытной магии, которая к тому времени в значительной степени уже перестала играть свою прежнюю роль.

Далее, мы имеем здесь совмещение мифологии палеолита и бронзового века, а также и матриархата с патриархатом. С одной стороны, это символ необузданно творящей и уничтожающей природы, а с другой стороны, он оказывается вдруг в одной руке Зевса в то самое время, когда в другой руке у него скипетр — этот символ устоявшейся патриархальной власти, царский атрибут. Дошедшие до нас материалы показывают и таких Зевсов, которые, будучи связаны с двойным топором, содержат в себе признаки обоих полов, т. е. в очень яркой форме символизируют собой переходную ступень между матриархатом и патриархатом. Наконец, весьма нетрудно заметить на многочисленных дошедших до нас критских двойных топорах очень позднее и тонкое искусство, свидетельствующее о позднейших временах общинно–родовой формации и раннего рабовладения и о той высокой ступени культуры, которая несравнима не только с периодом палеолита, но даже и со многими периодами металла. Для историка–мифолога критский двойной топор — комплекс большой исторической сложности, и его мифология очень запутанна.

Указав эти необходимые предпосылки для понимания мифологии критского двойного топора, приведем теперь некоторые фактические материалы на основе новейших археологических исследований.

б) Двойной топор по своей мифологической сущности являлся символом какого–то верховного божества. Так, на одном золотом кольце, найденном в Микенах, имеется изображение женского божества, аналогичного миной–ской Рее, в окружении женщин под небесным сводом с Солнцем, Луной и звездой и с двумя соединенными вместе двойными топорами, парящими в воздухе. Это свидетельство если не «небесности» и верховности двойного топора, то его большой значимости. На саркофаге из Агиа–Триады (около 1400 г. до н. э.) мы находим изображения принесения в жертву быка и какого–то столба, увенчанного двойным топором с птицей на нем. Это тоже указание на то, что здесь символ чего–то возвышающегося над землей. На другой стороне того же саркофага — процессия трех женщин с сосудами в направлении к двум таким же столбам с двойными топорами и птицами. Тут же изображаются мужчины с животными и лирой, идущие к могиле молодого человека и совершающие обряд погребения. Кук (II 521 и сл.) считает, что здесь — свидетельство о мифе Неба и Земли (изображенных в виде двух двойных топоров) и о периодическом возрождении Зевса в виде отрока Загрея. Все эти столбы похожи на сосновые стволы, и можно считать, что здесь — указание на связь двойного топора с растительным миром. На другом саркофаге — лилиевидное растение с тремя цветками, у двух из которых вместо тычинок — двойные топорики, а в третьем вместо пестика — легкая колонка, увенчанная опять–таки двойным топором. Двойной топор, по–видимому, был как–то особенно связан в представлениях с лилиями: на указанном выше золотом кольце из Микен лилии тоже на первом плане. Изображение переплетения двэйных топоров с лилиями и с головами быка на вазах найдено в большом количестве на острове Псейра к северо–востоку от Крита. Встречаются изображения топора в виде распустившейся между рогами быка лилии; между двумя бычачьими головами — топоры в виде лепестков лилии; кроме того, между топорами — оливковые побеги (на вазе, относящейся к 1500 г. — первый позднеминойский период). На острове Мохлос найдена еще одна ваза, которая ясно выражает связь рукоятки двойного топора с растением (того же первого позднеминойского периода). Имеется и еще несколько подобных находок на Крите.

Далее, раскопки на Крите обнаружили металлические двойные топорики на колоннах и столбах, а также в орнаментах на тех же столбах. Эванс тоже считает эти изображения символом верховного критского божества. Было высказано предположение, что комбинация топора и деревянной колонны (или каменного столба) есть символ брака Неба и Земли. В Кноссе Эвансом в маленьких комнатах ритуального назначения были найдены две пары рогов с отверстиями, в которые некогда были вставлены рукоятки двойных топоров; двойные топорики остались тут же, около этих отверстий. Тут же найдены были терракотовые фигурки птицеобразной богини и жриц. Святилище это относится к 1400—1200 гг. до н. э. Находили двойные топоры между рогами быка на агатовых пластинках. Можно предполагать, что в указанном святилище совершалось служение двойному топору и быку. Топоры с ритуальными рогами встречались в раскопках и раньше. Таковы же изображения на вазах из Салами–на, на Кипре (в Британском музее), на свинцовых пластинках с характерным добавлением плюща на бычачьей голове, найденных в Ольвии, находки в Пантикапее (нашей Керчи) и др. Таким образом, этот символ имел огромное распространение в эгейском мире. Минойский культ рогов и топора существовал и в эллинскую эпоху, как это показывают, например, раскопки в Таренте.

Наконец, на одной гемме, вероятно с острова Мелос (опубликована Куком, II 544), мы находим изображение летящего крылатого бога с двойным топором в руке. Часто топоры несомы жрецами или богами. В Като–За–кро на глиняной печати найдено изображение жрицы, несущей священное одеяние для богини и двойной топор. В Палекастро найдены двойные топоры с орнаментацией, изображающей, между прочим, богиню с двойным топором в каждой руке. Афина на Крите тоже воспринималась близкой к Матери–Земле и тоже несущей двойной топор (монеты из Оксиринха эпохи Домициана, Тра–яна, Адриана и Антонина Пия). Афина с двойным топором фигурирует в коллекции св. Женевьевы в Париже среди египетских божеств. Тезей на краснофигурных вазах VI в. до н. э. изображается с двойным топором (в борьбе с Прокрустом). В храме Зевса в Олимпии на западном фронтоне фигуры размахивают двойными топорами. В память освобождения Тезеем дороги между Афинами и Дельфами от разбойников афиняне посылали во главе посольства в Дельфы человека, несущего двойной топор. «И когда афиняне посылали в Дельфы посольство, впереди шли те, кто нес топоры, как бы для возделывания [конъектура Блейдса] — Земли» (Schol. Aesch. Eum. 13).

