Без работы

Об отступлении Павел не думал. Помня слова бомжа Арчибальда, он замыслил поселиться на Ярославском вокзале и до лучших времен оставаться там.

Часть 2

Глава IV

Три вокзала, их обитатели, случайные заработки, престранный субъект

Вокзалы как люди. Великолепные и внушительные, маленькие и неприметные. Дворцы из стекла и бетона или богом забытые, с облупившейся краской на деревянном фасаде избушки. И не всегда на них останавливаются нужные поезда. Вокзалы неразделимы с дорогой. Каждый, кто начинает свой путь, попадает туда. Они предвестники расставаний и встреч. Они встречают вас шумом и мельтешением, суетой или спокойным безмолвием, когда только звук шагов по перрону тает в ночной тишине. Они провожают вас. Не меняясь годами, вокзалы — признаки перемены для нас. Символы временного и проходящего. Оказавшись здесь, люди по-особенному наблюдают за убегающими стрелками на часах. Сами вокзалы многое могут преподнести нам. Они многогранны. Для пессимистов — это скучный зал ожиданий. Для оптимистов — новые горизонты — рельсы, уходящие вдаль. Все это определяет вокзал. Вокзалы как жизнь. У кого-то шумная и разнообразная, у кого-то скромная и тихая. Но, увы, всегда проходящая. Вокзалы — это не пункт назначения. Вокзалы — это всего лишь преддверия. Они забываются или врезаются в память. Случается, что навсегда.

Много всяческого народа встречается на многолюдных московских вокзалах. Здесь собираются представители самых разнообразных национальностей, сословий и убеждений. Всем — от мала до велика — открыт любой московский вокзал. Правда, есть и отличительные стороны у столичных вокзалов. Взять хотя бы три знаменитых, стоящих друг против друга вокзала.

Ленинградский вокзал — европейский вокзал. Во всем его интерьере читается строгость и казенный порядок. Здесь в большинстве своем шествуют деловые, прилично одетые люди с кожаными чемоданчиками или, на худой конец, аккуратными сумками на колесиках. Попадаются дамы в дорогих шубах. Проходят ретивые клерки-индивидуалисты, не пряча амбицию в сосредоточенном выражении глаз. Здесь чаще, чем где-либо в Москве, встречаются горделивые, неторопливые скандинавы. В большом зале у бюста Ильичу стоят пассажиры. Скамеек тут нет, присесть тут нельзя.

Казанский вокзал — восточный вокзал. Предел края восходящего солнца и утренних красок. Он неразлучен с одетыми (независимо от погоды и времени года) в тонкие черные курточки группами настороженных низкорослых людей — азиатов. Видно, что они прибыли не на международную конференцию по обмену культурными ценностями, а на банальные заработки. Повсеместно звучит их, с огромным количеством следующих друг за другом шипящих согласных, неразборчивая трескотня. Иногда здесь случается встретить седобородых, в расшитых орнаментом тюбетейках и полосатых халатах чудаковатых стариков-аксакалов. На Казанском вокзале нередок неторопливо шагающий по его залам и коридорчикам тучный, увешанный золотом бай.

Ярославский вокзал — это русский вокзал. От него начинается самая длинная в мире железнодорожная ветка. Она тянется за Уральские горы, через необозримые версты Сибири и, оставив далеко позади путь-дорогу, некогда пройденную Ермаком Тимофеевичем, упирается в океан. Движемся между башен-пилонов под сводами арки, минуя гербастую стену, попадаем в предбанник терема-замка, а потом в зал. Здесь встречаются мужественные, круглощекие богатыри — потомки донских казаков, породнившихся с широкоскулыми ханты и манси. Тут же ждут своего поезда в Зауралье крепкие, но не лишенные стройности женщины с плавными жестами и русыми волосами. Они теряются между прибывшими на электричках резкими черноголовыми горцами из подмосковного Пушкина, китайцами из Новосибирска и другим разношерстным народом.

Несмотря на изящную красоту и неповторимую архитектуру, многие москвичи, да и гости столицы, не жалуют Ярославский вокзал.

