Обреченные на смерть

Так что ж интересного мог рассказать Эллису этот голубой декан музыкальной школы?

— Что ж, это твоя передача, Энн, и если ты считаешь, что нет ничего достойного эфира, то…

Да, это была передача Энн, потому что она первой оказалась на месте событий. Она совершала пробежку в парке на Риверсайд в тот самый вечер перед закатом солнца и уже возвращалась к себе домой, когда случилось это происшествие. Из телефона-автомата на углу она позвонила в студию, вызвала телевизионщиков, привела в порядок свои волосы, одолжив расческу у женщины-полицейской, которая узнала Энн и сказала, что является ее поклонницей, и вышла в эфир в начале седьмого. На ней были спортивные штаны и светшорт, за спиной стояла машина «скорой помощи». Она вела репортаж в то время, когда эти телесучки-йяппи даже понятия не имели о случившемся. С тех пор она почти каждую неделю делала передачу об этом событии, по мере того как в ее распоряжение поступало все больше и больше информации. Ей приходилось все время искать новые факты и заниматься расследованием этого происшествия, чтобы телесучки не нагнали и не опередили ее.

— Что ж, — Эллис подождал еще немного, ибо он жаждал не только и не столько новых сведений о Квинтине Давидофф. Саманта была права. Он представлял, как сбрасывает со своего стола, сделанного из розового дерева, пепельницу, полную не окурков, а оберток жевательной резинки, фотографии своей смешной жены и нелепого сына, после чего прижимает Энн лицом к столу и трахает ее, представлял, как ложится на ковер, посадив Энн на себя, а потом сам садится на подоконник, откуда открывается вид на Блэк-Рок, старое здание АБЦ — кто владеет им теперь? наверное, какие-нибудь японцы, — а также на его собственный дом, стоящий к югу от Центрального парка (хотя окна квартиры, где его смешная жена в эту минуту наливает себе первый мартини, и не видны отсюда, потому что выходят на этот чертов парк, и заставляет Энн отсосать у себя. И пока этого не произошло, он будет терпеть ее привычку, приобретенную во время работы в этом дурацком журнале, сообщать публике только важные сведения.

— Что ж… — Энн ждала, что скажет Эллис, зная, чего он хочет. Она знала о всех его желаниях и знала, что они никогда не исполнятся. Энн не собиралась отдаваться ему, потому что не имела привычки спать с мужчинами, с которыми работала вместе — будь то босс или мальчик разносчик газет. Кроме того, у нее была связь с Джо Калленом, который был ее любовником, ее поклонником… ее… Она не могла сообщить никакой новой информации относительно своей передачи, потому что единственной новостью для телезрителей, которой еще недоставало, был ответ на вопрос: кто бросил бутылку на голову Квинтины Давидофф.

У Энн был ответ на этот вопрос. Она знала его уже на следующее утро после Дня Благодарения. Никто не догадывался, что Энн знает ответ. Даже Джо Каллен, ее любовник, ее поклонник… ее ухажер, с которым она выпивала в ресторане «Докс» на следующий вечер после Дня Благодарения, не догадывался, что она решила эту задачу. Элфрид Милфорд, ее врач, которого она посещала по средам в восемь утра, не подозревал, что она поставила все точки над «и». Когда-нибудь, возможно, они все узнают из ее передачи. А сейчас, что ж… Вот и все, что она могла сказать: ну что ж…

Эллис сделал глубокий вдох и выдох. Он страшно хотел закурить. Он мог бы выкурить сразу целую пачку сигарет, целый блок.

— Что ж…

— Да, — согласилась Энн. — Если только…

Эллис выпрямился:

— Что?

— Пусть передачу — продолжает делать кто-то другой. Например, Нола. От меня вы ничего не слышали. Я не была на этой встрече. Я вам ничего не говорила.

— О ком ты хочешь нам рассказать?

— О Пуле. Стиве Пуле. Он мечтает отвести подозрения от себя и своих соседей. Он хочет, чтобы все уделяли внимание только дебатам в Олбани о возобновлении смертной казни.

Эллис улыбнулся. Передачи о дебатах на любые темы всегда были очень скучны.

— В самом деле? — Нола Московитц, эскв., окончившая юридический факультет Нью-Йоркского университета, подалась вперед.

— Я не буду этим заниматься. Если даже кто-то действительно бросил бутылку и даже целил ей в голову, то все равно никому не удастся доказать, что это было сделано намеренно. Они могут найти убийцу Квинтины, но его не посадят на электрический стул.

— Нола, — сказал Эллис.