В Дельфах тоже было найдено много двойных топоров. Археология вообще нашла и на Востоке, и на Западе немало фигур, несущих двойные топоры. Были двойные топоры и в виде быка.

На огромную религиозно–мифологическую значимость двойного топора указывают те поразительно разнообразные материалы, из которых изготовлялись изображения и всевозможные на них украшения.

Обнаружены бронзовые, золотые, агатовые, хризолитовые, янтарные, костяные двойные топоры; на них розетки, бисерный орнамент, разнообразные архаические фигурки женщин и головы животных (баранов, быков). Минойские топоры иной раз были украшены какими–то диагоналями и зигзагами, в которых исследователи усматривали молнию, но которые, надо полагать, имеют тут гораздо более глубокое ритуальное значение. Были на топорах цветы, бабочки с круглыми глазами, усиками, крыльями, концентрические круги, головы лебедей и уток. Самые топоры по своей форме напоминают иногда фигуру то человека, то быка, то бабочки или форму гонга. Была тенденция к удвоению двойных топоров — может быть, для символизации мужского Неба и женской Земли. В Палекастро найдены два двойных топора даже с большим количеством лезвий. Керамика тоже кое–где разукрашена двойными топорами.

в) Мы видим, таким образом, что миф и культ двойного топора на Крите (и в тех областях, где было влияние Крита) проникал решительно все бытие, неживую материю, растительный, животный и человеческий мир. Сначала, в древнейшую, бронзовую, эпоху, этот критский двойной топор, вероятно, не отличали от Кроноса. Это божество мыслилось в супружеских отношениях с великой минойской богиней, а эта последняя — аналог греческой Реи (Кронос — супруг Реи). Историки Истр и Ксе–нион говорят о жертвоприношениях детей Кроносу и что Куреты спасались от него в Идейской пещере. В мифе Кронос глотает своих детей. Этимология его имени, может быть, связана с ceiro — «убивать», «пожирать» — и указывает на «резака». Самый эпитет Кроноса — ап–cylometis, — возможно, надо понимать не переносно: «хитроумный», «кривоумный», но буквально: «с кривым ножом». Все это указывало бы на человекопожиратель–ную (и вообще жизнепожирательную) природу древнего критского Кроноса, который и есть не что иное, как Лаб–рис — этот страшный двойной топор.

Впоследствии, с переходом от бронзового века к железному, миф о Кроносе принял форму мифа о Зевсе. Этот Зевс полнее воплотил в себе периодическое возвращение жизни вместо поглощения ее в мифе о Кроносе.

К этому Зевсу перешла и вся эта древняя мифология двойного топора, которая потом, конечно, уступила место и более высоким мифологическим конструкциям.

г) В настоящем исследовании нет необходимости касаться неантичных параллелей мифа о двойном топоре. Нужно только подчеркнуть, что миф этот имел огромное распространение во всех странах, окружавших Грецию, — в Лидии, Карии, Фригии, и по всей Малой Азии, как это видно из большого количества разного рода памятников, приведенных у Кука (II 559—599) в главе о Зевсе Лабранде. Этот миф и символ находим в истоках мифов о таких божествах, как Деметра, Аполлон, Дионис, Посейдон. Но особенно этот миф и культ связан с так называемым Зевсом Лабрандом. Зевс под этим именем (как говорит Кук) обошел весь мир, особенно этот культ процветал в Карии, в местечке Лабранда, около Миласы, где был найден и описан и соответствующий храм, священная дорога и разные культовые предметы. Этот Зевс из Лабранды интересен также своими хтоническими чертами: воинственные карийцы связывали его с войной и называли Стратием, Воинским, а Эли–ан (De nat. an. XII 30) производит самое имя Лабрандея от «бурного дождя» (hysas labroi), имея в виду дождливость этой местности и отражая одно из повсеместных воззрений на Зевса как на осеменяющую влагу. Кроме того, один из рельефов, найденных в Миласе, изображает безбородого Зевса с каким–то капором (calathos) на голове, с ожерельем на шее, с двойным топором в одной руке и со скипетром в другой, с четырьмя рядами женских грудей и с ногами, стянутыми сетчатым одеянием. В Аркадии, в Тегее, вблизи храма Афины Алей, был найден мрамор с другим рельефом: бородатый Зевс в хитоне и гиматии, с двойным топором в правой руке и с копьем в левой, с ожерельем; из–под хитона видны шесть выпуклостей, напоминающих женскую грудь; по бокам — фигуры карийских царя и царицы, брата и сестры известного карийского царя Мавсола. Как этот памятник попал в Тегею, неизвестно. Но и выбитая надпись: «Зевс», и все прочее ясно говорит о карийском «двулезвийном» Зевсе, выражавшем всю полноту хтонического восприятия жизни, синтез сил порождения и уничтожения. Эти два замечательных рельефа (Кук II 592 й сл.) как нельзя лучше рисуют подлинную хтоническую сущность древнего мифа и культа двойного топора. Тут — переход от матриархата к патриархату. Такие же изображения Зевса Стратия с бородой и с женской грудью были найдены и во многих других местах, как, например, в Каппа–докии. Зевс, изображенный в Лабранде, более близок к греческим его изображениям. Вообще же все эти Зевсы Лабрандские, Зевсы Стратии, Зевсы–полумужчины, полуженщины ярко свидетельствуют о том, что миф о двойном топоре говорил о внутренне–творческих животно–по–родительных силах природы.