Объяснить подобное отношение просто. С девяностых годов чудный терем превратился в пристанище армии бомжей с их неотъемлемыми атрибутами: грязью, заразой, дикостью нравов и вонью. Второе десятилетие здесь обитали быстро сменяющиеся поколения клошаров. По весне многие бомжи, что были здесь осенью, не появлялись уже никогда. Черту между сменой состава бездомных ежегодно проводила зима. Правда, были такие, которые выживали на этом вокзале годами. Это явление — исключение из правил.

Для того чтобы сохранить человеческий облик, живя на вокзале в 2008 году, требовалось расходовать порядка трех сотен рублей в сутки. В эту сумму входили: ночлег — 50 рублей, туалет (одно посещение) — 10 рублей, зарядка мобильного — 20 рублей, стакан кипятку — 10 рублей, вермишель быстрого приготовления, хлеб, колбаса, печенье, чай пакетированный, шаурма — 150 рублей. За сотню можно было принять душ в комнате отдыха на Ленинградском вокзале. Возможно там и постираться, и посушиться, но это уже по величайшему блату, который предоставляла, конечно не безвозмездно, администратор — добрая душа. Ополоснуться, побриться разрешалось и в привокзальной уборной, когда туалет закрывали на технический перерыв.

Незаметно подкрался декабрь. Крючков встретил его на Ярославском вокзале. Вот уже пятые сутки Павел ночевал в его теплом зале на втором этаже. Он делил прокрустово ложе (ряд кресел с обязательными подлокотниками) с ожидающими своего поезда до Благовещенска и Лабытнанги пассажирами и всякого рода бродягами — теми, кто за пятьдесят рублей мог позволить себе теплый зал. Бездомные, у кого не случалось такой небольшой суммы денег, уходили на ночь бог весть куда. Утром они вновь появлялись — опухшие, дурно пахнущие. Когда открывали проход в зал ожиданий, бомжи незаметно просачивались туда, плюхались на сиденья — случалось, рядом с добропорядочными гражданами — и засыпали. Иногда зловонных бомжей выгоняли ударами беспощадных дубинок, нередко ломая им ноги. С такими травмами оказавшиеся на морозе клошары не имели возможности выжить. Лежа на самом проходе, кляня всех и вся или, напротив, улыбаясь близкому освобождению от нечеловеческих мук, «неприкасаемые» умирали, уставив в низкое небо остекленевшие фишки — с ресницами в инее глаза.

Ночью строгий администратор в сопровождении двух вооруженных дубинками охранников собирал дань с тех, кто не собирался никуда ехать, то есть не имел на руках железнодорожный билет. Одним из таких товарищей был Крючков Павел. Какое-то сходное с помрачением рассудка упрямство заставляло его оставаться в столице. Он продолжал верить в благосклонность фортуны. В самый разгар всемирного кризиса Крючков жаждал получить работу в столице. Его держала Москва. Небольшие средства, которыми располагал Павел, расходовались, но иногда пополнялись. Две тысячи рублей ему одолжил Вася Брусничников, который настоял на встрече.

— Извини, что так получилось, — сказал Вася Павлу. — У нас с женой сложный период. Ничего не могу поделать. Пожалуйста, возьми, — Брусничников протянул Крючкову две тысячи. — Понимаю, их мало. Только больше не могу дать, — виновато произнес Вася.

— Ничего. Хватит на первое время, — ответил Крючков. — Я обязательно тебе их возвращу.

— Да ладно, не беспокойся об этом, — отмахнулся Брусничников. — По-дружески тебя прошу — купи билет и уезжай. Еще немного, и ты превратишься в бродягу.

— Разберемся, — мрачно ответил Крючков. Деньги он взял.

Наш герой пришел к выводу, что маркетологи в данный момент не востребованы. Он изменил резюме. Теперь ему звонили и предлагали попробовать себя на вакансию продавца. Надежда подогревалась ежедневными звонками кадровиков. Каждый день Павел покидал вокзал и ехал на новые собеседования. После подобных визитов он ожидал извещений. Ему не везло. Кандидатура Крючкова по каким-то причинам уступала другим претендентам. Почему так происходило? Как не старался выяснить Павел, никто из кадровиков ему не объяснял.

