Пиар по-старорусски

Подобрал Пашка брошенную Аскольдову шапку (боярин был очень неаккуратен), спрятал за пазуху. Дворовому холопу, что стоял у ворот на страже, небрежно бросил – мол, если боярин спросит, я на торжище, там ладья недавно пришла басурманская. Гляну, нет ли каких снадобий по моей лекарской части из стран полуденных. И ушёл.

Новоградский торжище – всем торжищам торжище. Кого там только нет! Вон голландские немцы торгуют солёной селёдкой и бархатом. Немцы ганзейские – оружием и всякими механическими премудростями, поляки – дорогим платьем. Булгары волжские – сёдлами, конской упряжью да кожаными сапогами. Помалу здесь не торгуют. Соль – мешками, мёд, вино – бочками. Здесь есть всё. Иной мещанин зайдёт сюда просто – поглазеть, да приглянется какая-то вещь, даже названия которой не знает. И всё – без покупки не уйдёт. Была на торжище и такая лавка, где торговали разной мелочью. Тут и старые шкатулки, и ношеные сапоги. Рядом – отрезы дорогой ткани или самоцветы сарацинские. Народу здесь всегда много, за всем и не уследишь. Держал лавку какой-то небогатый купчишка без роду без племени, никому не известный. Если б могли покупатели узнать самое недавнее прошлое этого купца, они сильно удивились бы, увидев его нищим на паперти заштатной церквушки в литовском захолустье. Вытащил его оттуда Докука, пригрел и велел торговать в Новограде под своим именем. Казалось бы – зачем ему это? А затем, что через купчишку этого наловчился Докука лихо уходить от ушлых новоградских мытарей, готовых, по его мнению, за пошлины и налоги последнюю копейку вытрясти. Нет, в казну новоградскую Докука давал много. Да только мытари хотели ещё больше. Хотя ладно – не об этом сейчас речь.

Вот через этого купчишку и велено было Пашке передать какую-нибудь Аскольдову вещь. Эх, знал бы он, по какой острой кромке сейчас пройдёт, ни за что бы не пошёл в лавку!.. Как и велено было, под видом привередливого покупателя отозвал хозяина в дальний конец лавки, там и передал ему шапку. Кто же знал, кто ведал, что тут же, рядом, ковырялся в товаре Аскольдов портной – искал дорогие и красивые ткани. Глянул он – интересно, лекарь боярский что-то купцу суёт, вроде шапку. Да ладно, это его дело. Мало ли, кто чем торгует. Может, ему боярской платы не хватает!.. Это бы ничего, да случилось так, что через недельку глазастый портной, снова посетив приглянувшуюся ему лавку, углядел, что имеет нищий купчишка обстоятельную и дружескую беседу с самим Михайло Докукой. И Докука вроде как даёт купчишке какие-то указания или советы. Тут репу почешешь!

А Пашка между тем, уверенный, что никто его не заметил, зашёл в лавку, где торговали сарацинским товаром, купил нездешней травки кус-кус, коя, как известно, от зубной боли – первое дело, и вернулся в боярский терем.

А шапка Аскольдова в тот же вечер оказалась у Докуки и утром была отправлена Простомиру. Повёз её, как и велел волшебник, Вася Зуб, а сопровождали его, как и положено, верные Федя Пасть Порву и Киря Упал Отжался… Дорога на этот раз была без приключений, только Киря порой, усмехаясь, что-то с хамской улыбочкой на лице кричал в лес на нечеловечьем языке, а в лесу оскорблённо посвистывали и поухивали неизвестные голоса. Но никто не выходил и никаких гадостей не делал. Слава о Кире – победителе Зелёного Дядьки разнеслась по самым захолустным чащобам, и связываться с ним лесные жители не торопились.

