Без работы

— Тогда «Балтику девять» давайте.

Продавщица исчезла за бруствером из бутылок, чем-то загрохотала. Сергей вытянул кошелек, вывалил себе на ладонь и начал отсчитывать мелочь.

— Нельзя побыстрей? Я на поезд опаздываю, — крикнул в окошечко постовой, бросил на блюдечко деньги. Из отверстия показалась бутылка крепленого пива. Постовой ловко принял ее; повернулся, чтобы уйти и наткнулся на двух непонятно откуда возникших субъектов. Один из них был колченогий, низенький, похожий на борова тип в телогрейке. Другой — длинный, как жердь, с противной козлиной рожей, одетый в пальто, в нахлобученной на глаза коверкотовой кепке.

— Давай сюда кошелек, — проговорил тихим пронзительным голосом боров.

— И сумку тоже давай, — проблеяла козлиная рожа.

Постовой распрямил плечи и, уверенный в собственных силах, с презрением произнес:

— Ага. Дам тебе сейчас. Они самому мне нужны.

— Дашь, — разомкнув чугунные губы-заслонки, за которыми разверзлось шипящее жерло печи, сказал боров. К ужасу постового, в голове борова горел костер. За огнеупорными стеклами глаз переливались раскаленные стены.

— Идите вы к черту, — пятясь от кошмарного борова, пролепетал постовой.

— Мы сами черти, — проблеял козлорожий и резко выкинул из-под полы пальто длинный хвост.

Черная сталь с хрустом вошла между ребер постового. Он охнул, присел и откинулся на спину. Красная лужа растеклась рядом с рухнувшим телом. Боров и козлорожий приняли из раскинутых рук убиенного кошелек и багаж, шагнули в низкое облако и тут же исчезли.

Крючков пробудился и сразу почувствовал, что от спанья в кресле у него страшно затекли ноги. Подобное обстоятельство не имело большого значения в том случае, если не нужно полдня ходить с рекламными досками. Ноги были нужны. Их следовало оберегать. Павел обратил внимание, что некоторые вынужденные ночевать на вокзале сограждане предпочитали креслам газеты, которые стелили вдоль стен, и укладывались на них, как на простыни. Он поделился своим наблюдением с бомжем Геннадием. Тот посмотрел на спящих у стен ловкачей и презрительно высказался:

— Это они с непривычки. Зеленые еще совсем. Так спят цветники. А ментам удобней всего достать мыском сапога в рыло.

— А кто такие цветники? — спросил Крючков.

— Опустившиеся бомжи. Лежит такой цветник на асфальте. Все его обходят, а он воняет. Будешь пить с кем попало, сразу превратишься в цветника. Или если заболеешь, потеряешь силу. Или если тебя отмудохают до полусмерти и бросят. Если совсем невмоготу, лучше сними себе на ночь купе в вагоне, который в отстойнике. В плацкарте спать не советую. Там беспредел хуже, чем на трубе. Мертвяков каждое утро выносят.

Крючков снова отметил про себя эту «трубу», о которой наслушался от Арчибальда.

— Сегодня на «Кресте» убили кого-то, — сообщил бомж Геннадий. — Так что лучше тебе тута днем не толкаться. Менты шмонать будут. Если нет регистрации, душу вытрясут.

Без пятнадцати десять Крючков явился в ресторан, что располагался в доме на Каланчевской, и, косясь на поставленные домиком рекламные доски, попросил представить себя распорядителю. Охранник крикнул. На зов из полуподвального помещения вынырнул шустрый молодой человек в красной жилетке. Он повторил уже известную Павлу задачу, на всякий случай добавив, что если Павел будет ходить вне зоны видимости, деньги за такую работу он не получит.

Павел вышел из ресторана, неся на груди и спине рекламные доски. На досках было написано: «Ресторан «Ажурный» — лучшие цены, изысканная еда. Бизнес-ланч — 170 руб. Шашлык — 100 руб. Пиво бочковое 0,5л. — 30 руб.». В углу был изображен толстый повар, смачно мусоливший в пухлых губах кончики пальцев.

