Замок искушений

Но подозревал ли Огюстен Клермона в убийстве Габриэль? Вовсе нет. Он не подозревал и Этьенна — и именно потому, что что-то понял тогда, стоя перед альковом своих распутных утех. Но что?

Мысль ускользала.

Однако, перебирая мысленно всех, кто мог быть причастен к гибели Габриэль, он морщился. Файоль? Смешно — он и мухи прихлопнуть не в состоянии с тех пор, как его самого заглотила эта юная графиня. Сюзанн? Он побаивался этой особы, когда заметил тот необъяснимый ущерб, что нанесла Рэнэ связь с ней. Способна ли она плеснуть какой-то кислотой в лицо Габриэль? Ещё как способна. Нет ничего, на что эта знатная ведьма и потаскуха не была бы способна. Но сделать это она могла только в том случае, если Габриэль перешла ей дорогу. Огюстен не исключал, что Габриэль могла попытаться найти и другого любовника, кроме Клермона. Но даже если она попыталась бы отбить Файоля у Сюзанн, той было наплевать на Рэнэ — это Огюстен видел. Предположим, Габриэль замахнулась на Этьенна. Это более вероятно. Но что теряла от того Сюзанн, чтобы убить Габриэль? Её братец, если и взял бы Габриэль, то разве что на ночь. Если бы малютка стала навязчивой — безжалостно выставил бы её либо на посмешище, либо сотворил любую из своих бесчисленных мерзостей, на которые он, ох, как горазд. Мало, что ли, рассказывали по Парижу о его мерзостях с женщинами? Для бабы лучше полюбить чёрта. На горе бабам живёт. Но убить? Здесь, в замке? Не вяжется. Нет, это не мужское убийство — мужики кислотой не убивают.

Это бабы.

Однако Огюстен и на минуту не заподозрил эту нелепую пуританку — сестрицу Габриэль Элоди. Эта девица себе на уме, но близки они с Габриэль не были, и сама Габриэль говорила о ней со злостью и пренебрежением. Лоретт? Влюблённая в Этьенна дура? Огюстен почесал в затылке. Если интересы сестричек где-нибудь пересеклись, он не сомневался, что одна могла бы, не задумываясь, плеснуть какой-нибудь дьявольский состав в лицо другой. И если у Габриэль на самом деле хватило глупости влезть в штаны Виларсо де Торану, то Лоретт, пожалуй, будет первой кандидатурой на роль убийцы. А что до её обморока — так девице упасть в обморок, как ему — помочиться.

Да, возможно, это Лоретт.

Рэнэ де Файоль через день после убийства просто слёг. Все предшествующие дни он чувствовал себя обессиленным и с трудом скрывал слабость, но ужасное зрелище, тем паче, что он был совсем не готов к подобному, просто подкосил. Его смогли привести в чувство, Рэнэ сам сумел дойти до постели, но после силы совершенно покинули его.

Несколько дней он плавал в забытьи.

Сюзанн, надо сказать, не сильно обременяла себя заботами о Рэнэ, но у него нашлась сиделка, и притом, на удивление заботливая. Ею стал Огюстен Дювернуа. Болезнь приятеля, подлинной причины которой Огюстен не понимал, позволяла ему целые дни сидеть у Рэнэ, отвлекаясь от собственных мыслей, читать ему, оказывать мелкие услуги. Он фактически проводил у де Файоля и ночи, устраиваясь на кушетке возле камина. Но, несмотря все его заботы, легче Рэнэ де Файолю не становилось, тем более, что сидящий рядом Дювернуа странно нервировал его. Рэнэ знал, что тот совратил младшую из сестричек, и почти не сомневался — что рядом с ним — убийца. Впрочем, по временам задумываясь, Рэнэ не мог объяснить причины, толкнувшие того на подобное. Обессиленный и истомлённый бесплодной, изнуряющей похотью, он был почти не способен уже связно думать, испытывая лишь гнетущую усталость души и плотское изнеможение.

Все утрачивало смысл, теряло значение, растворялось в бесконечном, сумбурном и калейдоскопическом сне.