Крючкова терзало предположение, что его приглашают на собеседования для «показаловки», и он мотается на них почем зря. Интервьюерам было достаточно десяти минут, чтобы обо всем расспросить Павла и все необходимое о нем разузнать.

— Только зря деньги на метро и автобус потратил, — не скрывая досады, высказался на одной из таких встреч Павел. — Можно же было по телефону все эти вопросы задать.

— Нам необходимо оценить внешний вид кандидата, — отреагировала на его замечание проводившая собеседование дама.

— Оценивайте, — с раздражением брякнул Крючков.

Дама пристально оглядела помятого соискателя и, улыбнувшись, сказала, что в течение недели ему сообщат результат.

Странное облако образовалось и уже несколько дней висело над площадью трех вокзалов. Оно росло, наливалось свинцом, грозясь опуститься и раздавить своей тяжестью. Иногда из его чрева раздавался чей-то грохочущий хохот, высовывалась нечто похожее на гигантскую с размытыми очертаниями руку; начинала мести снежная крупа.

В первый же день своего привокзального существования Павел обзавелся знакомцем Сергеем. Это был коренастый мужчина — постовой из далекого городка с таким сложным названием, что Крючков только попробовал произнести, сразу же потерпел неудачу, тут же забыл и более не вспоминал.

Сергей находился в Москве по какому-то личному делу и жил на вокзале, чтобы не тратиться на гостиницу. Месяцем ранее в семье постового случилось несчастье — умерла жена. Теперь постовой вываливал на рыжую голову Павла все подробности скоропостижной кончины своей благоверной.

— Она начала опухать. Весила килограмм сто или больше. У нее отказали ноги. Потом парализовало. Лежала мумией. Так и померла. Ну, врач пришел, посмотрел там, тык-тык. Оказалось, что у нее осложнение обострилось какое-то в почках. На похороны родня денег собрала. Все чин чинарем. Помянули. Хорошо, быстро. А так бы лежала, мучилась. И себя мучила и меня с сородственниками.

— Наверное, нужно было раньше врача вызывать? — проявил участие Крючков.

— Да, предлагали ей в больницу направление оформить. Курс пройти специальный. Лечение такое. Тык-тык. А она ни в какую. Не хотела лечиться. Всегда была… Это… Как его? Забыл слово. О! Пессимисткой. А работу ты сейчас не найдешь, — немного подумав, заявлял постовой, неожиданно меняя тему. Он обладал своеобразной манерой — беспрерывно о чем-то вещать, и в сплетении им выдаваемых фраз не всегда проступала доступная для понимания логика.

Обеспокоенный внутренними переживаниями Сергей говорил постоянно. Не задумываясь, выкладывал нелицеприятные моменты своей службы:

— Я в свое время поработал охранником в ведомстве. Стерегли мы одного рецидивиста. Он под следствием был. И в несознанку ушел. Понимаешь? Такой вот… Тык-тык. А есть места, куда бьешь, ни ссадин, ни синяков не остается, а терпеть невозможно. Вот мы каждый час к нему заходили и били пластиковой бутылкой. По разу… На! Наутро все подписал.

— Это же незаконно, — морщась от гадостных подробностей, высказывал свое мнение Павел.

На что Сергей хлопал глазами и отвечал:

— Следов же никаких не остается. Попробуй, докажи потом. А встречались вообще идиоты. Один тоже в несознанку пошел. Заходим в камеру. Он хлопает себя по животу и кричит: «Партия!» Бьет себя по животу, а там, знаешь, такой вроде стук. Короче, этот мудрила в знак протеста все фишки из набора домино проглотил. Ему их потом извлекали специальным захватом, вроде как в игровом автомате железная лапа, чтобы игрушки из-за стекла доставать.