Работа не требовала напряжения интеллекта, отчего казалась еще утомительней. Ноги гудели. От ветра Павлу приходилось ловить и прижимать к себе фанерные полы рекламного фартука, как стыдливой красавице приподымаемую порывами ветра юбку. После трех часов этой борьбы, Крючков позволил себе выпить стаканчик растворимого кофе за пятнадцать рублей и съесть тридцатирублевый хот-дог. Тоска поутихла, но не исчезла; принимая разные образы, снова стала подступать к сердцу. Чтобы занять себя какими-нибудь более позитивными размышлениями, чем самокритика, наш герой запрокинул голову и стал пересчитывать этажи сталинской высотки. За этим занятием Павел нашел, что само здание напоминает скалистую гору.

— Никакая она не гора, — сказал невысокий мужчина со стальными глазами и волевым, пересеченным шрамом лицом. — Это советская пирамида.

— На пирамиду совсем не похоже, — не согласился Крючков.

— В пирамиде главное соотношение фундамента и вершины. Все остальное — нефункциональная мишура. Власти всегда хотели скрыть от народа истинное предназначение объектов, — уверенно произнес незнакомец и поглядел на Крючкова таким пронизывающим взглядом, что у Павла закружилась голова.

— Вы так думаете? — спросил каким-то не своим голосом Павел и, чтобы прийти в себя, несколько раз громко кашлянул.

— Я знаю, — сообщил незнакомец. — Их форма и место расположения были выверены колдунами. Да-да — колдунами. Их работа была засекречена в СССР. Эти высотки строились как приемники-передатчики сверхтонкого импульса. Точкой силы выступала кремлевская колокольня Ивана Великого, на которую в определенное время поднимался генеральный секретарь. Находясь в специально воссозданном энергетическом поле, он мог получать информацию от могущественных инопланетных оракулов и корректировать экономический и политический курс всей страны. Но все пошло прахом. Не была возведена основная — восьмая высотка, коммунизм так и не был построен, СССР развалился. Пирамиды, кроме здания университета, теперь не работают. — Незнакомец помолчал и мрачно добавил: — Всему виной тщательно завуалированный внутренний враг. Я должен был раскрыть заговор, вывести на чистую воду вредителей. И меня предали. Ударили в спину. — На этих словах странный рассказчик снова пронзил Крючкова своим гипнотическим взглядом. — Я вижу, вы свой человек. — Он протянул руку. — Лев Троцкий — резидент управления двенадцать-бис ГРУ.

— Павел Крючков, — сказал Павел, пожал крепкую, словно гранитную, руку и хотел было уточнить имя. Собеседник опередил Павла:

— Лев Троцкий. Меня так зовут. У вас есть другие вопросы?

— А если бы эти враги не помешали строительству, вышло бы лучше? — спросил, не скрывая иронии, Павел.

Троцкий ткнул пальцем в плакат на теле Крючкова:

— Разве не видно, что нас продали по дешевке. Растоптали все светлое. Наши ракеты первые вырвались в космос. Наша промышленность легко могла состязаться с Америкой.

А теперь? Посмотрите, во что превратились страна и народ. Посмотрите же на себя. Ответьте, что значит жить на вокзале? Носить на себе и внутри себя это… Наверно, считаете, что речь о временной жертве, но это и есть ваше будущее.

— Я не знаю. Никогда не думал об этом, — чистосердечно признался Крючков.

— Для того чтобы осознать, достаточно честно, без страха, без смятения заглянуть в свою душу. Ее вы еще не продали, верно? Я обязательно разыщу вас.

Более ничего не сказав, незнакомец развернулся и, оставив Павла в глубокой растерянности, зашагал к старинным дубовым дверям метро и скоро исчез за их массивными створами.

— Пирамиды, ракеты… Привиделось, что ли? — подумал Крючков. Он внимательно осмотрел опустошенный стаканчик из-под растворимого кофе. Потом плюнул, бросил стаканчик в контейнер для мусора и, следуя предписанию, продолжил гулять вдоль Садовой.

Конечно, Крючков не хотел зацикливаться на копеечных приработках. Он не желал работать «ходячей рекламой». Не затем он приехал в Москву. Он мечтал стать клерком, иметь рабочее место в благоустроенном офисе. Он мнил себя будущим яппи. И надеялся, что все будет, как он задумал.

На следующий день его ждали в крупной торговой компании. Поэтому, выслушав предложение распорядителя потаскать плакаты и завтра, Павел ответил: «Извините, у меня завтра дела».