д) Необходимо сказать о Лабрисе — двойном топоре в связи с критским лабиринтом. Впервые в 1892 г. М. Майер высказал предположение об этимологическом родстве этих названий, считая, что знаменитый критский Лабиринт — это есть «место двойного топора». В дальнейшем к этому присоединился Кречмер. Кук тоже говорит, что критский Лабиринт есть то же, что и карийская Лабранда. Несомненно, что именно Лабиринт считался главным местопребыванием Зевса в виде двойного топо-. ра, Зевса–Лабриса. Самый Минотавр, получеловек, по–лубык, единственный обитатель Лабиринта, и есть Зевс или какая–то его ипостась.

На широчайшую распространенность мифа о двойном топоре указывает проникновение его даже в область христианской и полухристианской легенды. Можно считать установленным, что знаменитая монограмма Христа, т. е. Лабарум, который император Константин имел на своих знаменах, есть не что иное, как все та же эмблема двойного топора, прошедшая очень долгую эволюцию. Археологи приводят одну ритуальную диаграмму, состоящую из двух пар концентрических кругов с названиями: «отец» и «сын» на левой паре и с желтой и голубой краской на правой паре, причем между обеими парами кругов — двойной топор. Двойной топор — тоже атрибут римского Юпитера Ференция.

Замечательный образ двойного топора еще не нашел настоящего раскрытия в научно–мифологической литературе. Это раскрытие не входит также и в нашу задачу. Мы ограничиваемся здесь только некоторой иллюстрацией самого факта повсеместного распространения этого мифа на всех ступенях развития мифологии Крита и соседних с ним областей. К сожалению, миф о двойном топоре может быть иллюстрирован исключительно памятниками изобразительного искусства, а не литературными произведениями, которые вряд ли могли быть на столь ранних ступенях человеческой культуры. Однако нам удалось разыскать один очень поздний памятник (№ 10 а), именно не раньше V в. н. э., представляющий собой магически медицинскую компиляцию некоего гностика (гностицизм — языческая переработка христианской мифологии) и содержащий, между прочим, гимн виноградной лозе, соединенной с двойным топором. Здесь мы имеем, правда, позднейшую мистическую реставрацию древнего мифа о двойном топоре, но в ней нетрудно рассмотреть космические суровые контуры этого забытого, но когда–то универсального символа.

Другим таким же поздним памятником мифа о топоре (но уже третьестепенной важности) может являться небольшое стихотворение Симмия Родосского (№ 10 b) — продукт позднейшего искусственного формализма.

2. Мифология растений, животных и мифология героическая.

а) На Крите нет недостатка и в чисто растительных символах (без двойного топора), означающих верховное божество. Так, найдены памятники, рисующие некое «мировое древо», которое нельзя не понимать как символ верховного божества.

Однако Крит — это классическая страна «животной» мифологии, культа животных, особенно быка. Характерно, что двойной топор, как мы видели выше, часто встречается здесь, между прочим, в соединении с культом быка. Таковы, например, многочисленные дошедшие до нас изображения бычачьей головы с воткнутым в нее двойным топором. Символ этот тоже трудно разгадать, но одна идея выступает тут довольно ясно — это идея отождествления божества, которому приносится жертва, и самой жертвы (т. е. божество тут есть одновременно и жертва). В образе быка Зевс похищает финикийскую царевну Европу и доставляет ее на Крит, где около Гор–тины, под платаном, он вступает с ней в брак, откуда — знаменитые сыновья: Минос, царствовавший на Крите, и Радамант, знаменитый судья в царстве мертвых, к которым сказание в дальнейшем присоединило и Сарпедо–на, царя ликийского. Когда Минос просит Посейдона подтвердить его божественное происхождение, в знак этого с моря прибывает к Миносу великолепный бык, а так как Минос отказывается принести его в жертву, как то требовалось, то в наказание за это в этого быка влюбляется жена Миноса Пасифая. От этого брака рождается знаменитое чудовище Минотавр, т. е. человек опять–таки с бычачьей головой. Но эти критские мифы необходимо рассматривать в сочинении, посвященном специально критским героям. И мы их здесь подробно не разрабатываем. Рассмотрение же многочисленных изображений быка относится к области археологии Крита.

б) Критские мифы говорят и о том, что на Крите мы имеем вполне законченное антропоморфическое представление о Зевсе, несомненно связанное уже с появлением и развитием патриархата. Сюда и относится прежде всего вся мифология рождения, воспитания и смерти Зевса. Зевс рождается в виде человеческого младенца; и если имелась его могила, то, очевидно, и умирает он здесь тоже в виде человека (выше, стр. 127).

Наконец, на Крите с Зевсом связана мифология гражданственности, государственности, законности. Самая царская власть, характерная для позднего героического века (а не для матриархата), связывалась именно с Критским Зевсом и его сыном, царем Миносом. Скипетр Миноса — Зевсов скипетр; им он творит правосудие и управление великими землями.