После обеда Этьенн нашёл Сюзанн в её спальне и предложил прогуляться. Он привёл сестру на берег реки, где уже начались кое-какие приготовления к восстановлению моста.

— Что случилось с этой юной шлюшкой? — спросил он, когда они достаточно удалились от замка.

Сюзанн внимательно посмотрела на брата. К её чести, она не сделала вид, что вопрос Этьенна шокировал или изумил её. Тем более, что тон брата был спокоен и размерен, лицо бестрепетно, он просто хотел понять загадку ужасной смерти Габриэль, и прояснял неясное для себя.

— Ты полагаешь, это моя работа?

— Её лицо и грудь обожжены, а на простыни, помимо прочего, — маслянистые пятна без цвета и запаха. Зато в воздухе — запах серы. Не твои ли это les remédes des bonnes femmes — «рецепты старушек»?

Сюзанн Виларсо де Торан в задумчивости нахмурилась. Она не была обижена подозрениями брата, скорее — просто недоумевала. Она точно знала, что не убивала Габриэль. Но вопрос, кто это сделал, был тревожным. Ей нравилось владение ядами. Она упивалась пониманием, что может шутя распоряжаться чьей-то жизнью и смертью. Но мысль, что кто-то другой, неведомый, здесь, совсем рядом, в замкнутом пространстве замка, владеет подобным искусством и нужными для этого средствами — совсем не радовала. У Сюзанн, кроме возбуждающих средств, испробованных на Рэнэ да Файоле, ничего с собой не было. Ей не показалось, что они могут понадобиться.

— Я не трогала её, Тьенну, поверь. Зачем? Что мне в этой девчонке?

Этьенн исподлобья посмотрел на сестру. Сюзанн ничего не стоило солгать, но ему она никогда не лгала. Сказанное ею совпадало с его мыслями. Ей действительно не было никакого дела до Габриэль. Неожиданно он услышал слова Сюзанн:

— Когда об этом стало известно, я подумала, что это твои забавы, хотя и не понимала, что тебе до неё за дело? Но теперь кое-что, похоже, проясняется. Почему ты назвал её шлюхой? Ты втихомолку позабавился с ней, а потом обнаружил, что она развлекается с кем-то ещё? Не так ли? Ведь она спрашивала меня кое о чём…

Трудно объяснить почему, но эти слова сестры окончательно убедили Этьенна в том, что сестрёнка не причём. Он растянул губы в улыбке.

— Твои способности к анализу превосходны, дорогая. Но, поверь, что до сегодняшнего дня я, хоть и не обращал внимания на девицу, всё же полагал, что она девица. Однако обследование её спальни разубедило меня в этом, а осмотр тела, носящего следы самых пылких ночных увеселений, позволил заключить, что девица ночи проводила в мужских, весьма поднаторевших в блудных делах объятиях. И я даже знаю, в чьих. Поэтому, называя её шлюхой, я, вопреки твоим предположениям, просто назвал вещи своими именами.

Сюзанн подняла на него глаза.

— Да, она и мне показалась… шустрой. Значит, это не ты… И её любовником был, ты полагаешь….

— Полагаю, что Дювернуа, дорогая. Обидеть тебя предположением, что у Файоля хватило бы сил на кого-то, кроме тебя, я не могу. — По губам Сюзанн пробежала самодовольная и дерзкая усмешка. — Его светлость едва ли способен на такие подвиги. Возраст не тот. Я не трогал девицу. Из Клермона такой же развратник, как из меня девственник. Кто же остаётся?

— Полагаю, так и есть. Но зачем Огюстен убил её?

— В том-то и фокус, что он не убивал.

Сюзанн, подняв брови, озирала брата.

— Не убивал?

— Нет. Или я ничего не понимаю. Я вошёл в спальню через мгновение после него. Огюстен, рассмотрев тело на постели, побледнел как простыня. Такого и Тальма не сыграет, а Дювернуа далеко до Франсуа Жозефа. Твой Файоль — артистичен, но Дювернуа — плебей и серость. Он мог бы попытаться что-то изобразить — истерику или обморок, но бледность не сыграешь. Огюстен смертельно перепугался и был просто потрясён. Он её не убивал.