Вечером на вокзале бомж Геннадий кряхтел в конопатое ухо Крючкова:

— Паря, будешь держаться меня, без работы не останешься. У меня есть хороший товар. Осталось найти хорошего продавца. Хочешь подзаработать?

— А чего надо продавать? — поинтересовался Крючков.

Старик внимательно оглядел зал ожиданий и, не заметив какой-либо угрозы, расстегнул молнию спортивной сумки. Крючков заглянул в нее. Там лежало около сотни коробок с CD-дисками. На белых листах самодельных обложек было что-то написано. Крючков взял несколько штук и прочел: «Влажные пещерки Ирены и ее стройных сестренок», «Голубой баклажан в общежитии страсти», «Потаскуха, или В гостях у двустволки».

— Это что, порнография? — спросил Крючков.

— Все думают, что там сиськи, жопы, голубой баклажан, который прет всех подряд. На самом деле они пустые. Там нет ничего.

— То есть как ничего нет?

— Да чистые они, — раздражаясь на тугодумие Павла, сказал бомж Геннадий. — За распространение настоящей порнухи отпетрушат мало не покажется. А здесь почти все легально.

— И кто же их покупает?

Старик ухмыльнулся:

— Всякие. И гастарбайтеры, и бизнесмены, и профессура. Главное, подкатить к скучающему в ожидании поезда дятлу и вежливо спросить: не интересуют ли его фильмы с разнообразным интимом? Если интересуют, суешь диск с подходящим названием, берешь двести рублей. Сто рублей возвращаешь, а сотню в карман. Прибыльно. В день до нескольких тысяч загрести можно.

— Так-так-так… — наморщив лоб, стал соображать Крючков. — За такой обман поймают и побьют.

Геннадий состроил на своем заросшем лице кислую мину:

— Местным не продавай, тогда не побьют. Короче, хорош мне мозги канифолить. Хватай сумку и давай сюда паспорт.

— С чего это я должен давать вам свой паспорт? — возмутился Крючков.

— А если исчезнет товар? Кто ты, откуда? — не знаю. Я тебе сумку, а ты мне сухарь.

За диски залог полагается.

— Нет уж, спасибо. Я на такое пойти не могу, — сказал Павел.

— Тьфу ты. Зачем тогда я перед тобой распинаюсь? — произнес недовольно Геннадий. — Думаешь, у бомжей времени вагон? Ошибаешься, паря.

Некоторое время старик и Крючков сидели не разговаривая. Наконец бомж Геннадий смягчился и стал пояснять, что на вокзале крутится множество всякого бизнеса, в котором участвуют разные силы: коммерсанты, мошенники, сутенеры, бандиты, цыгане. Отдельно Геннадий упомянул о ментах. Все эти, назовем их, сословия представляли угрозу, но также несли в себе неоспоримую пользу и выгоду. С его слов выходило, что привокзальная площадь и прилегающие территории — маленькое, обособленное государство, чьи жители существуют по нигде не прописанным правилам, а точнее понятиям. Местность делилась на зоны влияния. Излюбленным местом воров были здания вокзалов. На «Кресте» чаще других промышляли грабители, нападающие из-за угла. На Казанском вокзале производили и продавали липовые регистрации. У входа в здание Ленинградского вокзала паслись кидалы и проститутки. На площадке перед метро, так называемой «Плешке», функционировала бомж-биржа труда.

Постепенно перед ошарашенным Павлом разворачивалась мрачная, полная страшных опасностей, дикая, какая-то средневековая жуть.

— Положим, ты получил у цыган эти диски, — откровенничал бомж, — и случайно их прохрюкал. Цыгане же успокаивают, мол, не тронем, мол, отработаешь. А на деле берут тебя в рабство. Могут продать.

— И вы хотели, чтобы я взял цыганские диски? — в ужасе округлив глаза, спрашивал Павел.

— Я ничего не хотел, — отвечал бомж Геннадий.

— Так вы же мне только что предлагали.

— Мало ли я предлагал. Тебе говорят, а ты думай. На то голова на плечах.

— Но я вам доверился!

— Доверяй, но проверяй, — ухмыльнулся в свою черную бороду хитрый старик. — У нас тут задача — выжить и, если мозгов хватит, руки нагреть.

— А что такое труба? Где это? — немного успокоившись, задал давно вертевшийся на языке вопрос Павел.

