Обреченные на смерть

— Как дела? Надеюсь, все нормально. Позвони мне, когда вернешься домой. Я поздно буду ложиться спать… Пока. Мне не достался букет. О, да ты знаешь об этом. Ты еще был там тогда. Я забыла… Пока.

«Не будет ложиться допоздна. Что такое позднее время? Это относительное понятие. Для кого позднее время начинается после полуночи, а для кого и пол-одиннадцатого. В субботу, если вы были на свадьбе в Квинсе, какое время для вас можно считать поздним? Он позвонит Энн завтра и, если она будет обижаться, скажет, что подумал, будто она просила не звонить слишком поздно». И чтобы она не смогла доказать, что не говорила этого, он стер запись.

Каллен хотел было посмотреть телевизор, но для этого нужно идти в комнату. Подумал, не включить ли радио, но Фрэнки Крокера в этот час не было в эфире, а когда Фрэнки Крокера нет в эфире, то и эфира нет.

Поэтому он выпил еще одну «Корону», и еще одну, и еще одну. Он выпил шесть «Корон» и, добравшись кое-как до постели, лег, не снимая рубашки, галстука, штанов — и пиджака, и сразу же уснул.

Глава 5

Элвис Полк трахнул мертвую Дженни Свейл и доставил ей такое удовольствие, что она ожила. Ее мозги и кровь всосались в дырку в ее голове, рана затянулась и зажила, глаза открылись. Она схватила голову Элвиса двумя руками и вставила свои язык в его рот, просунув его до самого горла и глубже, будто хотела поцеловать прямо в сердце.

Когда Элвис вложил свой язык ей в рот, просовывая его глубже и глубже, желая поцеловать ее сердце, она откусила его язык и выплюнула ему в лицо.

Боль, которую он испытал во сне, была такой сильной, а ночное происшествие таким неожиданным, что Элвис резко проснулся и сел в кровати. Он провел рукой по рту, чтобы остановить фонтан крови, который привиделся ему во сне.

Элвис всегда боялся темноты, особенно когда спал не дома, и потому на этот раз оставил свет в ванной включенным на ночь. Проснувшись, он увидел себя в зеркале трюмо, которое стояло возле его кровати: руки прижаты ко рту, плечи слегка согнуты, ноги скрещены, как у йога. Он был похож на эту чертову обезьянку, не говорящую дурных слов, молча сидящую на шифоньере в комнате его матери рядом с другой обезьянкой, которая не слышала дурных слов.

Элвис очень сожалел о том, что когда его мать была еще жива и могла оценить его действия, он не схватил этих чертовых обезьянок и не швырнул их в камин. Тогда бы эта вечно стонущая дура узнала, что он думает об этих чертовых обезьянах, которым он по идее должен был подражать — не говорить ничего дурного и не слушать ничего дурного.

Элвис опять плюхнулся на кровать и попробовал уснуть, но теперь у него в голове поселилась его мать, которая скреблась там, как полужук, полукрыса, полудворняга, лая на него, кусая его. Элвис крепко зажмурился, пытаясь выдавить мать из своих глаз, но она, вспотевшая и задыхающаяся от усилий, упорно не хотела оставлять его в покое. Но в конце концов он все же изгнал ее, спроецировав на внутреннюю часть, своих век картину похорон матери. Этого она перенести не смогла. Чего стоили только эти фальшивые слезы и крики.

Такая вот она была, что-то вроде Элвиса (имеется в виду Элвис Пресли), вечно жестикулирующая, что-то орущая и, наконец, с грохотом падающая на пол в своей кухне. (Элвис Пресли упал в ванной и умер, но попробуйте сказать это его глупым фэнам, которые сразу же начнут уверять вас, что только вчера видели его выступление в Пигли Виглис). Она растянулась как следует, халат ее задрался, обнажив ноги, язык вывалился изо рта, глаза закатились и налились кровью. У нее на шее было накинуто полотенце, которым она вытирала посуду. При необходимости мать могла смахнуть полотенцем пот со лба или слезы с глаз или вытереть им сопли, а то и схватить им за ручку горячую сковородку или поддать Элвису как следует (имеется в виду Элвис Полк), чтобы он не слонялся по кухне, а шел заниматься делом. Полотенце всегда было у нее под рукой, так же как и любимая старая дворняга, следящая за каждым ее движением. Когда она гладила и кормила собаку, та прыгала и лизала ей лицо, но большей частью мать пинала ее ногой, что, впрочем, свидетельствовало о том, что у женщины еще были силы.