— Чёрт возьми, Файоль был со мной всю ночь, и утром не отходил, разве что на считанные минуты, остаётся предположить, что Габриэль укокошила одна из её сестричек или Клермон.

— Суждение экстравагантное, но допустимое. И даже логичное. Но я почему-то в это верю слабо.

Сюзанн усмехнулась.

— Честно говоря, я тоже. Но, вообще-то Лоретт… То ли от несчастной любви, то ли от природы, но, я заметила, особа она весьма нервозная…

— И где Лора взяла кислоту?

Сюзанн пожала плечами.

— Да и полно, Фанфан, она ли это? Зачем ей убивать сестру? Ты же не проявлял к младшей внимания — чего же ей злиться?

— Да, но тогда получается, что она сама себя убила. Но и это чепуха. Её что-то напугало перед смертью: оскал у черепа — жуткий, ты же видела…

Разговор с сестрой успокоил Этьенна, и утвердил в невиновности Сюзанн, но ничего не прояснил.

Гибель Габриэль напугала Клермона, но, главное, она поколебала его намерение объясниться с Элоди. Сейчас всё отступило на второй план. Он не может оставить её теперь, когда она потеряла сестру. Понял Арман и ещё одно. Хотя он всё ещё не мог до конца поверить, что его любят, точнее — страшился упиться этим сладчайшим помыслом, боясь, что от этого окончательно потеряет и голову, и волю, но неожиданно осмыслил, что выхода у него уже не было.

Он уже был связан — и честью, и любовью. Она верит ему.

Днём Клермон почти не отходил от сестёр. Лоретт, и до того подавленная словами Этьенна, теперь, как и Рэнэ де Файоль, слегла. То ли потрясение от ужасного вида трупа сестры, то ли предшествующее равнодушие Этьенна, то ли естественная слабость способствовали тому — сказать трудно. Элоди ухаживала за ней, Арман старался поддержать свою любимую, однако, череда мелких дел и забот не могла вытеснить из души потрясение от пережитого. Но, хоть ему и казалось, что душа перенапряжена до предела и не выдержит даже малейшего бремени, новая тягота, подобная мраморной плите, обрушилась на него почти тотчас.

На третий день после гибели Габриэль, он принёс Элоди поднос с успокоительной настойкой для сестры, бесцельно прогулялся по этажам, потом пошёл было переодеться, но неожиданно столкнулся с Этьенном. Тот волок из библиотеки к себе в спальню какую-то инкунабулу, пыльную и местами покрытую паутиной. Граф отказался от помощи Армана, но проронил, что хотел бы поговорить с ним. Клермон пошёл за ним. Книгу Виларсо де Торан опустил на скамейку названием вниз, что не преминул заметить Арман, но слова его сиятельства заставили его вскоре позабыть о принесённом фолианте.

— Простите меня, Клермон, но мне хотелось бы понять некоторые вещи. Спальня убитой, — Арман вздрогнул от этого жесткого слова, — на втором этаже. Библиотека тоже на втором этаже. Вы, как я замечал, часто засиживаетесь там вечерами. — Этьенн говорил неторопливо и задумчиво.

— Если вы хотите спросить меня, не я ли убил мадемуазель Габриэль…

— Вздор, — высокомерно прервал его Виларсо де Торан. — Разумеется, вы не убивали. Равно и не вы, я уверен, совратили малютку и столь осязаемо расширили её анальное отверстие. Я знаю, с кем говорю. Единственное, что мне хотелось узнать… — Этьенн замолчал, потому что заметил, как Клермон побелел и нервным жестом распустил шейный платок. Этьенн вскочил, не закончив фразы: Клермон медленно опускался на колени. — Арман! Чёрт возьми, что с вами? — Граф ринулся к трюмо, и торопливо наполнил бокал вином.