Простомир шапке обрадовался, довольно заурчал и уволок её сразу к себе в избушку, велев гостям ждать на улице. Он так торопился, что даже не огрел привычно Кирю дубиной… Отсутствовал он недолго, а вернувшись, велел Кире и Феде ночевать во дворе, а Васю пригласил в дом.

– Слушай меня, сынок. Всё будет, как я сказал. Я уж постараюсь. Но и вы постарайтесь. Как узнаете, что я всё сделал, как уговорились, сразу народ подымайте. Ну, не мне тебя учить, ты ведь в этом деле дока. Смотри, не подкачай. Если Аскольдушка оправдаться успеет, не сносить вам головы, ой не сносить. Сразу всё откроется, а на расправу люд новоградский ох как скор! До меня им, конечно, не дотянуться, а вы будьте в опаске. Если что – тикайте сразу. Ну, шучу, шучу. Никуда тикать не надо будет. Спроворим мы с тобой всё ладно. Значит, через семь дней перед обедом?

– Да, мы с Докукой так рассчитали. Через семь дней на обедне сам владыка Пафнутий молебен будет служить по поводу давнишней победы над ливонцами. Там все именитые бояре соберутся и многие из простых.

– Вот и славненько. Делайте своё дело, а я сделаю своё.

На том и порешили. Переночевали у Простомира, а утречком тронулись в обратный путь. Семь дней до назначенного времени пролетели незаметно. В условленный день на обедню по случаю давней победы над ливонцами Софийский собор был набит битком. На почётных местах стояли самые именитые бояре, были там и Михайло Докука, и Филипп Соловей, и боярин Аскольд. Заклятые враги, едва кивнув при встрече, в дальнейшем как будто не замечали друг друга. Владыка Пафнутий начал службу. Всё шло своим чередом, ничто не нарушало старинный, прадедами заведённый порядок. Служка размахивал кадилом, трещали свечи, голосили певчие, паства привычно ковырялась в носу, дожидаясь окончания службы… Внезапно в церковь, словно пьяный в трактир, вломился здоровенный мужичина с вымазанным сажей лицом и завыл:

– Ратуйте, православные! Боярин Аскольд… Что вытворяет… только что в кузнечной слободе!

Все с удивлением обернулись на крикуна, а тот продолжал скулить:

– Налетел, как вихрь, говорит, мол, меня кричите на посадника, я вас в обиду не дам! А у самого конь как сатана – чёрный, глаза горят. Да и сам боярин не лучше. Да ладно бы глаза только горят, стал он ещё по дворам скакать, заборы сшибать. Углежога Алёшку в колодец кинул, тот еле выбрался. Спасите, православные, не дайте пропасть от дури боярской!

– Что ты мелешь, – взревел Аскольд, – тут я стою, давно уже, не было меня в кузнечной слободе!

Детина изумлённо вылупил на боярина глаза, закричал:

– Да как же так, православные! И тут – Аскольд, и там – Аскольд!

И тут побелел, как свежая холстина, и стал часто креститься, приговаривая «чур меня, чур». И выбежал из церкви.

– То есть как это – и там он, и здесь? – послышались громкие голоса из толпы, где стояли простые новоградцы, – надо бы разобраться, что за дела творятся в Новограде!

А образованный дьячок Авенир сказал:

– Фантом. Без колдовства не обошлось, это точно.

По церкви прошёл ропот, владыку уже никто не слушал. Аскольд, почуяв, что пахнет жареным, стал пробиваться к выходу, расталкивая толпу локтями. Его близкие и дворня помогали протиснуться между людьми. Наконец выбрались на улицу. Аскольд прыг в повозку и – домой. Авось, побуянит люд новоградский да успокоится. А там – браги полные бочки выкатить, да выпить с людишками по-немецки – на брудершафт. То есть на братство. А потом уж разберёмся, кто там по слободам под его видом народ баламутит…