На плите на слабом огне варилось мясо, а липкое варево переливалось через край кастрюли — это означало, что еда будет вкусней, чем обычно. На экране маленького телевизора, стоящего на кухне, какая-то баба просила мужика, чтобы он не уходил от нее к другой бабе. Телефон звонил, и звонил, и звонил. Должно быть, какая-нибудь знакомая матери хотела поболтать с ней о том, как в последнем фильме сериала одна баба умоляла мужика, чтобы он не уходил от нее к другой бабе. Телефон звонил и звонил, а у этой сучки не хватало мозгов догадаться, что Мириам Полк не отвечает потому, что купила себе ферму и живет в деревне.

На самом деле Мириам Полк умерла в больнице как раз в то время, когда Элвис тянул срок за какое-то преступление, о котором он уже давно забыл. Она умерла в чистой белой постели, расставшись с жизнью легко и безболезненно. Но Элвис хотел думать, что мать умерла именно на кухне, упав на пол. Умерла в своих крысиных вельветовых тапочках, умерла, как и жила — невзрачная, пахнущая сыростью, вся покрытая сальными пятнами и ушибами. Эта баба заслужила именно такую смерть, Элвис твердо верил в это. Ведь она начала встречаться с разными чуваками, когда еще училась в школе. Она перетрахалась со многими из них и забеременела от одного из чуваков. Мириам Полк была настоящей шлюхой и позволила этому чуваку делать с собой все, что он хотел, но каким-то чудесным образом ее ребенок был совершенно не похож на этого кучерявого чувака. У ребенка были другие губы, другой нос и другая кожа. Она назвала своего светловолосого, розовощекого мальчугана Элвисом в честь самого сексуального мужика всех времен и народов, все пластинки которого она хранила в бюро, стоявшем рядом с шифоньером, на котором сидели эти чертовы примерные обезьянки. Мать пела своему Элвису все песни, которые были записаны на этих пластинках, так как знала все слова наизусть. При этом она закатывала глаза и выла, подражая своему кумиру: «Люби меня — моя собака — не грусти — замшевое — разбитое сердце — Рождество — без тебя».

Элвис сожалел и о том, что пока жива была мать, не швырнул эти дурацкие пластинки в камин, чтобы она поняла, как он относится к ее чуваку, чье имя было Варнел или Джесс, или Ролан, или Джамаль, от которого она заимела розовощекого белокурого мальчугана по имени Элвис. Теперь он не мог пойти в дом своей матери и швырнуть эти чертовы пластинки в камин, чтобы она уже посмертно знала, что он думает о ее чуваке: брат его матери, этот козел, продал дом и все имущество — пластинки и этих чертовых обезьян и дворнягу, а сам уехал жить во Флориду.

Элвис встал с кровати и подошел к окну. Он поднял шторы, чтобы взглянуть, что там за окном. Ничего особенного: бетон и грязь. Снега не было, он остался на востоке, на расстоянии двадцати миль отсюда. Даже в тюрьме, где Элвис провел немало времени, было интересней, чем в этом бог весть каком мотеле, находящемся на окраине неизвестно какого города, расположенного рядом с какой-то дорогой, ведущей непонятно куда. Возможно, это была Пенсильвания, а может быть, и Нью-Йорк, Вампайр Стейт. Что бы это ни было, люди здесь никогда не видели татуировки в виде слезинок и понятия не имели, что это значит.

— У тебя грязь на лице, друг, — сказала баба, сидящая за стойкой администратора мотеля, после того как он расписался в регистрационной книге, подписавшись Майклом Гуденом. Имя он позаимствовал у одного своего друга, а фамилию — у другого. А баба достала из-под стойки салфетки «Клинекс», которые Элвис уже видел, заглянув туда — в то время как она повернулась к нему спиной — в надежде, что там может случайно находиться пистолет, все равно какой, ему было наплевать, пусть даже старый кольт, с любым пистолетом он чувствовал бы себя более уверенно, чем с этим чертовым маленьким 22-м.