Подобные разговоры не доставляли Крючкову ни удовольствия, ни практической пользы. Он старался не слушать Сергея. Но тот не умолкал. Любил думать вслух. Например, увидев жирных голубей на подоконнике, задавался вопросом: зачем нужны птицы?

— Птица тоже нужна, — втолковывал он. — Она насекомых жрет. Чисткой в лесу занимается — этим делом. Только голуби — птица говно. Они как бомжи…

Или заметив, что Павел стрекочет фольгой, разворачивая шоколадку «Бабаевский», сообщал, что в России у иностранцев всегда ценились две вещи — это шоколад и матрешки.

— Ну, шоколад, понятно, он вкусный, — размышлял он. — А матрешки? Зачем они им нужны? Чего в них хорошего? Бесполезная мутота.

Сергей аккуратно следил за своими и чужими вещами, и говорил, что у него это профессиональное. Он был крайне рачителен. Оставшаяся после курицы промасленная бумага не выбрасывалась, а аккуратно складывалась и убиралась, потому что могла пригодиться. Оброненная каким-нибудь ротозеем монета заставляла Сергея встать, подойти и поднять ее. «Копейка рубль бережет», — разгибаясь, приговаривал он. Суровая провинциальная жизнь приучила его к бережливости. В первую ночь на вокзале Сергей по примеру Крючкова сдал в камеру хранения свой багаж и, устроившись в кресле, задал храпака, удивляя соседей громким, витиеватым посвистыванием. Уставший от общества визави Павел пересел в другой конец зала. Только на утро Сергей разыскал Павла и, удивившись, что тот оказался так далеко, вновь прикипел с пространными монологами.

Дальше случилось событие, которое здорово повлияло на ход настоящей истории.

Днем утомленный, не выспавшийся на металлических лавках Крючков отправился проходить собеседование в Новогиреево. А вернувшись, лишь только плюхнулся на железное кресло, тут же провалился в бездонную черную яму. Так, наверно, приходит внезапная смерть, когда, например, рядом взрывается бомба. Мир исчезает. Не остается ничего — ни образов, ни переживаний. Полное небытие. Правда, через какое-то время Крючков стал различать очень приятные звуки. Над волнующими переборами, в вышине, над всем этим сумрачным миром одна, словно отлитая из божественного хрусталя, нота задумчиво зависала и мелодичной волной, подгоняемой двумя другими, спокойно катилась по коридору, отталкиваясь от его стен, так же волшебно звуча и проникая в самое сердце. Крючкову стало уютно, светло и спокойно, будто он оказался в очень хорошем месте, где никогда не бывал.

Невидимый пианист резко убрал руки с клавиш. Лунная соната Бетховена оборвалась. Наш герой почувствовал, что кто-то трясет его за плечо. Он отмахнулся и пробормотал: «Че надо?» Затем разомкнул веки, оглянулся, увидел вокзальные стены и чуть не прослезился от горького разочарования.

Зал был наполнен народом. На табло высветилось шесть часов вечера. За огромным стеклом на фоне перронов, красиво подсвеченный, валил снег. У распахнутого рояля сидел эффектный мужчина с седыми усами в синем железнодорожном костюме. Рядом с ним крутился какой-то пьянчуга. Он фамильярно требовал: — Давай… Э-э-э… «Ушаночку» сыграй. Песню знаешь?

— «Ушаночку» тебе в кабаке сыграют за деньги, — сдержанно объяснял музыкальный железнодорожник приставшему пьянице.

Над Крючковым навис постовой и с веселой хитринкой осматривал Павла.

— Хорош спать, проходимец. Я тебе работодателя нашел, — довольно улыбаясь, сообщил постовой.

Чуть в стороне стоял высокий и узкий, как щепка, старик. Лицо у него было черное, заросшее бородой. Он внимательно изучал Павла, который решительно не мог сообразить, как реагировать на развязное заявление недавнего своего знакомца.

Сергей оглянулся на деда и позвал его:

— Геннадий, чего ты там спрятался? Иди сюда, елки— моталки.