В современной науке установлено, что уже во II тысячелетии до н. э. на Крите зародилось раннерабовладель–ческое общество примитивного типа на манер ранних восточных монархий.[18]

в) Мифология на Крите в своем развитии вступила и в героический период. Мифические персонажи Крита в течение своей многовековой истории освобождались от грубого фетишизма и непосредственного демонизма, получали антропоморфическую разработку и уже становились предвозвестием подлинно греческой, уже вполне пластической мифологии. Это можно проследить на образах Зевса и Европы и их сыновей — Миноса, Рада–манта и Сарпедона.

Тысячелетняя культура Крита отразила все стадии матриархата, патриархата и раннего рабовладельческого общества. В мифологии также разновременное происхождение различных ее элементов весьма ощутимо. Будучи на Крите по существу своему (т. е. по связи с богиней–Матерью) чисто хтоническим, образ Зевса, несомненно, впитал в себя различные малоазиатские мифы и культы, относящиеся к Аттису, Кибеле и вообще к Великой Матери.

Минос, например, самый настоящий царь героической эпохи (по Гесиоду, «самый царственный из смертных царей», № 12 h), и он не только вполне антропомор–фичен, но даже является во многих отношениях вполне исторической личностью, несмотря на свое хтоническое и демоническое происхождение. Эта смесь демонизма и антропоморфизма прекрасно рисуется в известном мифе о получении Миносом своих законов через каждые девять лет непосредственно от его отца Зевса (№ 12 b). По–видимому, этот миф имеется уже у Гомера (№ 12 а), если слово enneoros в Одиссее XIX 179 понимать как «каждые девять лет», когда Минос получал наставления и законы от Зевса. Диодор (№ 12 d) и Страбон (№ 12 с) говорят не просто о восхождении Миноса к Зевсу за получением законов, но и об их беседах в некой пещере, под которой нужно понимать, конечно, пещеру идейскую. Другие античные толкователи понимали гомеровское указание на «девять лет» или в том смысле, что Минос девяти лет начал царствовать, или что он девять лет воспитывался Зевсом, или что он девять лет всего царствовал (Schol. Od. XIX 179, Apollon. Lex. Нош. 68, 12; Etym. Μ. 343, 21). Зевс, дающий указания Миносу для его гуманного и прогрессивного законодательства, равно как и Зевс, делающий прославленного CBoeti справедливостью Радаманта судьей в подземном мире, этот Зевс, очевидно, далеко вышел за пределы анархической мифологии старого матриархального хтонизма и демонизма, почему и понятны все восторги перед Миносом и его правлением в позднейшей реставрационной литературе.

3. Космическая мифология, а) Сторонники солярно–метеорологической теории использовали все малейшие намеки на солнечно–лунные элементы в мифологии Критского Зевса. Однако дошедшие до нас религиозно–мифологические факты Крита решительно говорят против этой теории, и особенно те, которые надо считать древнейшими. Вся общественная практика первобытного общества с ее обнаженным и диким хаосом животных инстинктов, с ее мало расчлененным и спутанным сознанием, с ее ничтожной рационализацией труда и общественных отношений — все это и переносится на объективный мир, под этим углом зрения и рассматривается все существующее. Земля здесь не просто земля, и небо здесь не просто небо, но это два живых существа, объединенных в такую же примитивную и стихийно–дикую родовую общину, каковой были и тогдашние реальные родовые общины. Критская мифология начинается с фетишизма чисто животных био–социальных инстинктов; и если она доходит до почитания земли в целом или неба в целом, то это происходит не в начале, но в конце мифологического процесса. Небо и земля мыслятся исключительно в виде примитивной материнской родовой общины, очень далекой от их чисто зрительного или астрономического значения.

б) Мы уже упоминали о Зевсе Вельхане, которого можно считать божеством света, огня, утренней зари (а может быть, и весны). Символы Солнца, Луны и звезд попадаются довольно часто на Крите в памятниках, связанных с Зевсом. Зевс отождествлялся с днем (№ 13 в); на месте брака Зевса и Европы пасутся стада Солнца (№ 13 с). Имеются сведения о представлении Зевса одновременно и как неба, и как подземного мира. Еврипид (frg. 212, 1—8) пишет (прозаический перевод):

«Тебе, властитель всего, я приношу возлияние и жертвенный хлеб, Зевс, или Аид, если ты любишь так называться. Ты же прими от меня безогненную жертву, обильную плодами и изливаемую из полной чаши. Ведь ты и среди небесных богов принял в руки скипетр Зевса, и над подземными ты причастен власти вместе с Аидом».

Что Зевс териоморфически в виде животного связан с Солнцем, мы знаем и из других источников. Так, в других местах встретимся с Зевсом–бараном. На Крите же мы находим как распространенный символ Зевса–быка, который в то же время является Солнцем (№ 13 а). Замечательной аналогией этого является, конечно, египетская мифология. Что Зевс — бык–Солнце, это видно уже из такого сопоставления: у Аполлодора (Apollod. I 9, 26) Талое (медный гигант) именуется «тавром», т. е. быком (№ 15 b), а у Гесихия (№ 15 а) Талое — Солнце. Следовательно, поскольку Талое есть ипостась Зевса, можно заключить, что Зевс здесь есть бык и Солнце одковременно. В виде быка Солнце, по мнению критян, указывает людям местожительство (№ 13 а). Общеизвестна аналогия к этому: корова, указывавшая путь Кадму в Беотии, а также троянскому царю Илу место для основания Трои. Павсаний (IX 12,1) утверждает, что корова Кадма, она же Европа, имела белое пятно, изображавшее Луну. Убийство пашущего быка считалось большим преступлением во Фригии и других местах и каралось смертной казнью (№ 13 а). Характерно, что первым, кто убил быка, был Прометей (№ 13 а). Есть материалы, указывающие на связь быка с небом и звездами. Так, бык, привезший Европу на Крит, был вознесен Зевсом на небо в виде созвездия (№ 13d).