Элвис не взял у нее салфетку. Он просто стоял и смотрел на бабу, разглядывая маленькое пятнышко у нее на лбу над правой бровью, размышляя о том, родилась ли она с ним или кто-нибудь ударил ее чем-нибудь, когда она была еще ребенком. А может быть, она сама только что, за минуту до его прибытия, сделала это пятнышко, вонзив ноготь себе в лоб, чтобы не сойти с ума от мысли о том, что она погубила вою жизнь, работая в этом непонятном мотеле, расположенном на окраине бог весть какого города, возле неизвестно куда ведущей дороги.

Элвис не взял салфетку, и тогда дура-баба вытащила еще одну из коробки, намотала ее на указательный палец, послюнила и, свесившись через стойку, осторожно, очень осторожно потерла щеку Элвиса под левым глазом.

— Ого, — сказала она.

Элвис знал, почему она сказала «ого», но спросил:

— Что такое?

Баба потерла еще сильнее, затем быстро отдернула руку, как бы поняв, что делает что-то не то.

— Я думала, это грязь, но здесь не грязь. У тебя родинка.

— Это татуировка, — сказал Элвис.

— Татуировка?

— Наколка.

— Что?

— Ну, татуировка. Наколка.

Баба прищурила взгляд и сказала:

— Ты из Питсбурга? — и тотчас же, словно поняв, что зря спросила об этом, задала другой вопрос: — Сколько ты здесь пробудешь? — она вытянула шею и заглянула в книгу регистрации, которая лежала вверх ногами. — А, Майк. Сколько ты здесь пробудешь, Майк?

Догадалась ли баба, что его зовут не Майк, и если да, то не позвонит ли она сейчас в полицию и не сообщит ли им о том, что какой-то мудак в кроссовках «Рибок» только что остановился в мотеле под чужим именем. Или, может быть, эта дура догадалась, что он не Майк, но ей плевать на это, потому что, если бы она всякий раз поднимала шум, когда кто-то останавливался в этом мотеле под чужим именем, она была бы королевой педантов всего западного мира.

— Пару ночей.

Баба перевернула книгу регистрации и написала какую-то цифру рядом с его именем.

— Как я уже говорила, двадцать пять долларов за ночь, деньги вперед. При оплате за две ночи вперед полагается скидка пятнадцать процентов. Тогда с тебя будет сорок два доллара пятьдесят центов. Это слезы, не так ли?

Элвис знал, что она имеет в виду, но спросил:

— Какие слезы?

Баба протянула руку опять, чтобы дотронуться до его лица, но резко отдернула ее, как бы поняв, что не должна этого делать. Рука застыла в воздухе, как у танцовщицы.

— Пять слезинок у тебя на щеке, одна под другой. Было больно? Было больно, когда тебе делали эту татуировку так близко от глаз?

Элвис пожал плечами. Конечно, было бы больно, если бы он не нанюхался кокаина перед тем как позволил Тому Игле заняться своей работой.

— Мне делали их по одной, не все сразу.

Рука бабы медленно опустилась.

— Что они означают? Я имею в виду… они… они что… Кто-то из твоих родственников умер? Я знаю, что это не мое дело, — очень быстро, как будто больше не могла терпеть, баба протянула руку и представилась: — Рената. Рената Казмейер.

Баба была небольшого роста и должна была встать на цыпочки, чтобы опереться локтем о стойку. Рука у нее была маленькая, но сильная.

— Тебя зовут Майк или Майкл? Некоторые Майклы любят, чтобы их называли Майками, а некоторые любят, чтобы их называли Майклами.

Его дружка из центра, Майкла Джордана, всегда звали Майклом.

— Майкл.

— Рада с тобой познакомиться, Майкл.

— Рад с тобой познакомиться.

— Мне нравятся эти слезинки. Правда нравятся. Они грустные и, ну я не должна была это говорить, я знаю, но все равно скажу, они смотрятся очень сексуально.