Дед подошел ближе и остановился за спиной постового.

— Геннадий тут вроде отдела кадров, — продолжал Сергей. — Тебе же работа нужна?

— Работа? — в недоумении переспросил Павел.

— Ну да, — уверенно провозгласил постовой. — Геннадий тебя трудоустроит. Ты бухнуть хочешь?

— Нет, — ответил Павел, чем остановил деда, уже потянувшего из-за пазухи телогрейки баклажку, наполненную мутноватой жидкостью.

— Ух, ты… Пахар-трахар, мадам журоватер. Самогон, значит, не пьешь, а водочку уважаешь, — проворчал старик в сторону. И, видно, почувствовав, что разговору не быть, повернулся, желая уйти. Сергей остановил его.

— Постой, — сказал постовой. И уже обращаясь к Павлу, добавил: — К тебе по-хорошему подошли… С предложением… А ты нос воротишь.

— Я просто не пью, — ответил Крючков. — Честно.

— Ну, раз так, давай, старик, прямо к делу. Выкладывай, — сказал постовой.

Старик неспешно, с каким-то даже достоинством, сел рядом с Павлом и только открыл рот, чтобы что-то изречь, как Сергей перебил его и сам пошел рассказывать все, что ему было известно.

Знакомство Сергея с Геннадием состоялось вот как. Днем Сергей успешно уладил важный вопрос, по которому он, в сущности, и приехал в столицу. Все было теперь у него на мази. Настроение располагало отметить. Вернувшись на Ярославский вокзал, довольный Сергей позволил себе пропустить пару бутылок ершистого пива. И сразу почувствовав обострившуюся необходимость в общении, принялся шляться туда-сюда по вокзалу, ища с кем почесать языком. Желающих было мало. Наконец у билетных касс поездов дальнего следования Сергей обнаружил «нормального старика», тот уделил говорливому постовому внимание. Старик даже успел кое-что рассказать о себе. Сергей любил говорить, но порой мог и послушать.

Как оказалось, Геннадий был бомжем. Он сам называл себя бомжем, не стесняясь этого социального статуса. С его слов получалось, что он почетный старожил — ярчайший из представителей привокзального конгломерата, имеющий плюс ко всему ценные связи. Он знался с местной элитой — коммерсантами и проводниками. Те предлагали работу за вознаграждение. Сам старичок спину не гнул, а подкидывал предложения другим безработным бездомным, прося процентик с оговоренного заработка. Один раз Геннадию вместо денег дали тумаков — выбили зуб и сломали ребро. С тех пор он подходил к выбору кандидатур более осторожно. Когда Крючкову стало понятней, кто сидит рядом, деловой разговор состоялся.

— В общем, так, паря, — закряхтел бомж, — завтра, с десяти утра до четырех вечера у Красных Ворот нужен человек-бутерброд. Триста рублей получаешь. Десять процентов мне отдаешь. Стало быть, двести семьдесят рублей за труды. Пойдешь?

— А что значит «человек-бутерброд»? — попробовал уточнить Павел.

Геннадий хмыкнул, отвернулся, скрывая гримасу презрения. Затем вновь повернулся и проговорил:

— Это когда на тебя надевают рекламную хню, и ты ходишь с этой хней вдоль Садовой. Только далеко нельзя уходить, чтобы все время быть на виду. Понял?

— Да, — усмехнулся Крючков. — Вообще-то я немного другую работу ищу.

— Так ты скажи — пойдешь или нет? Человек ждет, — встрял Сергей в разговор.

«Все же лучше, чем разгружать мешки с цементом, — подумал про себя Павел. — Завтра все равно никаких интервью не предвидится. А двести семьдесят рублей будут не лишними».

— Пойду, — сказал он.

— Вот — разговор, — одобрил решение постовой. Получив согласие, Геннадий посмотрел на Павла более благосклонно. Теперь оставалось как-нибудь скоротать время. Сергей отправился взять себе крепкого пива. Старик приложился к баклаге, после чего погрузился в медитативное созерцание; он не шевелился, только изредка облизывал кончиком языка пельмешки своих обветренных губ. Павел раскрыл книгу «Зверобой», прочел пару страниц, но был вынужден отложить в сторону — вернулся еще более повеселевший Сергей и полез с разговорами.