в) Далее, не только сам Зевс, но и его окружение нередко носит на себе черты того или иного отношения их к небу. Пес, приставленный Зевсом в качестве стража к Европе, был впоследствии вознесен на небо в виде созвездия (№ 13 е). Связаны с небом: ипостась Критского Зевса — Минотавр, критская супруга Зевса — Европа, героические ипостаси Зевса — Астерий и Талое. Правильно понять эти черты можно только в связи с абсолютно хтоническим толкованием их корней.

На кносских монетах изображается Лабиринт не только с Минотавром, но и с Солнцем или со звездой. Мимические танцы в Кноссе есть изображение Лабиринта, а самый Лабиринт в значительной мере понимался как изображение движений небесных светил. Обитатель Лабиринта Минотавр носил имя Астерия Звездного (№ 14 g). Плутарх (Agis. 9) говорит о культе супруги царя Миноса Пасифаи на границе Мессении и Лаконики, а Павсаний (III 26, 1) нашел там статуи Пасифаи и Гелиоса — Солнца и понял Пасифаю не как местное божество, но как Селену — Луну. Можно предполагать, что Зевс преследует Европу в виде солнечного быка, а Бритомартис (Критская Артемида) погружается в море в виде Луны, избегая Миноса–Солнца. В Кноссе были ритуальные танцы, изображавшие брак Зевса и Геры не только в виде быка и коровы, но также и в виде Солнца и Луны. Там же (Diod. V 72) заключали кносскую царицу в деревянную корову для символизации ее брака с быком — Солнцем. Подобный обычай известен в Египте (Herod. II 129), где такую деревянную корову выносили на свет солнца. В Микенах были найдены серебряные головы коров с золотыми рогами и золотой розеткой между рогами, символизирующими Солнце и его лучи.

Минотавр, сын солнечного быка и лунной царевны, носил имя Астерия Звездного. Европа и Бритомартис–Диктинна, любимая Миносом, в представлениях древних связывались с Луной. Здесь можно видеть влияние Финикии.

Мать Европы Телефасса носила эпитеты «широкосве–тящая»[19] или Аргиопа — «широкоглазая» (Hyg. Fab. 6, 178, 179). Тот и другой, возможно, эпитеты Луны. Европу (Еугорё) сравнивали (Рошер) с Eyryphaessa, матерью Селены. Селена, между прочим, тоже едет наподобие Европы на быках. Окружение Зевса близко не только к небу, но и к земле, к ее вегетативным функциям. Так, Европа близка к земле через своего супруга Зевса До–донского, которого представляли в виде дуба. Значит, Европа в сущности та же земля, Мать–Земля, соответствующий критский эквивалент греческой Матери–Земли. Это вполне гармонирует с тем, что Зевс тут — небо. Европа в связи со своей близостью к земле также имеет и чисто вегетативное значение. На одном белом килике (бокале) эгинского храма Афины Европа сидит на спине быка, держится одной рукой за рог и в другой руке держит цветок, который исследователи считают символом плодородия. С Европой связана и другая вегетативная символика: ее бракосочетание с Зевсом под зеленым платаном, изображение ее (на монетах) сидящей на иве; Гелике–Ива была кормилицей Зевса на Иде. Греческие художники изображают Европу (краснофигурные амфоры) на быке с плетенными из ивы корзинами. Найдено довольно много монет, на которых имеется изображение Европы–Ивы.

Гера (супруга Зевса) также близка к Земле. Она носила имя Европы и (Hesych. — Европия–Гера) на известной стадии была мало от нее отличаема. Об этом свидетельствует изображение на одной монете Европы, сидящей на иве, с венком на голове и со скипетром, кончавшимся кукушкой (атрибуты Геры). Характерно, что на другой стороне этой монеты изображен бык, за которым летит овод (может быть, тот самый, который преследовал Ио и который, как говорит Кук (I 532), есть «эманация самого Зевса»). В Гортине был праздник Титиры в честь брака Зевса–неба с Европой–землей.

Все эти данные (их число можно было бы легко увеличить) с несомненностью указывают на тот факт, что и сам Критский Зевс, и Европа, Минос, Пасифая, Минотавр, Лабиринт в процессе развития мифа получали космическое значение (ср. также и отождествление Зевса с днем в № 13 b).

4. Критский полисинтетизм. Астерий. В заключение рассмотрения основных сторон критской мифологии Зевса необходимо отметить еще одну, которая отличается своим синтетизмом и совмещением разнородных и логически плохо совмещаемых элементов. Это — мифы об Астерии и Талосе. Тут мы имеем стадию самого настоящего антропоморфизма, который в этих мифах принимает и старинные тератоморфические формы, но по своему содержанию это чисто человеческие истории. В то же время эти мифы включают в себя прежние хтонические элементы, дорастающие здесь до небесной, солнечно–звездной мифологии.