— Я знаю, — Нола собрала свои вещи. — Отправляете меня в Олбани.

— Извини, Нола, — сказала Энн.

Нола погладила Энн по голове и направилась к двери.

— Ничего, скоро мы будем квиты. У меня есть свои источники информации в Хартфорде, Трентоне, Гаррисберге.

Глава 7

— Имя? — щелк.

— Каллен.

— С кем вы? — щелк.

— Я один.

Щелчок.

— Какую компанию представляете?

— О, я из полиции.

Щелчок.

— Шутите? — щелк.

Каллен предъявил свое удостоверение:

— Сержант Джозеф Каллен, нью-йоркский городской департамент полиции, отдел внутренних дел. Мне необходимо встретиться с Джо Данте. Да, я присяду. Спасибо.

Обладая полицейской смекалкой, Каллен легко установил имя секретарши. Оно было написано на шляпке Микки Мауса, приколотой к доске объявлений. Ее звали Мисти. Взгляд Мисти, подобно лазерному лучу, пронзил нижнюю часть тела Каллена, когда он садился в кожаное кресло, стоящее в приемной студии звукозаписи «Магия». Кресло было так запрокинуто назад, что, казалось, вот-вот улетит вверх. Ковер был толстый и мягкий, стены покрыты материей еще более толстой, чем ковер, освещение было слабым, пахло какой-то синтетикой. Единственным намеком на то, что где-то там был другой мир со сменой времен года и своими ритуалами, являлась искусственная елка высотой в фут, стоящая на столе и походившая на метеорит, упавший рядом с креслом. Когда Каллен привык к полумраку, он разглядел, что елка была украшена микрокассетами. Он тут же догадался, что прямоугольники, которые были в ушах Мисти, тоже были микрокассетами. Что ж, если вы находитесь в Риме, то должны уважать обычаи римлян. Так гласит пословица.

Мисти щелкнула еще пару раз, затем запихала жевательную резинку за щеку. Она взяла телефонную трубку и набрала номер, пользуясь карандашом, так как ногти у нее на пальцах были длинные, как у китайского мандарина. Пока она ждала, что кто-нибудь поднимет трубку на другом конце провода, она поправила прическу, глядя на себя в зеркало, которое было вделано в тяжелую дверь справа от нее, ведущую, очевидно, в студию звукозаписи. Проведя рукой по спутанным волосам оранжевого цвета, она, явно удовлетворенная своим внешним видом, отвернулась от зеркала и полезла за чем-то в сумку.

Звук наждака по дереву. Шик, шик, шик.

Наконец-то ей ответили.

— Джо?… Мисти, — она шептала, но так громко, что шепот казался криком. — Здесь коп по твою, душу. Клянусь… Да, мужик. Старик… Да… да… Хорошо, — Мисти положила трубку и приподнялась на локтях, чтобы поглядеть поверх того, за чем обычно сидят секретарши: — Сэр?

Каллен сделал попытку поднять брови, старые брови пожилого копа, так же высоко, как она вскинула вверх свои.

— Да?

— Джо сейчас придет.

— Спасибо.

Щелк.

— Можспросвас.

— Простите?

— Можно спросить вас кое о чем?

Она спросит, убивал ли он кого-либо.

— Конечно.

— Вы убивали кого-нибудь?

— Нет.

Ее локти разъехались в разные стороны, а брови резко опустились, выражая разочарование.

— Никогда?

— Если бы я убил кого-нибудь, то помнил бы об этом.

Она продолжала опускаться на свое место, потом ей в голову пришла какая-то новая мысль, и она вскочила.

— Вы когда-нибудь…

— Да. Я видел, как убивают людей, но не хочу говорить об этом.

— Хорошо. О, Господи. Успокойтесь. — Щелк.

Каллен сжал губы и все еще сжимал их, когда плотная дверь открылась, и в приемную вошла Джо Данте. Она подошла к креслу, где сидел Каллен, и протянула руку.

— Извините, что заставила вас ждать. Я Джо. Вы не такой уж старый. Я знаю, что вы ожидали увидеть маленькую, черноволосую женщину. Но моя мать была финкой. Я унаследовала от нее волосы, глаза и цвет кожи. Мой отец был итальянцем. От него я унаследовала только имя. Ничего не поделаешь. Что-то не так?