Клермон и слышал, и не слышал его. Несколькими глотками осушил поданный ему бокал, но это не помогло. Его колотило. Этьенн, искренне изумлённый странным эффектом своих слов, подняв его и усадив на диван, сел с ним рядом. Он уже понял, что Арман, хоть и видел тело Габриэль, не заметил тех следов, что наложил на него разврат, тех, что безошибочно прочитал он сам благодаря многолетнему опыту порочности. Он-то полагал, сравнив их интеллекты, что их понимание равно, а оказалось… Чёрт возьми, неловко получилось.

Через несколько минут Клермон немного пришёл в себя.

— Вы… — нервно уронил он, — Вы… вы не пошутили, Этьенн? — Арман впервые почти бездумно выполнил просьбу графа называть его по имени. Но не потому, что стремился к подобному панибратству. Он вообще не любил фамильярности. Сказывалось потрясение — не до титулов ему было. Впрочем, если бы его сиятельство и уверил, что это шутка, он бы уже не поверил. Понял это и Этьенн, и мягко извинился.

— Простите, Бога ради, Арман. Я был уверен, что вы тоже догадались, когда увидели тело.

Клермон отрицательно покачал головой и тяжело вздохнул. Ему, правда, что-то показалось однажды…

— И кто это сделал?

Этьенн поморщился.

— Я думаю, что это мы обсуждать не будем. У вас… слишком бурная реакция на некоторые новости. Вернемся к теме. Довелось вам вечером, накануне её смерти, видеть или слышать на этаже что-либо подозрительное?

Арман устало задумался.

— Насколько я помню, нет. — Он помолчал, потом тихо спросил, — это Дювернуа?

Этьенн пожал плечами. В сфере логики и здравого смысла они с Клермоном были равны. Тем более задача была из простейших. Глупо было думать, что Арман не вычтет три из четырех.

— Я думаю, что да.

— Это он убил её?

Этьенн почесал кончик носа и вздохнул.

— Я не знаю. — Он поймал на себе серьёзный и посуровевший взгляд Армана. — Есть два довода против. Первый — его поведение после обнаружения тела, — и Этьенн сжато перечислил Клермону те же аргументы, что изложил и сестрице. — Есть и ещё один. Если вы похотливы и нашли объект приложения своих похотей, зачем же избавляться от него? Я говорил вам, что Дювернуа вполне мог бы совратить нетребовательную девицу, но глупо отказываться от такой добычи, тем более — здесь. Другое дело в Париже… Но здесь-то выбирать ему было не из чего. К тому же — молоденькая, свеженькая… лакомый кусочек. Что ему за резон?

Арман смутился, но всё же задал интересовавший его вопрос.

— Он… он, по-вашему… Он взял её силой?

Этьенн уставился на Клермона как энтомолог — на редкую бабочку, — с человеческими ушами вместо крыльев.

— Вы что, сумасшедший? — Он, впрочем, не оскорблял. Но въявь иронизировал. — В иных вещах, вы, Арман, просто ребёнок, ей-богу. Вам пора обрести себя и стать мужчиной. Эта девица была из тех, кто ещё в отрочестве начинает ласкать себе ручкой промежность, а годам к пятнадцати умудряется перецеловаться со всеми кузенами, а к шестнадцати уже имеет достаточно полное представление о том, что у мужчины в штанах и как оно действует. В любом случае, она была готова, мило поотнекивавшись, уступить мне, вторым она предпочла бы вас, вы куда красивей этого парвеню Дювернуа. Но это мог бы быть и Файоль — если бы обстоятельства так сложились. Взял силой! Подумать только! Разве дверь её спальни была взломана?

— Вы не можете этого знать!

— Как гласит старая медицинская шутка, in dubitantibus et ignorantibus suspice luem, в случае сомнения или незнания подозревай сифилис, дорогой мой.

— Но… разве это не мог быть… кто-то из слуг, разве нет?

— В замке старуха-кухарка, несколько лакеев, мажордом и егерь далеко не юного возраста. Если бы это и сумел сделать кто-нибудь из них, — почему же она не подняла шум? Нет-нет, не выдумывайте, Клермон. Да и фантазии этих простолюдинов на подобное не хватило бы. Перестаньте бояться посмотреть истине в глаза. Никогда не поверю, чтобы вы не замечали её голодных похотливых взглядов.