— Труба она есть труба. Вернее сказать, трубы, потому что их много. Находятся они в зоне отчуждения, на задворках Ярославского вокзала. Это последнее место, где можно согреться, когда идти уже некуда. Целый город — столица бродяг.

— Мне столько страстей рассказывали про эту трубу, — сказал Павел.

— Каких страстей? — презрительно хмыкнул Геннадий.

— Ну, к примеру, если там побываешь, то нормальным уже не воротишься. Убить могут ни за что. Да вы же сами мне толковали.

— Ничего я тебе такого не толковал, — рассердился старик. — Да, можно прожечь мясо до кости, если пьяный забудешь расстелить картон на трубе. Она горячая, как раскаленная сковорода. Снизу жаришься, сверху мерзнешь. А убить тебя и здесь могут.

— А как же зловещие призраки? — не унимался Крючков. — Говорят, они выходят оттуда вместе с туманом.

Лицо Геннадия перекосилось, он засвистел кривым носом, затрясся мелкой дрожью от тихого хохота.

— Да вон твой призрак сидит, — старик указал Павлу на грязного цветника, который мирно спал, развалившись на кресле. — Нет там никого, кроме бомжей. Кто-то намерено слухи распускает, народ пугает, чтобы лишний раз не совались. Менты в те места не суются, потому что боятся болезней и беспредельщиков. Конечно, жизнь ничего не стоит на трубе.

— А вы знаете что-нибудь про Льва Троцкого? — вспомнив странного собеседника, спросил Павел.

На сей раз бомж Геннадий вытаращил глаза так, словно его неожиданно кинули в прорубь:

— А ты с ним знаком? — прохрипел он, моментально сделавшись очень серьезным.

Павел рассказал старику все, что с ним приключилось. Геннадий внимательно выслушал и произнес:

— А вот его, паря, обходи стороной. Избегай его, мой тебе совет. Очень опасный мужик.

— По-моему, он просто несчастный сумасшедший, как та вчерашняя пьяная дама, которая представляет себя травмированной балериной-княжной, — возразил Павел.

— Троцкий намного хуже. Он сумасшедший и других с ума сводит. У него мания на самоубийство людей подбивать. Кореш у меня был — Владимиром звали. Так он попал под влияние этого черта и вальтанулся жестоко. Вышел на Красную площадь, облил себя спиртом, поджег и сгорел. Их тогда много пошло. Акцию устроили — самосожжение в знак протеста. Они горели и кричали какую-то чушь про справедливость перед толпой иностранных туристов. Те по-русски ничего не понимали. Смеялись, фотографировали.

Думали, им шоу показывают. Люди погибли напрасно. Это все он… — старик замотал головой, пытаясь избавиться от нахлынувшего на него воспоминания. — Страшный тип. Я как-то имел случай с ним пообщаться, так потом всю неделю в дикой тоске размышлял, почему у нас снесена система противолазерной обороны. А нужна мне эта система? Лучше ей будет, если я пойду и под электричку брошусь?

— Троцкий сказал, что он разведчик и его предали, — сообщил Павел.

— Владимир, земля ему пухом, рассказывал, что Троцкого в восьмидесятых годах хотели внедрить в преступную группу, которая занималась продажей государственных тайн за рубеж. Для этого Троцкого посадили в тюрьму, чтобы он встретился с нужным людьми. Бахнула перестройка. И про него, понимаешь, забыли. Бросили. Не до него было. А может, специально хотели в тюряге сгноить. Те, кто к власти пришли, они же всем и крутили, наверное. Короче, Троцкий отмотал срок; вышел на волю. Во время отсидки, его, как положено, выписали из квартиры. Когда он вернулся домой, там уже кто-то жил.

— Странная история, — заключил Павел.

— Самая обыкновенная. Выписанных из квартир арестантов больше всего среди здешних бомжей. Настоящих разведчиков, правда, встретишь не часто.

Глава V

Страх и ненависть на собеседовании, рассказ Арчибальда

Ввиду предстоящего собеседования Крючков решил принять душ, постирать и погладить единственную в его багаже деловую рубаху. Для этого он отправился в банный комплекс, расположенный на втором этаже здания Ленинградского вокзала.