Да нет. Все в порядке. Просто, если проанализировать события, случившиеся сто сорок пять дней назад (но кто вел счет дням?), когда Каллен был ранен, а его старый добрый друг Нейл Циммерман — убит, то можно прийти к логическому выводу, что катализатором этих событий явилось легкомыслие, с каким Каллен отнесся к расследованию экзотического убийства, в котором фигурировала женщина с кожей цвета оливкового масла, чьи черные волосы были собраны в прическу «помпадур». (У Джо Данте белокурые, прямые, как солома, волосы, обрамлявшие ее лицо, как шлем девы-воина). А у той женщины среди предков была смуглая французская шлюха, носившая чулки без подвязок и лакированные туфли. (На ногах Джо Данте серые шерстяные носки и мокасины с развязанными шнурками, причем шнурки, в соответствии с модой, похожи на петли для подвешивания приговоренных к смертной казни.)

Итак, он встал из кресла, пожал ее руку и оценил крепость пожатия и то, что она не отпрянула в сторону, а осталась стоять на месте, засунув руки в карманы выцветших джинсов. Под мужской выцветшей рубашкой с расстегнутым воротником виднелся белый хлопковый лифчик, а под ним угадывалась не такая уж маленькая грудь. Он посмотрел ей в глаза, и она не отвела взгляда. Он оценил это, равно как и небесно-голубой цвет ее глаз. Ему понравился также запах — от нее пахло кофе, табаком, какими-то духами и ее телом. Но он не собирался относиться легкомысленно к этому расследованию. Старый коп Джо Каллен не станет заигрывать с этой девушкой.

Прежде всего, она не принадлежала к тому типу женщин, которые ему нравились. Она недостаточно высока ростом, грудь у нее — недостаточно плоская, ее глаза — не совсем голубые, рубашка и докинсы — не до конца застираны, лифчик — не очень бел, от нее не сильно пахло кофе, табаком, какими-то духами и ее телом. Ее кожа — недостаточно бела, ее волосы — недостаточно белокуры и прямы, они не совсем походили на шлем девы-воина.

— Нет. Все в порядке. Меня зовут Джо. Джо Каллен.

Они встретились взглядами и подумали о том, что если бы они поженились, то их звали бы Джо и Джо Каллены. Джо первый и Джо вторая.

Она заговорила первой. Она рассказывала, а он молчал.

— У меня работы через край. Нам лучше пройти в студию. Вы удивлены, что я на работе, в то время как моя подруга убита? Это занятие отвлекает меня от мыслей о ней. Его поймали? Они еще не схватили его, не так ли?

Они — это полицейские. Он один из них.

— Нет.

— В телесериалах преступников ловят в течение часа. В кино — в течение двух часов. У вас тяжелая работа. Люди считают, что вы должны действовать очень быстро.

Они захлопнули за собой тяжелую дверь и шли по длинному узкому коридору, миновав два коротких и узких. Вдоль коридора тянулся ряд плотно обитых кожей и тканью дверей, некоторые из них были приоткрыты, так что Каллен мог видеть за ними тускло освещенные комнаты с консолями, катушками для фильмов, кино- и видеопленками.

— Я впервые нахожусь в Брил-Билдинг, и ожидал увидеть здесь нечто другое. Чем здесь занимаются люди?

— Вы ожидали увидеть здесь Кэрол Кинг и Джерри Гофин, Лайбер и Столлер, распевающих песенки? Мы воспроизводим звук. Мы дублеры. Мы не видим дневного света. Дженни говорила, что я генетически предрасположена в такой работе. Я как рыба-альбинос, заплывшая в пещеру.

Каллен спросил:

— Дублеры?

Джо Данте открыла толстую дверь в конце узкого коридора и пригласила Каллена войти в комнату.

— Вы знали Дженни?

Каллен стоял на пороге темной комнаты. Он не хотел входить в нее один и ждал, пока она войдет тоже. Он надеялся, что не на все вопросы, которые они зададут друг другу, у них найдутся ответы, как это бывает в телесериалах. Он желал, чтобы оставалось как можно больше всякого рода загадок и темных пятен, как в настоящей жизни. Каллен знал, что не будет относиться к Джо легкомысленно, но мог по праву оценить некоторые ее достоинства.

Он был профессионалом. Сам шеф сказал ему это, сидя рядом с ним на скамейке возле своего, кабинета вчера вечером. Он говорил ему также о жалобе, которую подала на него молодая женщина-офицер, обвинявшая его в сексуальных домогательствах.

* * *

— Ты профессионал. Относись к этому, как к обычному расследованию. Как к любому другому.

— Это не так легко сделать, — сказал Каллен. — Она мертва, ты мой шеф, мы старые друзья. Боюсь, что эта работа не для меня.