Маленькие груди, худой зад. Рената Казмейер была очень похожа на Дженни Свейл. Элвису такие бабы не нравились. На ней были джинсы и клетчатая рубашка, из-под которой выглядывала мужская футболка, которая, он знал, возбуждает некоторых мужиков, но на него она абсолютно не действовала. Он предпочитал, чтобы на женщине было надето короткое ярко-красное, золотистое или серебристое платье с глубоким вырезом, и такое облегающее в районе попки, что делало бы ее тугой как барабан. Но то, как она сказала, что слезки смотрятся сексуально, подействовало на Элвиса возбуждающе, и он ощутил эрекцию несмотря на свои узкие штаны.

Вспоминая, как Рената произнесла эту фразу о том, что слезки смотрятся сексуально, Элвис опять почувствовал, что у него встает. Он лег на кровать и начал удовлетворять себя. Сначала он представил себе Ренату Казмейер, но потом перед его внутренним взором возникла Дженни Свейл, которая откусывала его язык и выплевывала ему в лицо. Чтобы отделаться от Дженни, он представил себе Люкса-Два, своего сокамерника. Полная кличка Люкса была Электролюкс — марка пылесоса. Так его прозвали за то, что он отсасывал очень классно. А «два» добавилось после того, как он обработал сразу двух заключенных в спортивном зале. Надзирателям показалось подозрительным, что там царит полная тишина, не звенят гири, никто не издает никаких звуков. Они заглянули туда и положили конец деятельности Люкса, который заканчивал обслуживать второго заключенного. Элвис любил поразвлечься с бабой, но там, где дело касалось минета, он предпочитал Люкса-Два.

Элвис был уверен, что теперь он точно уснет, но никак не мог отрубиться. Он встал, надел штаны, футболку и кроссовки «Рибок» Лютера Тодда. Он вышел из мотеля и завел свою машину марки «дельта-88», которую обнаружил припаркованной на одинокой лужайке возле какого-то шоссе в черт его знает каком районе и избавил от одиночества. Было чертовски холодно, и Элвис не хотел сидеть в холодном автомобиле.

Вернувшись в мотель, он включил радио и хотел поймать «ВБЛ, пинающие С», но в эфире были только какие-то дурацкие станции. Он настроился на одну, которая передавала вещь Барри Уайта «Я буду хорошо с тобой обращаться». Черт возьми, еще и суток не прошло с тех пор, как Элвис последний раз слушал Фрэнки Крокера, а уже так соскучился по нему. «Нет на свете никого лучше друга моего», какие прекрасные слова. Когда Фрэнки Крокера нет в эфире, то и эфира нет. Замечательно сказано. Чем дальше он удалялся от станции, передававшей передачи с Фрэнки Крокером, тем больше у него портилось настроение.

Элвис вынул из пепельницы на туалетном столике свои золотые коронки и надел их на передние зубы. Он прижал их языком, ему нравилось ощущать дорогой металл. В течение некоторого времени он улыбался самому себе в зеркале, которое стояло на туалетном столике, потом перешел в ванную и стал улыбаться самому себе там. Затем он снял с зубов коронки, завернул их в кусок туалетной бумаги и положил в карман своих штанов.

Элвис опять стал крутить ручку настройки радиоприемника и поймал новости, которые читала какая-то дикторша, сообщившая ему то, что он не хотел бы от нее услышать: полицейские трех штатов прочесывают восточное побережье, пытаясь обнаружить «его местонахождение».

— Тем временем, — продолжала дикторша, — зверское убийство послужило поводом для возобновления дебатов относительно введения смертной казни в штате Нью-Йорк. Ведущие сенаторы штата встретились сегодня утром в Олбани, чтобы назначить дату голосования против вето на смертную казнь, наложенного губернатором Маргарет О’Кифф. Сенатор Стивен Джей Пул от Манхэттена, бывший офицер полиции, ставший инвалидом после участия в перестрелке с торговцами наркотиков, сказал, что губернатор проявляет чрезмерную мягкость к преступникам…

Вновь раздался тихий, острый, холодный, убийственный голос Пула:

— Губернатор обвиняет нас в том, что мы мешаем ей заниматься решением этого вопроса о зверском убийстве. Ее «решение» — это билль, в соответствии с которым такие убийства будут наказываться пожизненным заключением, без права условного освобождения. Она говорит, что электрический стул не станет сдерживающим фактором. Может быть. Но разве пожизненное заключение может стать таким фактором? К черту сдерживающий фактор, в конце концов. Как насчет наказания? Хватит добродушно похлопывать по плечу таких людей, как Элвис Полк. Я говорю, что электрический стул — слишком легкая казнь для таких людей, как Элвис Полк. Нужно рубить головы таким элвисам полкам.