Но нет, не для того Докука с таким трудом подсунул ему Пашку-лекаря, не для того с великой опаской привлёк к делу Простомира, чтобы вот так всё – пшиком, словно сырой порох – и закончилось. И вот пошли по улицам, церквам да торговым рядам Докукины молодцы, крича: «Колдовство! Аскольд с нечистым знается!». Забурлил утихнувший было люд, закричал: «Пошли к боярину, спросим, что за дела!» И подоспела ушкуйная братия, почуяв разбой безнаказанный, подошли молодцы подзаборные с засапожными ножами, кои в иное тёмное время на улицах воровством промышляли. Собралась толпа немалая у терема боярского…

А что у Аскольда? А у Аскольда дело было так. Вспомнил-таки портной боярский, как видел в той лавке лекаря боярского – иноземца Пашку и как в ту же лавку хаживал и с тем же купчинкой беседовал Докука. Рассказал всё боярину. Побледнел Аскольд, всё сразу понял, и куда шапка его подевалась – тоже понял: скорый ум был у него, ой какой скорый. Пожалел горько, что недооценил коварство Докуки. Ай-яй-яй! Надо же так опростоволоситься! Но… не всё ещё потеряно. Велел привести лекаря. Эх, не понял Пашка вовремя, когда настанет час бежать из боярского терема, не понял. И вот – стоит перед грозным хозяином своим:

– Знаю всё, – сказал Аскольд, – сейчас под окнами много чёрных людишек, меня резать пришли. А я этого не хочу, ой как не хочу! Посему сейчас – откроем ставни, и ты всё расскажешь – как шапку у меня покрал, как передал её Докуке, и вообще – кто ты такой есть и для чего вообще сюда приставлен. А не сделаешь – умрёшь вперёд меня.

Побледнел и Пашка. Не ждал, что так быстро и внезапно раскрыт будет. Вместе с тем – быстро смекнул бывший московский дьячок, ушлый и рисковый человечек – коль расскажет он, как дело было, его вместе с Докукой и порешат. Не скажет – порешит его Аскольд, ему терять и взаправду нечего. Отсюда что? А отсюда то, что надо и не так, и не этак. Надо держать сторону Докуки и вместе с тем постараться, чтобы его не зарезали люди Аскольда, пока новоградцы будут ломать ворота-двери. Рисково? Да, рисково, но если выйдет по его, Докука ему за смелость да за верность благодарен будет. А когда такой знатный да богатый тебе благодарен – это очень хорошо. Хорошо и денежно. Всё это быстро смекнул Пашка-лекарь, но виду не подал, лишь сделал испуганные глаза да кивнул головой согласно. Открыл Аскольд ставни, подошёл Пашка к окну. Но не стал он обличать Докуку и оправдывать Аскольда. А вместо этого закричал в толпу:

– Спаси, люд новоградский! Колдун меня порешить хочет!..

Больше ничего крикнуть Пашка не успел, ибо оттащил его Аскольд от окна. Но и этого хватило за глаза. Всколыхнулась толпа, хорошо всем был знаком Пашка-лекарь, ох как хорошо! Многих он вылечил от разных болячек: кому руку сломанную срастил, кому жар лихорадочный сбил, кого на удачу на охоте заговорил. Не зря, не зря Пашка пользовал простых людей, много друзей приобрёл, вот и пригодились. А друзья – они, как ни крути, дороже денег. Особенно сейчас.

Ринулась толпа – ломать ворота боярские. А Пашка тем временем с трудом отбивался от боярина ножиком, который из опаски постоянно носил с собой. Вот и пригодился. Очень, очень хотелось Аскольду прибить змеюку, которую пригрел на груди, но не вышло. Выдержал ловкий москаль Пашка-лекарь натиск и боярина, и той дворни, коя не разбежалась и осталась верна господину до последнего, жив остался. Дважды ошибся боярин в человеке, а Судьба такого не прощает. Ладно бы ещё – простым ремесленником был или рядовым купчиной. А то ведь – именитым боярином, да ещё в посадники метил! Проиграл Аскольд всё – и место посадничье, и богатство немереное, да и саму жизнь… К утру только вороны каркали над разорённым боярским теремом, да команда стрельцов увозила тела погибших на погост… Разграбили и все лавки Аскольда, ничего не осталось. Богато поживились в ту ночь ушкуйники и иные разбойнички, да и простой люд новоградский тоже внакладе не остался.