Имя Астерия (источники пишут то Asterios, то Asteri–оп) прежде всего связывается с самим Зевсом. В качестве отца Миноса и супруга Европы фигурирует на Крите именно Зевс Астерий, т. е. Зевс Звездный (№ 14 а). Однако сказание делает смертным мужем Европы (после Зевса) тоже Астерия, который тут является уже сыном Тактама, внуком Дора (этот Дор, мифический родоначальник племени дорийцев, по Диодору (№ 31), вторгся на Крит вместе с пеласгами и эолийцами). Неоднократны упоминания об Астерии в поэме Нонна о Дионисе (№ 14 е, f). Аполлодор (III 1, 2, № 14 а), ссылаясь на историка Асклепиада, сообщает, что Астерий имел дочь Криту и эта Крита была женой Миноса (вместо Пасифаи). Он или имеет сыновей, Милета и Кадма, или бездетен (Apollod. Ill 3, 1, № 14.а). По Нонну (XIII 222 и сл., XL 285 и сл.), он ведет критское войско в походе Диониса в Индию, и там его ранят. У Ликофрона (14 d) он трактуется как сын Миносова полководца Тавра.

Если объединить в одно целое все эти разбросанные материалы об Астерии, то станет совершенно ясным, что здесь мы имеем дело с какой–то героической ипостасью Зевса, дошедшей не только до полного антропоморфизма, но даже и до забвения всякого его божественного происхождения, так что о тождестве соответствующего героя с Зевсом говорит только его имя — Звездный.

5. Талое, а) Такой же интересный конгломерат разновременных мифологических форм находим и в критских сказаниях о Талосе. На Крите был известен и Зевс Та–лейский (№ 15 а). Гесихий (№ 15 а) прямо истолковывает: «Талей — Зевс на Крите». То же самое говорят критские надписи. Жители Дрероса, города в восточном Крите, поклонялись разным божествам, в том числе и Зевсу–Талею, и Гелиосу (надписи). В городе Олусе было святилище Зевсу–Талею. Может быть, ему же поклонялись и на Иде, так как у ее подножия была найдена надпись, указывающая на связь с Талейской вершиной, где также почитался Зевс. В Лаконике высшая точка Тайгета называлась Талетон и была посвящена Солнцу с жертвоприношением лошадей (Paus. Ill 20, 4). Есть лаконская надпись: «Зевсу Талетиту, Авксесии и Дамойе»; последние две — богини плодородия, с ними и сочетался Зевс (мотив плодородия). В связи с этим Узенер сближает имя Талоса с греческим глаголом thallo — «цвету». Такая этимология является возможной. Зевс на Крите почитался, следовательно, и под именем Талея или Талейско–го. Это был один из многочисленных образов общекритского хтонического Зевса (на его хтонизм, возможно, указывает сталактитовая пещера на северном отроге Иды, известная под тем же названием). Это — какой–то хтонический демон, может быть занесенный с Востока, наподобие Зевсовой супруги Европы, страшный и кровожадный, требующий себе человеческих жертв и представляющий собой типичное для раннего хтонизма отождествление плодородного и смертоносного начала. К этому необходимо прибавить еще и неясное указание источников на бычачью природу Талоса (№ 15 b), а также и на некоторые несомненные, но по смыслу своему неясные птичьи (№ 17 g) и змеиные (№ 17 b) рудименты в этом образе. Этот Талое, как и вообще Зевс, доходит до космического завершения хтонизма и даже трактуется как Солнце (№ 15 а), сохраняя в то же самое время и рудименты из животного мира.

б) Но с другой стороны, оказывается, что Талое вовсе не стихийно–демоническое начало, а некоторого рода герой, правда, близкий к образу чудовища, гиганта (№ 15 с) или великана. Один из вариантов (№ 15 b) гласит, что он принадлежит еще к медному поколению людей, будучи, таким образом, медным и живым одновременно наподобие того пса, с которым вместе он был приставлен Зевсом к Европе и ее пещере после бракосочетания Зевса с Европой. На ступени антропоморфизма миф о Талосе стал быстро эволюционировать в направлении придания ему чисто человеческих и прежде всего полубожественных черт. Имелось сообщение (№ 15 d) о том, что он является отцом самого Гефеста (Мальтен, впрочем, полагает, что вместо «Гефест» в этом тексте надо читать «Фест», так что здесь речь идет о Талосе как отце Феста, эпониме основанного им города), или о том, что Талое — брат Миноса и Радаманта (№ 15f), т. е. сын Зевса. В дальнейшем этот полубожественный антропоморфизм переходит в самый настоящий героизм. Имеется и один (весьма сомнительный) текст о Талосе как сыне морской богини Эвриномы и Адониса (Serv. Verg. Eel. Χ 18).

На монетах из Феста (IV в. до н. э.) Талое изображается в виде крылатого человека с камнем в руках, а на обратной стороне монеты — разъяренный бык, на других же монетах на обратной стороне — гончая собака. Эти монеты можно сравнить с кносскими, где изображен Минотавр (тоже одна из ипостасей Критского Зевса) тоже с огромным камнем в руке. Иногда эти камни понимают как звезды или Солнце. Мифы рассказывают, что Талое становится помощником Миноса, что Талоса сделал небесный художник Гефест и подарил его Миносу (№ 15 b и др.). Миноса он охраняет не только на Крите, но и в Сардинии, где он уничтожает его противников то с помощью огня, то прижимая их к своей груди (№ 16 b, с, f, g).