Слышны возгласы одобрения. Крики: «Да, да. Рубить им головы!» Затем дикторша продолжает:

— Губернатор О’Кифф выразила свое соболезнование родственникам и близким убитых детективов. Но она по-прежнему настаивает на том, что республиканцы рассматривают смертную казнь как политическое дело и не хотят изменений закона…

…Также в Олбани…

Элвис выключил радио. Он надел куртку и вышел из номера. Рената Казмейер сидела на капоте «дельты-88», стуча ногами по керамическому покрытию.

— Это «олдсмобиль» твоего отца?

Элвис не так уж часто смотрел телевизор в тюрьме, но знал, что его бывшая жена и дочка владели «олдсмобилем». Это, конечно, не могло быть поводом для угона «дельты-88», но иногда у воров не бывает выбора.

— Это машина моего друга, — сказал Элвис, полагая, что следующим вопросом Ренаты будет вопрос о том, живет ли его друг в Скрантоне, так как на номере было имя продавца автомобилей из Скрантона. Она также должна была спросить, живет ли сам Элвис в этом городишке.

Рената Казмейер, однако, не задала этот вопрос. Она просто в течение некоторого времени смотрела на Элвиса, засунув руки в карманы спортивной куртки, из швов которой лез пух, втянув голову в плечи так, что над воротником торчали одни уши, болтая ногами, чтобы улучшить кровообращение или, возможно потому, что выпила слишком много кофе и теперь хотела писать, или из-за того, что приняла какой-то наркотик. В помещении мотеля ее волосы казались каштановыми, на улице они выглядели скорее рыжими. В одном ухе у нее была серьга с бриллиантом, в мочке другого уха — просто дырочка. У нее были широко расставленные глаза, словно слегка выцветшие, не совсем как у альбиносов, например, у Пинка Джеффа в тюрьме, но что-то вроде того.

— Хочешь услышать историю моей жизни? — наконец спросила Рената Казмейер. — Выбирай, короткую версию или длинную.

Черт возьми. Она не собиралась забывать его, и это значило, что он должен был ее шлепнуть.

Глава 6

— Спроси Джима.

— Кого?

— Своего дружка, — сказала Саманта Кокс голосом, который Билл Эллис, продюсер передачи «Ньюс фокус» на 14-м канале, называл «утешением умственно отсталых», но только если Саманты не было поблизости.

Внезапно Энн Джонс почувствовала себя страшно усталой в самом начале рабочего дня и совсем старой в свои тридцать пять лет.

— Джо Каллен не мой… — она хотела сказать, что он не «ее дружок». Дружки у нее были в школе, в колледже, в те дни, когда она снимала квартиру с двумя подружками, у них был кот, игрушечные звери и один велосипед на всех. Они жили в квартире с одной спальной комнатой на Семьдесят второй улице. Когда на дверной ручке был привязан платок, это означало: ушла в кино. Теперь, когда ей было тридцать пять, а чувствовала она себя на девяносто пять, когда она жила в квартире с летним садом на Риверсайд-Драйв, у нее был не дружок, а любовник… поклонник… Но она не стала уточнять вслух, кем был для нее Джо.

— Он не может быть источником информации. Мы уже давно договорились, что я не должна иметь никакого отношения к его работе в полиции. Иначе мы не смогли бы поддерживать с ним нормальных отношений…

— Тогда я спрошу его сама, — сказала Саманта и открыла журнал с номерами факсов, как будто могла найти там номер Каллена. — Этими двумя копами занималось когда-нибудь министерство внутренних дел? Вот что нужно у него спросить. Это же очень простой вопрос. Ему за это ничего не будет.