Одним соперником у Докуки стало меньше. Именно так предвыборная борьба порой и ведётся. И никак иначе… А вы не знали?

В тереме Михайлы Докуки пировали и ликовали. Вернее, ликовали только те, кто знал, что случилось, а именно: сам боярин, Василий Николаевич Зубов, в миру Вася Зуб и Киря Упал Отжался. Верный Федя Пасть Порву знал то же, что и его более умные товарищи, но в силу лёгкой природной тупости собрать всё в кучу и сделать вывод не мог. Поэтому полностью осознать, что произошло, он не мог и радовался уже тому, что радуется Михайло Докука и что он, Федя, к этой радости причастен.

Докука поднимал тосты за хитроумного Васю Зуба, который, узнав от Кири, что Простомир умеет делать двойников, или, как верно сказал дьячок Авенир, фантомов, и придумал весь этот изощрённый план. Вася – за умелого волшебника Простомира, который своим колдовским мастерством сделал возможным осуществление сложной и хитрой задумки. Киря – за мудрого Михайло Докуку, дальновидность которого позволила ввести в круг ближних людей боярина Аскольда никому не известного лекаря Пашку, который и украл у Аскольда шапку, необходимую для создания колдовского двойника. Федя никаких тостов не говорил, он просто пил один больше, чем трое его собутыльников, вместе взятые, и тихо радовался, что у него такой добрый хозяин и такие хорошие и верные друзья.

А что же с Пашкой-лекарем? А ему в суматохе кровавой ночи специально для него присланный человек Докуки нашептал один на один, чтобы шёл он в ушкуйную слободу да притих там на время. Ушкуйники – люди буйные, но серьёзные. И лекарей, так им в походах нужных, ценят. Если уж сумел Пашка уберечь от них свои знаменитые иголки по прибытии в Новоград, то теперь его с такой лекарской славой не тронут, не обидят. Будет там для него всегда миска каши да кружка браги. А насчёт жалованья у Докуки пусть не беспокоится. Уговор остаётся прежним.

За ужином у Филиппа Хитрый Песец потребовал водки. По распоряжению хозяина ему выдали чекушку. Когда же он, выпив, захотел ещё, категорически отказали. Мол, завтра дело делать, а с пьяного или похмельного – какой работник? Самоед не возражал, покорно отправился спать. Слуги указали, где ему спать, и ушли. А Хитрому Песцу не спалось. Выпитая чекушка водки требовала продолжения банкета. Хитрый Песец включил все свои колдовские силы, дабы выведать – где в тереме хранится огненная вода? Он повёл своим носом – вроде где-то недалеко, да только, сидя в комнате, и не сообразишь. Надо бы выбраться и посмотреть, но как? В тереме Филиппа по ночному времени стояла стража – два дворовых мужика с бердышами. Справиться с ними, конечно, можно, да ведь завтра у боярина вопросы разные возникнут. Надо бы как-то поосторожнее, незаметно.

Хитрый Песец был мастер по превращению в разных животных, птиц, гадов и козявок. Для того, чтобы превратиться, ему надо было съесть того, в кого надо превратиться. Давно, ещё в детстве, он научился превращаться в оленей, моржей и гагар, попробовав их мясо. Потом, пока был в учении у шамана, пришлось отведать лягушек и змей. Самой неприятной была учёба по превращению в насекомых. Сначала он научился превращаться в тех, кто жил на шкурах его чума и на меховых одеждах, потом стал ловить в тундре многочисленных мошек. Не просто это было, зато сейчас, пожалуй, ни один шаман в тундре не мог превращаться в такое количество живых существ, как Хитрый Песец!