в) Представляет интересную подробность указание некоторых источников на то, что умерщвляемые Талосом люди смеялись особым смехом, который получил название «сардонического» или, как пишут источники, «сар–данского». Обстоятельные разъяснения по поводу этого смеха дают платоновский схолиаст и Свида (№ 16 b, с) со ссылками на историков Тимея, Демона, Клитарха и Таррея, а также на известного поэта Симонида.

Древние исследователи, а из новых Велькер, производят название «sardonios» от греческого глагола sairo, указывающего на смех с искривленными губами, не соответствующий внутреннему настроению человека. Другие античные авторы производили это название от острова Сардиния, где будто бы было особого рода растение, вызывающее у людей в результате отравления конвульсии и смех. Собственно, эти непроизвольные конвульсии на лице и производили впечатление смеха. Наряду с этим ряд источников толкует «сарданский» смех как саркастический, злобный, иронический (материалы по этому смеху приведены у нас под № 16). О связи этого сардонического смеха с мифом о Талосе говорит, по–видимому, гомеровский схолиаст (№ 16 а). Интересные материалы приводятся в исследовании Л. Мерклина (Merklin L. D. Talossage u. d. sardonische Lachen. Memoires de l'acade–mie des sciences de St. Petersburg, Memoires des savants etrangers. 1854. VII. Стр. 74). «Сарданский» смех был поговоркой, подобно тому как в древности говорили о смехе ионийском, хиосском и тиринфском. Полного разъяснения существа сарданского смеха в связи с мифом о Талосе пока еще в науке не имеется.

г) К чисто героической разработке мифа о Талосе относится также одно глухое упоминание (№ 15 е) о нем как о сыне Энопиона (а Энопион — сын Диониса и основатель виноделия) в связи с распространением культуры винограда (ср. FHG II 50, frg. 13). Сюда же надо отнести сообщения некоторых источников о любви Талоса к Ра–даманту (№ 15) и о каком–то сыне Талоса Левке.

Возможно, дальнейшим шагом в развитии антропоморфизма мифа о Талосе является известное очень странное указание. Именно, в одном мифе говорится о единственной вене в теле Талоса, которая шла от шеи до пяток и оканчивалась медным гвоздем. Это может быть, по мнению Блюмнера, указание на известный технический прием полого литья (Blummner. Technol. u. Ter–minol. d. Gew. 1877. IV 285, 325), т. е. является определенным отражением известной стадии металлообрабатывающей промышленности. В статуе, сделанной из глины и покрытой воском, проделывали отверстие в пятке для последующего истекания воска и глины из статуи, заменяемых расплавленной медью. Выдергивание гвоздя из окончания вены могло означать и истечение крови, т. е. смерть Талоса.

С другой стороны, Симонид (frg. 202 А), по свидетельству Фотия (Phot. Lex. II 146—147), говорит, что «сделанный Гефестом Талое, будучи медным и прыгая в огонь, уничтожал сардинцев, не желавших переходить к Миносу, причем он прижимал их к груди, а они осклабливались». Этот непонятный прыжок Талоса в огонь, о котором так невразумительно говорит Симонид также и в другом месте (№ 16 с), может быть, есть не что иное, как погружение предварительно сделанной из глины и воска формы статуи в огненную яму для отделения и замены последних медью. Симонид, возможно, указывает на тот момент, когда Талое впервые оформляется как готовая медная статуя. Другие источники объясняют этот прыжок Талоса в огонь его желанием раскалиться для лучшей расправы с врагами.

д) Наконец, антропоморфизм мифологии о Талосе отражает развитие техники в афинской разработке этого мифа.

Афинский миф о Талосе подчеркивает его изобретательство. Он — изобретатель циркуля, пилы и гончарного круга (№ 17 a, b, d, g). На Крите гончарный круг появился еще во втором раннеминойском периоде. Впервые он упоминается в «Илиаде» (XVIII 600). Может быть, изобретение гончарного круга связывалось как–нибудь с солнечностью Талоса, и сам этот круг, может быть, есть отражение представления о солнечном диске. То, что Сервий называет Циркулем (Circinus) самого Талоса (№ 17 f), тоже очень характерно. Далее, изобретенную Талосом пилу римские авторы (№ 17 d, f, g) считают копией рыбьего хребта, а греки — копией змеиной челюсти (№ 17 а, b). У афинян Талое как–то связан со змеей. В мифе у Диодора (№ 17 b) Дедал сбрасывает в яму своего родственника, говоря, что он засыпает (catachon–nymi), погребает змею. Значение сходного глагола (са–tachoneyo) может служить указанием на то, что он выливает расплавленный металл в форму змеи. Кроме того, эта «змея» или этот «мальчик», соперник Дедала по ремеслу, есть не что иное, как именно Талое (№ 17 а—g). На помпейской стенной живописи изображается Дедал и умирающий Талое (объяснение у Pauly–Wissow'a IV 2006). Связь Талоса со змеей еще подтверждается наименованием его Калосом; calos же — по–гречески «веревка»; веревкой на севере Индии иносказательно называют именно змею (Фрезер). Латинские авторы рассказывают, кроме того, что мальчик, сброшенный Дедалом, еще в воздухе был превращен в куропатку (№ 17 g). Талоса (ср. Lact. Ρ lac. VIII 3) часто называют Пердиксом (perdix — «куропатка») (№ 17 d—f). По Аполлодору (№ 17 а и Epit. Ill 15, 9), мать Талоса — Перди–ка, а у Свиды (Suid. Perdicos hieron) Пердика — мать Калоса. По дороге из театра к Акрополю была могила Талоса, или Калоса (№ 17 k). Об этом пишет Павсаний (I 21, 4). Вероятно, тут были и могила, и святилище:

«Если идти по афинским улицам от театра в Акрополь, то встречается могила Калоса. Этого Калоса, сына своей сестры и своего ученика по искусству, убил Дедал и потому должен был спасаться бегством на Крит…»

Миф о Талосе, превращенном Афиной в куропатку, был очень популярен уже в перикловских Афинах. Когда при построении Акрополя один раб упал с постройки, то явившаяся Периклу во сне Афина советовала лечить его «травой куропатки», после чего раб выздоровел и была вылита его статуя (Plut. Pericl. 13 и Plin. Nat. hist. XXII 43 и XXIV 81). О связи же между этой травой и Талосом, превращенным в куропатку, найдем у Овидия (Met. VIII 236, № 17 g). Может быть, эту связь следует понимать в том смысле, что куропатки отличаются плодовитостью и посвящаются Афродите (а Талое связан тоже с приносящим плодородие Солнцем).

Таким образом, афинские мифы о Талосе делают его не только человеком, но и талантливым художником, изобретателем ряда важных инструментов и приспособлений и даже соперником Дедала. Последнего вся Греция считала изобретателем вообще всякого изобразительного искусства и художественной промышленности. Это уже крайнее развитие антропоморфизма, далеко выходящее за пределы мифологии. Здесь уже история реальной человеческой техники. Наряду с этим необходимо отметить, что даже и на этой ступени миф о Талосе все еще продолжал сохранять былые хтонические черты, каким–то образом связывая Талоса то с мифологией змеи, то с мифологией птиц.

Однако отраженная в одних мифах изобретательская деятельность Талоса не находит подтверждения в других источниках. Критий (Athen. I 28) говорит о первом появлении гончарного дела у афинян без всякого упоминания о Талосе. Плиний (Plin. Nat. hist. VII 198) и схолиаст к Пиндару (Schol. Pind. 01. XIII 27) приписывают изобретение гончарного круга Гипербию Коринфскому или Анахарсису скифскому (Plin. Ibid., Diog. L. I 105, и Suid. Anacharsis).

Наконец, мифы гласили и о смерти Талоса. Пользуясь (отчасти) материалами Кука, здесь можно различать четыре варианта. По одному варианту (№ 18), после прибытия аргонавтов на Крит Медея навела на Талоса безумие; по другому (№ 15 b), она, пообещав ему бессмертие, извлекла у него тот медный гвоздь, который замыкал его единственную вену; по третьему (№ 15 b), знаменитый стрелок Пеант попал стрелой ему в пятку (ср. Агафар–гид, Geogr. Gr. Min. I 115, ар. Phot. 443b, 24: «Он сохранял свою одушевленную жизнь в пятке»); по четвертому варианту (№ 18), после прибытия аргонавтов на Крит Талое сам задел пяткой об острый камень. У Фуртвенг–лера (Furtwangler — Reichhold. Griech. Vasenmalerei. I 196—203. Pis. 38—39) интересная и богато разработанная картина гибели Талоса в связи с прибытием аргонавтов на Крит. Здесь Поллукс спрыгивает с лошади, держит Талоса за правую руку, а левой хватает под мышки; Кастор на лошади преграждает дорогу Талосу; Медея рядом держит корзину с травами. Несмотря на обилие вариантов рассказа о гибели Талоса, в этих мифах много неясного (неясно, как Медея отравляла Талоса, куда делась его медная сила, где и в каком месте произошла самая его смерть — на корабле, на берегу или на воде и др.). Единственный пространный рассказ о гибели Талоса находим у Аполлония Родосского (№ 18). Этот миф о смерти Талоса имеет историческое значение: он указывает на конец старой мифологии хтонических чудовищ и великанов.

Миф о Талосе в его историческом развитии, с учетом всех мелких вариантов дает яркую картину тысячелетней эволюции критской мифологии Зевса от грубого вещественного и животного хтонизма до героических и пластических форм, притом с переходом в область истории человеческой техники и искусства.

Тексты к III разделу (№ 10—18) Двойной топор — древнейший символ Критского Зевса

10. a) Kyramides. Mely F. de. Comptes rendus des inscripsions et belles–lettres. Par., 1904. 340 и сл. (Двойной топор в гимне к виноградной лозе в гностической магически–медицинской компиляции V в. н. э., плохо сохранившейся и допускающей разные интерпретации.).

Белый виноград обладает как прочими космическими энергиями, так и благодатнейшими в том смысле, что люди не только остаются трезвыми в питии, но и имеют радостное настроение духа. До сих пор таким образом говорит Киран. Однако, начиная с указанного пункта, имеется разногласие между обоими авторами. А именно, Гарпократион говорит следующим образом: «О, блаженное растение, водитель богов, властвующее над землей, небом и воздухом, разрешающее ум лозонос–ным вожделением так, чтобы освобождать всякую песнь, творящее сон, некий врачеватель не словом, но телом, [может быть, вместо somati иадо читать p6mati — питием]! Никто не возможет против тебя, но ты изобличаешь то, что в душах смертных скрыто обладает таинственными мыслями [mysticous phrenas], содержа в себе неизреченный виноградник [текст сомнительный]. Ты все можешь выявить, что возникает благодаря только письменам или [особого рода] снадобьям, или то, что скрывается под ножом или топором».

(Кук — II 613, 1 — понимает тут скрытый смысл ножа или двойного топора.).