— О, я не знаю…

Эллис вмешался в разговор:

— Сэм, я думаю, мы должны уважать соглашение, что Энн заключила с источником ее информации и с теми лицами, которые не являются для нее носителями информации в силу тех или иных причин.

Длинная шея Саманты стала еще длиннее. Ее слова хлестали как кнут и жгли как огонь.

— Конечно, Билл. Я от тебя другого и не ожидала. Я не удивлена. Кто-нибудь удивлен? Конечно, нет, — она захлопнула журнал с номерами факсов и встала с дивана, на котором всегда сидела, председательствуя на утренних собраниях сотрудников 14-го канала. В этом узком платье она была похожа на кобру. — С тех пор как Энн стала членом нашей счастливой семьи, ты, Билл, всегда соглашаешься с ней, — Саманта открыла дверь и, не оборачиваясь, поманила согнутым пальцем свою помощницу, молодую женщину, чье имя никто не удосужился узнать, так как она должна была, по идее, исчезнуть через несколько недель, страдая от уязвленного самолюбия и болей в пояснице, а на смену ей придет другая молодая женщина, чье имя тоже никого не будет интересовать.

Энн хотела последовать за Самантой, но Эллис сделал ей знак рукой, приглашая остаться.

— Я удивляюсь, что мы больше не бастуем с тех пор, как ты начала здесь работать. Когда-то — помните, Крис и Терри? — мы бастовали два-три раза в неделю.

Спортивный комментатор Терри Табс и репортер Кристин Ракер, второстепенные люди на канале, вяло улыбнулись. У их ностальгии был горьковатый привкус. Метеоролог Вебб Кратфилд, криминальный репортер Нола Московитц, кино- и театральный критик Чарли Пек, и Роз Имберман, которая специализировалась по светским новостям — все они были новичками и только слышали о легендарных бурях, которые поднимала тут Саманта.

Энн тосковала по джинсам, футболке, кроссовкам. Она хотела бы положить ноги на письменный стол, а блокнот на колени, ковырять в носу, если у нее возникнет такое желание, и поправлять трусики, целый день работать над статьей, а лучше — целую неделю, а потом отправиться в кино или театр. Ей очень не хватало старого, доброго журнала «Город».

Энн начинала работать в ежедневной университетской газете в Мичигане, а потом перешла в «Дейли ньюс» и, проработав там восемнадцать месяцев, получила приглашение на работу из журнала «Город», где, как ей казалось, она останется до самой смерти — так там было уютно. Но внезапно ее босс, очень богатый человек, оказался замешанным в каком-то грязном скандале, и она сама чуть не влипла в это дело. Все было чрезвычайно сложно — секс, убийство, черт знает что. Другой миллионер купил журнал «Город» и изменил его название. Теперь он стал называться «Метро». Энн было предложено остаться в новом издании, но она не могла работать в журнале, который называется «Метро», ведь речь шла о городах Солнечного пояса, которые вовсе не являлись метрополисами (городами-матерями — в переводе с греческого).

Энн тосковала по равенству, царившему в редакции журнала «Город». Там были свои звезды — она была одной из них, — но они все загорались по очереди, когда кто-то выдавал нечто из ряда вон выходящее. Не все там шло гладко, но атмосфера была подходящая. Раньше или позже вам предоставлялась возможность написать передовую статью для журнала. А здесь властвовала Саманта. Она была королева, остальные были ее вассалами. Она была акулой, другие сотрудники — рыбками-прилипалами. Она руководила — все только подчинялись ей. Кем бы ни была Саманта, она возвышалась над ними, как Гулливер над лилипутами. Даже когда она уезжала куда-нибудь в командировку, была в отпуске или проводила где-нибудь свой уик-энд, она загружала всех работой по самую завязку.

Но к черту старое время. Если не обращать внимания на Саманту, то все остальное здесь было лучше, чем на старой работе, и платили здесь гораздо больше. Из-за денег она делала то, к чему раньше относилась с презрением. Энн сидела в студии, обставленной сверхсовременной мебелью, перед ней лежали листы бумаги с текстом, но она не читала его, а смотрела на «подсказку», с которой и считывала нужную информацию, притворяясь, что не делает этого. Ей приходилось рассказывать телезрителям, которые включили телевизор только ради того, чтобы услышать прогноз погоды, о событиях, в которых они могли бы и сами разобраться, глядя на кадры новостей. Но на телевидении существовало неписаное правило — каждая картинка нуждается в комментарии.