В холле больше никого не было, но Хриньяк все равно понизил голос:

— Никому не говори о том, что я тебе сейчас расскажу. В течение этого года мы оценивали детективов по шкале честности. У тебя очень высокий рейтинг.

— Шкала честности?

— Я знаю, что все это чепуха, но в этом что-то есть. Люди доверяют тебе, вот что я хочу сказать. К тому же, говоря откровенно, мы с тобой уже давно не поддерживаем дружеских отношений. Я очень занят, к тому же нахожусь в кабинете на верхнем этаже, а ты работаешь внизу или на улице. Мы пересекаемся раз в два месяца, встречаясь в лифте. Ты обычно бываешь не один, а с другом или товарищем по работе, так что я не решаюсь поболтать с тобой, чтобы не нервировать твоих друзей. Я ведь ваш шеф, и за мной постоянно бегают Мария и Элеонора, напоминая, что мне нужно сделать то-то и то-то и пойти туда, куда я уже опоздал. Да, мы раньше разговаривали по телефону, но я уже не помню, когда это было в последний раз. Мы обедали вместе с женами. Но, извини, Джо, я не могу вспомнить, когда это было.

— В последний раз это было в твоем доме, — сказал Каллен, — на Рождество 1979 года. Я был тогда детективом второго класса и все еще женат на Конни. Ты был инспектором полиции, и у тебя не было лысины. Верил была еще блондинкой, — он засмеялся, раскачиваясь из стороны в сторону, и хлопнул Хриньяка по плечу.

Но ничего веселого в этом не было. Это было непочтительно по отношению к старшим по званию.

— Как Верил, Фил?

Хриньяк растерянно посмотрел на Джо, потом вспомнил, что они говорили об обычном расследовании и сексуальном домогательстве. Он успокоился, поправил манжеты рубашки, провел рукой по лацканам пиджака. Он вел себя, как умник, думал о нем Каллен, как мудрый человек, желающий выиграть время. Как это Энн назвала Хриньяка пару недель назад? Она еще рассмешила Каллена? Капо ди тутти копов.

— Послушай, я хотел тебе рассказать о Дженни Свейл. Ты знаешь Бернштайна, не так ли? Того самого, который сокращает персонал в департаменте полиции.

Каллен насторожился. Бернштайн (психолог при департаменте) звонил ему несколько раз, предлагая зайти для беседы, после того как Каллен вышел на работу, залечив рану, полученную во время печального эпизода, когда его старый верный товарищ по работе, Нейл Циммерман, был убит. Каллен не зашел к нему: он был занят. Бернштайн тоже был занят. Бернштайн был на своем этаже, Каллен — на своем этаже или на улице. Они пересекались раза два в месяц, обычно у лифта. Каллен, как правило, был вместе с каким-нибудь приятелем или товарищем по работе, поэтому он не мог остановиться поболтать с Бернштайном: его друзья стали бы нервничать. Бернштайн заметно сократил штат департамента полиции. За ним бегали секретарши, напоминая ему, что он забыл сделать то-то и то-то и уже опоздал туда-то.

— Я знаю его.

— Я разговаривал с ним как пациент с врачом. Я рассказываю тебе о том, о чем говорил с ним, но, если не веришь, можешь спросить его сам.

Разговаривал с ним как пациент с врачом. Каллен этого не мог понять. Он не согласился бы на психотерапевтический сеанс с человеком, который выгоняет людей с работы. Он был немолод, воспитан в старом духе и считал, что только психически больной человек должен общаться с психиатром. Но он мог бы без проблем поговорить с Берштайном. Если Хриньяк, который старше его и еще более старомоден, чем он, решился пойти на это, то Каллен мог запросто позволить себе такую вещь. Он зайдет к Бернштайну утром. Черт — завтра воскресенье. Что ж, он зайдет к нему в понедельник, а лучше в следующей понедельник. Ему нужно кое-что выяснить. Может быть, он зайдет к нему в следующем месяце, когда у него будет меньше работы. Сейчас трудно говорить наперед.

— Он сказал… Бернштайн сказал, что Дженни Свейл была, ну, как это, что она была… насколько я понял, Джо, есть такие женщины, которые вбивают себе в голову, что какой-то мужчина, каким может оказаться любой…

— Фил? Я тебя перебью, извини. Хорошо? Ты сказал, что я должен относиться к этому, как к обычному расследованию. Тогда я должен начать со чтения ее дела. Я начну читать его сегодня вечером.

— Да, конечно, — сказал Хриньяк, — только ее дело исчезло.

— О, черт.

— Да.