Клермон опустил голову, покраснел и промолчал.

— Что, вспомнили?

— Господи, ведь совсем ребенок…

— О, нет, не совсем ребенок и даже — совсем не ребенок. Обе они — и Габриэль, и Лоретт — кем-то весьма основательно развращены. Я не хочу сказать — телесно. Но их души — души обычных потаскушек.

— Умоляю вас, ваше сиятельство…

— Напоминаю, Арман, меня зовут Этьенн, Тьенну, Фанфан. Что до характеристик упомянутых особ — Бога ради, не буду…

— И… и что теперь делать?

— Да ничего, кроме того, чтобы попытаться понять, кто это сделал? Мне не нравятся убийцы, расхаживающие мимо моей спальни. Я хочу понять, кто это, и поостеречься. Единственная зацепка — обугленный труп и то, что я прошу вас, Арман, не разглашать. Я чувствовал около трупа запах серы. Он быстро улетучился, остался лишь дух гнили. — С этими словами Этьенн поднял со скамьи пыльную инкунабулу и перевернул её. Это был Albertus von Bollstadt Magnus, Альберт Великий, один из томов его «Opera omnia» — «О растениях, минералах и ядах». — Поняв, что было использовано для убийства — есть шанс понять, чьи это шалости. Пока я этого не уразумел.

Клермон убито согласился и направился к себе. На душе у него было столь мерзко, что и жить не хотелось. Он зашёл к себе, переоделся, ощущая тупую боль и некое неосознанное желание. Когда он понял, что с ним — удивился. Ему хотелось напиться — вдрызг. Но Арман отказался от подобного намерения. От большого количества вина его мутило, а малое не брало. Он решил было снова пойти к Элоди, но отверг и это решение. Впереди его ждало одиночество, и нелепо было приучать себя к счастью. Едва ли он там сейчас и нужен. Арман, обессиленный и странно взвинченный, поплёлся в библиотеку — в своё последнее пристанище.

Она была там. Бледная, с потемневшим лицом, похожая на маску горя, Элоди, выпрямившись в струну, сидела на второй ступени стремянки, отчего казалась древней скорбной королевой, получившей известие о нашествии варваров. Он подошёл, молча приник к её белой руке. Неожиданно она коснулась пальцами его жилета.

— Она у вас с собой?

Арман не понял. Что?

— Ваша записная книжка, куда вы списали ту надпись. Дайте её мне.

Он недоуменно пошарил в жилетном кармане, протянул ей книжку. И тут же вспомнил, что не должен был этого делать. Но было поздно.

— «Vae aetati tuae, juvenca fornicaria, desperata Stygios manes adire…» — тихо прочитала она, — «juvenca fornicaria…» Мне и казалось, что я где-то слышала это, а давеча вспомнила. Это было в проповеди… «Юная блудница».

Клермон хотел было уверить её, что текст можно истолковать иначе, но…

— Мсье Виларсо де Торан человек, безусловно, порочный, но в уме ему не откажешь, — зло проговорила Элоди, — «Эта девица была из тех, кто ещё в отрочестве начинает ласкать себе ручкой промежность, а годам к пятнадцати умудряется перецеловаться со всеми кузенами, а к шестнадцати имеет полное представление о том, что у мужчины в штанах и как оно действует…». Он прав, этот Этьенн. Я старалась не замечать в ней…

Клермон онемел. Он всё понял. Они с Этьенном разговаривали в его спальне, примыкавшей с дальнего коридора к библиотеке, и как до него донеслись когда-то циничные слова Сюзанн и её брата, так сегодня Элоди услышала его разговор с Этьенном. Арман с ужасом посмотрел на неё. Ему бы и в голову не пришло пересказать ей догадки Этьенна о сестре. Он и слов не нашёл бы, чтобы передать такое. Сейчас Арман молчал, не зная, как смягчить её новое горе, лишь чувствовал, что эта последняя тайна ещё больше и теснее связала их. Почему-то Этьенна он во внимание не брал.

Она тоже молчала, кусала губы и раскачивалась в такт каким-то своим, запредельно-скорбным мыслям.