Как незаметно пробраться к заветной каморке с огненной водой, шаман сообразил быстро. В его жилище в изобилии водились небольшие рыжие усатые насекомые, которых русские назвали почему-то по-татарски – кара-хан, то есть чёрный правитель. Песец быстро поймал шустрое насекомое и тут же разжевал его и проглотил. Пока его астральное тело усваивало магическую сущность нового существа, в которое Песец теперь мог превращаться, он сидел спокойно, когда же процесс завершился, чпок – и нет больше Хитрого И Осторожного Песца, Который Подкрадывается К Своей Жертве Незаметно. Вместо него на полу сидело насекомое. Но то ли усвоение сущности прошло неудачно, то ли ещё по какой-то магической причине, но обычного прусака из него не получилось, на полу сидел зелёный тропический таракан величиной с палец. Пошевелив усиками, он выполз из кельи. В коридоре этой ночью службу несли два стражника – Ефим и Наум. Хитрый Песец на скорую руку навёл на них дрёму, а то, не ровен час, растопчут великого шамана до самой что ни на есть смерти!

Стражники задремали, а Хитрый Песец в виде зелёного таракана пополз, куда вёл его волшебный нюх. Нюх привёл его к запертой на огромный замок двери. Известно: любое веселящее пойло от вороватой дворни надо запирать на крепкие засовы и большие замки – дабы внушали уважение и не возбуждали в страждущих даже мысли их взломать. Но что такое любой запор для кудесника, пусть даже и нездешнего? Песец принял свой обычный облик и внутренним взглядом изучил конструкцию замка. После чего дунул на него, и замок, чудо технической мысли лучших мастеров-механиков Ганзейского союза, открылся безо всякого сопротивления и совершенно бесшумно. Вот дверь открыта, и самоед добрался, наконец, до вожделенного хранилища огненной воды. В каморке стояла бочка водки и пару бочек вина – только для домашнего употребления, а остальные запасы пития Филипп хранил в другом месте.

Не откладывая дела (тем более – такого приятного) в долгий ящик, Хитрый Песец в рекордно короткий срок упился до беспамятства, и тут же заснул, обнимая бочку и тоненько похрапывая. Как только он заснул, чары, коими он отправил в сон Ефима и Наума, исчезли и оба стража проснулись.

– Ох, Ефим, – сказал Наум, – что-то мы с тобой заснули, как бы чего не случилось. Давай-ка пройдёмся по дому, глянем – всё ли в порядке.

Ефим промолчал. Он вообще, пока трезвый, говорил мало. Стражники стали проверять все кладовые и конечно же сразу же наткнулись на раскрытые настежь двери водочной каморки. Посреди неё в обнимку с бочкой храпел давешний гость боярина. Некоторое время они молча смотрели на него, потом Наум сказал:

– Всё. Боярин нас запорет.

– Запорет, – подтвердил Ефим. Увиденная картина ввергла его в шок и вызвала необычайное для него красноречие. – Что делать будем?

– Замок сломан, скрыть не удастся. Если б басурман просто напился, мы бы его так же просто обратно и оттащили бы, а так…

– Что – так?

– Если сделать ничего нельзя, и кнута не миновать, то надо пользоваться тем, что имеем. А то боярин ведь скуп, от него вина не дождёшься.

– Не дождёшься.

– Тогда стой здесь, а я слетаю на кухню, принесу стопки да капустки квашеной на закуску.

– Давай.

Наум быстро сбегал на кухню за капустой и стопками, и пиршество началось.

– Ну что, Ефим, – сказал Наум, – вздрогнули?

– Вздрогнули, – сказал Ефим.

Они выпили. На душе стало немножко спокойнее. Но только совсем чуть-чуть.

– Ну что, Ефим, – сказал Наум, – между первой и второй перерывчик небольшой?