Все рассказы бывалого постового напоминали дневную подборку телевизионных программ НТВ. Его можно было представить ньюсмейкером передач о провинциальных коррупционерах, криминальном разгуле и жизни людей в милицейских погонах. Старик Геннадий также получил слово. Бомж ударился в воспоминания и поведал чуточку о своем прошлом.

Еще при Советах Геннадий работал в артели старателем. Золотоносный прииск располагался на безымянной речушке в Сибири. Добытчики организовали большую запруду, собрали плавучее сооружение — драгу. На этой, величиной с пятиэтажный дом, драге имелся цепной экскаватор, что черпал со дна и поднимал на борт грунт. Геннадий стоял у конвейера, где под напором воды двигалась, перемолотая, с барабанным грохотом порода, и на рифленых резиновых ковриках оседал тяжелый песок. Это и было то самое золото. Его сваливали в специальную емкость, закрывали винтовой крышкой, опечатывали и с вооруженной охраной везли на аффинажный завод. Имелись другие способы добычи золота, о коих знал бомж. Геннадий был настоящим профессионалом. Но по каким-то причинам потерял работу, дом и семью. Куда это делось, он не распространялся. На вопросы докучливого приставаки Сергея старик отвечал очень расплывчато. «Живут еще люди. Живут», — приговаривал он, потирая свой лоб изуродованной, покрытой коростой рукой, где не хватало фаланг у среднего и указательного пальцев. Павел заметил, что в глазах старика загораются недобрые огоньки, но тут же меркнут, как два облитых водой уголька.

К компании подошла пожилая нетрезвая дама и наигранно высокопарно представилась Любовь Францевной. Пребывая в каком-то придуманном поврежденным сознанием мире, она стала настойчиво уверять, что каждый день ровно в тринадцать часов в условленном месте ее поджидает барон Манфред фон Рихтгофен, с которым она познакомилась, находясь на гастролях в Берлине.

— Да… Ждет тебя ухажер с топором, — смеялся над Любовью Францевной бомж Геннадий. На что Любовь Францевна неожиданно грубо и громко ругалась.

Постовой пошел забирать свой багаж. Ночью поезд дальнего следования отправлялся в родной городишко. На смену Сергею приперлись два неопрятных заряженных алкогольным весельем бродяг. Любовь Францевна, кутаясь в драную куртку, рассказывала, как на одном светском рауте граф Реутов уговаривал дать поцеловать ручку. На что она отвечала: «Мой милый граф, если вы с завязанными глазами собьете фитиль этой горящей свечи клинком своей шпаги, моя рука в вашем распоряжении».

— И даже одеколону «Цветочный» бухнем, — сипел один из бродяг.

— Заткнись, тварь! — вскрикивала Любовь Францевна. Она вновь начинала ругаться. На что бродяги отвечали ей издевательским хохотом.

Крючков поднялся с сиденья. Ему сделалось не по себе от мысли, что незаметно он сам превратится в такого же жалкого, сумасшедшего бомжа. Он почувствовал, что в океане пятнадцати миллионов чужих человеческих судеб его тянет на самое дно, туда, где в конце концов равнодушный к надеждам и чаяниям Левиафан проглотит его как микроскопичную долю городского планктона. Никто не заметит, как он растворится и сгинет в холодной пучине безразличного ко всему мегаполиса. Все это пролетело в сознании Крючкова, как кадры прокрученного на огромной скорости фильма. Между тем черта невозврата еще не была пройдена, и он может вернуться домой.

С такими мыслями наш герой вышел из здания вокзала на улицу и остановился у входа. От летящего снега у него зарябило в глазах. Сквозь белые хлопья вырисовывались диковинная островерхая башня и казематы Казанского вокзала, округлый фасад Дома культуры железнодорожников и мрачная крепость универмага «Московский». Площадь была на удивление пустынной. Только изредка по Краснопрудной, выкидывая из-под колес серую талую кашу, проносились машины.