Рядом постоянно вертелись Кэнти и Тимми, Мопси и Сюзи — йяппи и телесучки — как характеризовала телерепортерш Энн Джонс, когда работала в журнале «Город». Они были вполне взаимозаменяемы, исполнительны, нелюбопытны. А теперь и она стала одной из них — блестящей и сияющей. Энн Джонс заказывала себе платья «Боже, платья» в бутиках на Истсайде, где имелись ее размеры, что избавляло от необходимости ходить за покупками. Она тратила на туфли столько, сколько раньше не потратила бы даже на пальто. Теперь Энн Джонс делала прическу раз в неделю (а раньше — только время от времени), и обслуживал ее парикмахер, который переезжал от одного богатого клиента к другому в лимузине, а за рулем машины сидел белокурый шофер в кожаной ливрее. В ресторанах, где сотруднице журнала «Город» прежде сразу же указали бы на дверь, ее теперь почтительно сопровождал метрдотель, знавший Энн Джонс в лицо. Раньше, раздеваясь перед сном, она иногда не могла вспомнить, откуда у нее на руке этот дешевый браслет, а теперь порой не могла припомнить, когда успела купить новые часы «Ролекс».

Спать она теперь ложилась так же поздно, как богатые бездельники, завсегдатаи какого-нибудь ночного клуба, а не как тридцатипятилетняя дама, живущая в квартире с летним садом на Риверсайд-драйв. В первый же рабочий день, после переговоров о заключении контракта, которые длились около недели, всяких деловых обедов и собеседований, она провела телеинтервью с Кэтрин Хепберн, которая вспоминала, как обрадована была, когда получила первую роль в пьесе, но и напугана тоже, понимая, что после многих лет, в течение которых она занималась в театральной студии, рано ложилась спать и рано вставала, она должна будет теперь работать поздно вечером. Энн оказалась практически в таком же положении — работая вечерами, она страшно уставала, и у нее больше не было времени встречаться с друзьями, встречаться с… (в языке, насчитывающем почти полмиллиона слов, не было подходящего слова для определения этого понятия)… с ее любовником, поклонником…

— Энн?

Эллис хотел только одного — как можно больше материалов о Квинтине Давидофф. Квинтина Давидофф была по-прежнему мертва, но интерес к ней не проходил. Неизвестно, продолжалось ли существование Квинтины в загробном мире, но на телевидении постоянно показывались видеосюжеты из ее жизни.

— Ничего существенного и достойного эфира. Марк Гюнтер, декан музыкальной школы Мидл-брукс, пытается связаться с Йо Йо Ма. Он сейчас путешествует по Дальнему Востоку. Квинтина училась у него. Гюнтер уверен, что он расскажет что-то необычное о Квинтине, хотя она вряд ли может сравниться с Касал.

Эллис вовсю работал челюстями. Раньше он выкуривал три пачки сигарет «Честерфильд» в день, теперь переключился на жевательную резинку «Никоретин». Он считал, что не для того прошел такой долгий путь от сторожа на радиостанции в Фидбэг, штат Айова, до заведующего передачей теленовостей с правом владения акциями телекомпании, чтобы выслушивать какого-то голубого декана, который ради того, чтобы попозировать перед телекамерой, будет рассказывать всякие басни о своей бывшей ученице. Жизнь сильно потрепала Эллиса, у него были седые волосы, он был опустошен духовно и немощен физически, у него дрожали руки, и он имел привычку ощупывать свою спину на предмет обнаружения кинжала у себя между лопаток. И весь жизненный опыт учил его, что люди готовы погубить себя, только бы у них была возможность появиться перед телекамерой. Было совершенно ясно, что все хотят попасть на телевидение, и все знали, что идет борьба не на жизнь, а на смерть за право чаще появляться на экране. Всякий старался придумать какой-нибудь трюк, при помощи которого мог расположить к себе теленачальство.