– Небольшой, – сказал Ефим.

Выпили по второй. На этот раз похорошело значительно больше. Вроде бы и кнута завтра получишь… Да и хрен с ним!!!

– Ну что, Ефим, – сказал Наум, – Бог троицу любит. По третьей?

– По третьей, – сказал Ефим.

Выпили и по третьей. Стало совсем весело. Эх, гуляй, русская душа!

– Ну что, Ефим, – сказал Наум, – изба о четырёх углах, да и та… эта… спотыкается? По четвёртой, что ли?

– По четвёртой, – сказал Ефим.

После четвёртой стопки Наум попытался вспомнить, под какую бы прибаутку выпить по пятой, но ничего на ум не шло, поэтому они выпили молча. В самом деле, о чём говорить, и так всё ясно… Тут Ефим вспомнил вдруг о товарищах, которые сейчас спят и не могут по этой причине составить компанию.

– Я сейчас, – крикнул он и сорвался с места. Скоро он вернулся, ведя с собой троих друзей. Чуть позже подошли и другие. Хоть и пьяный, Наум смутно догадывался, что не кончится добром эта пьянка, ой не кончится! Ладно бы – старый самоед открыл каморку да один напился. А вот привести сюда всю дворню и напоить – это уже совсем другое дело! Но уже было поздно. Шумная компания, обрадованная неожиданно свалившейся на неё дармовой выпивкой, тут же начала опорожнять бочки. Разбуженный шумом, поднял голову Хитрый Песец. Его приветствовали криком «Ура!», сказали, что для всех присутствующих он теперь лучший друг, а потом налили ему ковшик водки, он выпил и снова захрапел.

– Да што мне Филипп? – орал пьяный Наум, – да я его если што – башкой об стенку!

– Во-во, я тоже, – поддакнул холоп, которого недавно выдрали батогами на конюшне за кражу двух алтын.

В самый разгар пира, когда дым стоял коромыслом, от дверей раздался знакомый голос:

– Кого это ты там башкой об стенку собрался, Наумша?

Все застыли и почему-то почувствовали себя неуютно. Самые трезвые и сообразительные прикинулись спящими: мол, знать ничего не знаю, ведать ничего не ведаю; напился пьян – каюсь, было, но слов никаких не говорил и не слышал, как другие говорят. Те же, кто совсем уж осоловел, изумлённо уставились на стоящего в дверях Филиппа, словно не понимая – чего этому человеку туточки надобно? Филипп сразу понял, что разговаривать с собравшейся толпой бесполезно, и громко сказал:

– Всех – в холодную, в поруб. А говорить завтра будем. Елпидифор, работай.

Елпидифор по прозвищу Красная Шапка – Филиппов заплечных дел мастер – мужик высокий, и хотя и худой, но жилистый и сильный. Лица самого ужасного, такие лица в кошмарных снах снятся. Ему даже почти не пришлось никого подгонять. Все покорно склонили головы и пошли в поруб. Знали: завтра будет правёж – расплата за нонешний пир, и Елпидифора сейчас лучше не злить. Когда все вышли, у бочки остался лежать лишь спящий Хитрый Песец, зачинщик всего этого непотребства.

– Боярин, а с этим что делать? – спросил Елпидифор.

– Окуни его башкой в жбан с водой, – ответил Филипп, – да кинь в каморку, что возле нужного чулана. Пусть проспится, а завтра разберёмся…

Наутро Филипп велел вытаскивать из поруба пьянчуг по одному – на правёж. Дознание решил не вести, и так всё ясно: Хитрый Песец с помощью своей колдовской силы открыл каморку с водкой, напился сам и напоил дворню. Дворне – кнута, да изрядно, а что делать с самоедом – сейчас решим… Первым на свет белый вытянули Наума.

– Слышал я, слышал речи твои, – сказал Филипп, – что ж, по речам и награда. Елпидифор, приступай!