Порыв ветра полоснул по щеке. Крючков зажмурился и что есть силы сжал кулаки.

— Нет, — проговорил он. — Рано сдаваться. Нужно терпеть.

Решительно шагнув в Москву, Павел побрел через вьюгу вокруг огромного терема.

«Я не знаю, что будет завтра, — размышлял он. — Может быть, впереди меня встретит удача. Я только спугну ее, думая о преждевременном бегстве. Что ждет меня дома? Никаких перспектив. А Москва — это город возможностей. Многие люди, попав сюда, оказывались на краю пропасти, но в результате достигли успеха. Поэтому, даже когда мне становится страшно и тяжело на душе, все равно нужно держаться, бороться за свое будущее и не терять веру».

Крючков оказался у турникетного павильона. Он поразился непривычной пустынности. Замер, поддавшись царящей вокруг тишине, такой, когда можно расслышать шуршание летящих снежинок.

Кто-то стукнул его по плечу. Крючков вздрогнул и обернулся. Перед ним висело дрожащее в ореоле запаха крепкого пива лицо постового. Сергей держал в руках большую клеенчатую сумку — точно такую, как сумки, с которыми прибыл в столицу Крючков. Растянув губы в надменной улыбке, Сергей произнес: — Уединиться решил? Ходишь, владения смотришь? Тык-тык. — Горящие пьяненьким, придурковатым лукавством глаза постового сузились в щелки. — Знаю, что и тебе хочется стать москвичом. Москва — город больших людей. Здесь калачи, что огонь горячи. Понимаешь, о чем я?

— А вы хотели бы здесь жить? — спросил у постового Крючков.

— На вокзале с бомжами? — Сергей рассмеялся. — Ну ты насмешил. И не уговаривай. У меня жилплощадь теперь в Щербинке есть. Полчаса на машине и считай, что я житель нашей великой столицы.

— Получили свое? — поинтересовался Крючков.

— Да. Получил, — произнес постовой и с удовлетворением крякнул. — Постараться пришлось. Здесь никто не подаст. Нужно пойти на все и не упускать ничего. Если нужно мочить, значит нужно мочить. Жизнь такая. С ней не поспоришь.

— Вы кого-то убили? — неожиданно произнес Павел.

— Я? — постовой, опешив, отпрянул. Потом оглянулся, ощерился и, наклонившись к самому уху Крючкова, пахнув перегаром, шепнул: — Да. Ну и что?

Павел вырвался из тяжелых объятий и чуть не бегом припустил к тыльному входу, ведущему в помещение вокзального комплекса.

— Не мы придумали эту сраную жизнь! — закричал ему вслед постовой. — Считаешь себя лучше меня! Да пошел ты! Так и сгинешь здесь, ты — голожопый щегол. Даже имени твоего не вспомнят! А я хочу по-человечески жить! Красиво жить, слышишь!

Постовому никто не ответил, и он зашагал в сторону перрона, куда должен был скоро прибыть его поезд.

На «Кресте» — уродливом ряде палаток, расставленных лабиринтом, забрезжил подслеповатый огонек работающей торговой точки. Ноги Сергея сами собой повернули на этот свет. Он торопился. Раз поскользнулся и, взмахнув сумкой, чуть не упал на ледяной корке.

Пурпурно-черное небо, метущее снег, опустило к земле чароитовую тучу. Воздух стал вязким, как жидкий свинец. На Сергея накатила какая-то непонятная тяжесть, придавила гнетом. Дорога до «Креста» показалась мучительно долгой.

За стеклом палатки горела свеча. На алтаре изумрудом и пурпуром загадочно переливались бутылки. Сергей постучал. На его стук поднялась заспанная продавщица. Она открыла окошко.

Постовой рявкнул:

— «Охота Крепкое» есть?

— Закончилось, нет, — равнодушно зевая, ответила продавщица.