Поживите без дома и сразу поймете — сколько приятного могут принести обыкновенные вещи. Например, когда подставляешь голову под горячие струи, смывающие липкую грязь и вместе с ней гнетущее чувство физической и моральной усталости.

Утопая в облаке пара, намыливая свое многострадальное тело, Павел был почти счастлив. За дополнительные тридцать рублей он получил утюг и стал сушить и гладить рубашку. Мероприятие завершилось громким скандалом. Администратор начал торопить Павла, так как период оплаченного сеанса помывки истек. Чтобы продолжить помывку, стирку и глажку, требовалась еще одна сотня.

Категорически отказавшись доплачивать, Крючков сопротивлялся и не выгонялся. Между нашим героем и администратором произошла жаркая перепалка. На помощь администратору пришла злая уборщица, которая начала горлопанить и угрожать вызвать охрану. Не выдержав натиска, Павел ретировался. В результате ему пришлось досушивать на себе мокрую рубашку, утешаясь мыслью, что она синтетическая и не подлежит обязательной глажке.

Крючков остерегался привокзальных воров. Он взял за правило тщательно оберегать ценности от умелых и вездесущих карманников. Теперь Павел хранил деньги и паспорт в пакетике. Ценный пакетик он прятал в чулок, который обвязывал вокруг своей талии. Так же Крючков навострился по-особому спать в общем зале вокзала. Чувство психологического напряжения заставляло его просыпаться, словно выныривать из глубокого забытья, оглядываться, определять — нет ли рядом опасности и, если ничего не угрожало, спать дальше. Воры часто подсаживались к спящим людям. Они могли не постесняться пошарить даже в ваших трусах. Проснешься, а уже все пропало.

К любой самой страшной действительности привыкаешь, порой не замечая, как меняешься сам. От неустроенной жизни характер Павла стал жестким, злым, неуступчивым. Он перестал верить людям. Стал острей ощущать царящую вокруг него несправедливость, постоянно искать затаившегося врага.

Все эти новые качества могли помочь выжить на вокзале, но в остальном только мешали. Тень загнанного человечка выползала в издерганных жестах Крючкова, жила в его воспаленных от недосыпа глазах.

В крупной торгово-строительной организации, куда Павла пригласили на интервью, отбор сотрудников проходил поэтапно. Перед Крючковым сидела похожая на серую моль молодая девица. Она дала Крючкову большую анкету, которую тот должен был заполнить в режиме онлайн. Павел стал размалевывать бланки. Девица, озабоченная состоянием своих коготков, принялась орудовать пилкой, демонстрируя полное равнодушие к сидящему перед ней соискателю.

Крючков медленно и тяжело соображал. У него было ощущение, что приходится поднимать двухпудовую гирю. Опросник представлял собой не что иное, как тонкий психологический тест. Задумавшись о своем состоянии духа, которое было «то еще», Павел предположил, что в его ответах вылепится нечто нелицеприятное. На него накатила волна раздражительности. Равнодушная рекрутерша вызывала в Крючкове антигуманные мысли. «Вот ведь сидит такая безмозглая фря целый день в офисе, — рассуждал он, — штаны протирает, получает зарплату. Дома ее ждет вкусная еда и теплая кровать. Все даром дается москвичам». Павел решил: будь его воля, повыгонял бы этих амебоподобных, ничего не желающих, ленивых москвичей. На этом соображении его злость не утихала. Проследив глазами за движением пилки, он стал мечтать о том, чтобы кусок гипсовой штукатурки отвалился от потолка и обрушился на девицу. «Тогда бы она не сидела с такой постной, презрительной физиономией», — думал Крючков.

Между тем в тесте нужно было произвести вычисления. Требовалось посчитать кубатуру проданной теплоизоляции, чтобы определить необходимый объем фургона для ее перевозки.

Крючков несколько раз прочитал вопрос и чуть не взвыл от отчаяния. Его нервы были натянуты как струны. Он не понимал, чего от него добиваются. «Тест на стрессоустойчивость снова не пройден, — нашел в себе силу иронизировать он. — Все очень просто. Дело в усталости. Элементарная задача для школьников — нечего тут считать. Кубатура считается…»

— Вы еще не закончили? — оторвавшись от маникюра, девушка бросила ничего не выражающий взгляд в сторону Павла.

— Нет, — произнес Павел. Он продолжил свой внутренний монолог: «Кубатура считается…»