Елпидифор, всегда исполнительный без лишних слов, на этот раз не торопился выполнять распоряжение:

– Барин, дозволь, со мной мальчонка пусть будет, в учении он у меня.

Филипп удивился:

– Что за мальчонка?

– Да прибился тут один. Сиротка. Батька, говорит, умер, податься некуда. Ну не гнать же его. Я ведь и сам сирота, знаю, каково сызмальства по чужим людям ходить. Я его и приютил, пусть учится. Ремесло-то моё – он всегда в почёте будет, без работы не останется. Хочу вот сейчас, пусть руку набивает, кнутом работая. Дозволь, барин.

– Пусть учится, – разрешил Филипп, – как звать-то мальчонку?

– Вот спасибо, боярин. А имени своего он не помнит, сам малой такой, от горшка два вершка. Я его так и прозвал – Малюта. Сынок, иди сюда.

Огненно-рыжий Малюта подошёл к боярину, степенно, с достоинством поклонился.

– Ты уж не серчай, барин, – сказал Елпидифор, – что он в ножки не падает, с гонором он у меня, ничего не могу поделать. Но исполнительный, старательный малыш, честный.

Филипп махнул рукой – мол, хватит болтать, начинайте правёж… Елпидифор сноровисто разложил Наума на козлах, сдёрнул портки. Вытащил из голенища кнут – толстый, бычьей кожи, у конца – тоненький с кисточкой.

– Вот, сынок, – обратился он к Малюте, – это для тебя как для пахаря соха, а для стрельца – пищаль. Им ты себе на жизнь будешь зарабатывать. Для начала знай, что добрый кнут завсегда надо в молоке вымочить, а как стегать кого начинаешь – смотри, как надо.

Елпидифор почти без замаху ударил Наума. Тот даже не вскрикнул, только обмяк бесчувственно.

– Вот, сынок, видишь, я его вроде и не сильно стеганул, а он уже сомлел. Это потому что бить надо с оттяжкой. Тогда и сам не вспотеешь, и вора с первого стежка в беспамятство отправишь. А можно ещё так, что на вид – сильно бьёшь, а человек после этого встаёт – как будто в баньке веничком попарили, бодренький. Это уметь надо. Ну, возьми, пробуй.

Рыжий Малюта взял кнут и стегнул пришедшего было в себя Наума. Тот опять потерял сознание.

– Добре, сынку, добре, – сказал Елпидифор.

Малюта принялся махать кнутом – как будто всю свою короткую жизнь только этим и занимался. Елпидифор с умилением поглядывал на приёмыша. И откуда столько силы у мальца!

Филиппов палач отсчитал положенное число ударов, снял Наума с козел и оттащил в сторону – приходить в себя. На смену ему из поруба вышел Ефим. Он покорно улёгся на козлы и правёж продолжился. Малюта работал без устали, под его ударами все впадали в беспамятство. Когда все провинившиеся были наказаны, Малюта хмуро вернул кнут Елпидифору.

– Батяня, а когда ты меня в Москву отпустишь?

– Сынок, ну зачем тебе эта Москва? – ласково спросил палач. – Здесь же хорошо. Боярин ласковый, не обижает. Выучишься у меня, а когда я преставлюсь, – всплакнул Елпидифор, – будешь главным заплечных дел мастером. Чем не жизнь?

– Тесно здесь, батя, размаху нету, хотя чую я – Москва скоро сама сюда придёт, – ответил Малюта и, недовольный, отошёл, оставив приёмного отца в печали…

Филипп пожелал видеть Хитрого Песца, с которого и началось всё это безобразие. Выпоротые слуги тот час же привели к нему самоеда. Тот, хотя тяжело страдал с похмелья, держался бодро и не выказывал ни малейшей вины.

– Так, – грозно сказал Филипп, – что с тобой делать теперь? Работу ты ещё не сделал, а плату уже взял. Водка-то тебе ведь назначена была, а ты её дворне споил.