Глава 18. В которой граф Этьенн, как до этого Элоди, слышит разговор, в общем-то, не предназначенный для его ушей, и решает во что бы то ни стало добиться той, что отвергала его

Клермон хотел проводить Элоди к Лоретт, но она отрицательно покачала головой. Оба проскользнули вниз по ступеням центрального входа, вышли из замка в серые сумерки и, не сговариваясь, побрели к той самой скамье, где впервые разговорились. Сегодня оба молчали, были странно отстранены друг от друга, неосознанно сели по разные стороны скамьи.

Клермон заметил краем глаза, что в спальне Этьенна растворено окно и сам он смотрит на них, но ему совсем не хотелось обращать внимание Элоди на человека, чьи жестокие слова только что столь сильно ранили её. Он и сам тут же забыл об Этьенне. Элоди же после долгого молчания наконец заговорила, спросив, что, по его мнению, все-таки произошло с сестрой?

— Пусть мсье Дювернуа и совратил Габриэль, но мсье де Торан полагает, что он не убивал её, и его аргументы мне показались весомыми. Мне казалось, можно заподозрить троих. Мсье Дювернуа — способен на любую низость, мсье де Файоль неспособен ни на что высокое, а вот мсье Виларсо де Торан — способен на все. Он-то и ужасает меня больше всех. Но зачем графу убивать сестру? — Элоди пожала плечами, — но это и не Огюстен, и дело не в словах его сиятельства, для меня весомей всего остального глаза мсье Дювернуа… Да, он способен на любую низость. Но именно — на низость. Такое же убийство требует страшной, дьявольской силы духа, а мсье… такое ничтожество.

Клермон поежился. Суждения Элоди не то, чтобы шокировали его — в них не было ничего, чего не думал бы он сам, и Арман с самого начала знакомства понял, что она умна, но все же безапелляционное высказывание подобных суждений несколько противоречило в его глазах понятию о женственности. Впрочем, Клермон давно заметил, что женственная нежность Элоди, скупая и несколько скованная, проступает редко. Это не огорчало его — пустые кокетки не нравились ему, но всё же он хотел, чтобы в ней было больше мягкости — хотя бы в словах. Сам Арман по существу был согласен с Элоди в её суждении о Дювернуа, но предположений об убийстве у него не было. Кожа Габриэль была обожжена, даже обуглена. Что это могло быть?

Он недоумевал.

Где-то в кустах у воды что-то затрещало, и в воду плашмя прыгнули несколько лягушек. Никто из них не заметил, как за стволом толстого вяза появился Этьенн.

Элоди снова заговорила.

— Когда умер отец, я вернулась из пансиона. Он оставил опекуном своего друга Леона де Жюссе. Тот был далеко не молод, и очень радовался, когда видел, что я стремилась понять… я хотела разобраться в азах управления хозяйством, и мне было лестно слушать его похвалы. Лоретт не способна была ничего понять в делах, Габриэль была совсем девчонкой. — Она тяжело перевела дыхание. — Я занималась подсчётом доходов, расчётами с арендаторами, закупкой конской упряжи и фуража для лошадей, подсчитывала, сколько нужно мяса для семьи и как дешевле привести его — из Бове или из Лана. Я так гордилась собой… И думала, что и отец… Он любил меня больше всех дочерей, и я думала, что он гордился бы мной. Вот когда мне довелось разобраться. Я занималась тем, что казалось мне важным, но я проглядела душу сестры… Нет, — поморщившись, проговорила она, — я ведь видела… эта дурочка — её гувернантка, мадам Дюваль, могла говорить только о тряпках и ухаживаниях мужчин, но мне казалось, что… Я не могла уволить её, но я не думала, что её слова что-то значили для Габриэль. А выходит, я думала о приумножении семейного благополучия, но возле меня выросли просто две juvenci fornicarii, две юные шлюшки…

Клермон почувствовал, что во рту у него снова пересохло, и заговорить смог далеко не сразу. Он и сам-то был склонен к самоанализу, но подобная мертвящая аналитичность снова показалась излишне жесткой.