Это то, что касалось обычных передач. Когда же речь шла о чем-то из ряда вон выходящем, как, например, в случае с Квинтиной Давидофф — это была настоящая трагедия, — тут люди просто выстраивались в очередь перед телестудией. Йо Йо Ма был готов заплатить деньги, только бы оказаться первым в очереди. Касал заплатила бы. Бах тоже заплатил бы, черт его подери. Так что лучше не пытайтесь обмануть Билли Эллиса, вы, мистер голубой декан музыкальной школы.

Четырнадцатилетняя первокурсница музыкальной школы, Квинтина Давидофф была также первой виолончелисткой во взрослом оркестре, правой крайней нападения в женской хоккейной команде (хоккей на траве), хорошей шахматисткой. Она посещала кружки по изучению французского языка, математики, биологии, репетировала роль Эстер в пьесе «Встречай меня в Сент-Луисе». Она была дочкой известной экономистки и художника, иллюстрирующего детские книги.

Субботним вечером Дня Благодарения она шла от автобусной остановки на Риверсайд-Драйв к своему дому на Вестенд-авеню, когда на ее голову упала бутылка, брошенная с крыши или из окна верхнего этажа одного из двух находящихся поблизости пятнадцатиэтажных зданий. Она сразу же скончалась.

Тот день, как и несколько предшествовавших ему, был теплым не по сезону, и на Квинтине были надеты джинсы, светшорт[5] с эмблемой мидлбрукской музыкальной школы, джинсовая куртка, на спине вышит портрет Роланда Гифта. По словам свидетелей, она шла не спеша, явно наслаждаясь закатом солнца. Квинтина была в гостях у подруги, кларнетистки, с которой они исполняли произведения Моцарта. У нее с собой была виолончель. Квинтина остановилась, чтобы перекинуть чехол с инструментом с одного бедра на другое, когда на нее упала бутылка. После того что случилось, все только и говорили: ах, если бы она не остановилась… Ее ударила по голове литровая бутылка сорокаградусной «Столичной», купленная, согласно этикетке с ценой, в известном винном магазине на Бродвее, где напитки продаются по сниженным ценам. Пробка была открыта, в результате чего волосы и одежда Квинтины оказались залиты водкой, а это означало, что бутылка была наполовину полной (или наполовину пустой, разные свидетели говорили по-разному), когда она, ударив девушку по голове, упала и разбилась.

— На бутылке должны быть отпечатки пальцев! — кричали детективы-любители по всей округе — от Баттери до Бронкса, и, разумеется, на ней было множество отпечатков пальцев. Ведь ее касались руки людей, начиная от ликеро-водочного завода и до магазина, где она была продана. И все это были лишь случайные прикосновения. Надо взять отпечатки у жильцов двух этих зданий, говорили детективы-любители. Но это было бы неконституционно, непрактично и небезопасно. Стоило только взглянуть на списки жильцов, чтобы убедиться в этом: президент американского Союза по охране гражданских свобод; романист, автор бестселлеров; феминистка, борец против порнографии; известный актер; психолог, автор книги о жестоком обращении родителей с детьми; лауреат Нобелевской премии, член городского совета, конгрессмен, сенатор (тот самый Стивен Джей Пул, который призывал к тому, чтобы рубили головы убийцам полицейских) — все это были люди, которые не позволили бы с собой плохо обращаться. Среди остальных обитателей дома были — бывший танцовщик, исполнитель народных песен, биограф кинозвезд, драматург, врачи, дантисты, адвокаты, банкиры, психиатры, профессора, один композитор, ведущий радиопередач, бывший поставщик кокаина, отсидевший свой срок в тюрьме и ставший владельцем ресторана. Одним словом, все это были типичные жильцы типичных домов в верхнем Вестсайде (по крайней мере, тех домов, что находились в северной части района). Этих жильцов один журналист, живущий в Гринич Вилидж, назвал «роскошными лайнерами, невозмутимо плывущими по морю преступности, деградации и коррупции». Несмотря на скверную погоду, пассажиры были на верхней палубе и горели желанием давать интервью представителям средств массовой информации.