КОГОТЬ ДРАКОНА. Сага лунных башен

— Подайте несчастному, — тонким голосом запричитал нищий. — Умоляю вас, сжальтесь над моими сединами во имя милосердных богов.

— Пошел вон, старый дурак! — приказал легионер, отмахиваясь от назойливого старика. — В этом доме находится больной император. Не собираешься же ты докучать ему своим воем?

Какая жалость, император болен, — дрожащим голосом произнес оборванец, облизывая губы. — Как известно, боги вознаграждают того, кто творит добро. Одна медная монетка от каждого из его доблестных солдат прокормит дряхлого старика. Может быть, тогда боги смилостивятся и пошлют здоровье императору?

— Я же сказал, убирайся, пока цел! — сказал легионер, потрясая пилумом.

Оборванец побрел прочь, что-то невнятно бормоча в седую бороду.

Вскоре размеренный стук его кривого посоха стих вдали.

Легионер вернулся на пост и с другой стороны улицы принялся наблюдать за легионерами. Однако теперь никто не признал бы в нем прежнего оборванца. Сгорбленная фигура распрямилась, исчезла хромота.

Молодой мужчина прошагал среди деревьев парка, обошел мраморный фонтан и здесь, в полумраке, избавился от бороды и лохмотьев. На нем была льняная туника, на поясе висел кожаный мешочек и короткий меч.

Теперь он начал пересчитывать монеты из мешочка.

— Десять динариев и около двух сестерциев, — усмехнулся мужчина. — Да, Баал, попрошайка в этом городе может заработать больше, чем я за неделю, рискуя жизнью на арене.

Размышляя таким образом, Симон Гитта устроился под деревом и стал ждать. Уже совсем стемнело, но он не решался проникнуть во дворец Тиберия еще несколько часов.

Тиберий остановился в Мисенуме, поскольку не мог продолжать путешествие на Капри. Из разговоров прохожих Симон уяснил себе, что знал каждый бездельник в городе — дни Тиберия сочтены.

Симон понял, что следует действовать немедленно. Потом будет трудно забрать кольцо у коварного Гаиуса. Ничто на свете не сможет спасти Симона, если племянник умирающего императора добудет заклинание, открывающее путь в мир демонов.

Симон прождал половину ночи. Он вдыхал холодный воздух соленого бриза. Около полуночи улицы опустели, и маг решил больше не медлить.

То и дело скрываясь за тучи, луна освещала Симона, крадущегося к дворцу. Ворота хорошо охранялись, как он убедился вечером, стена же была всего в десять футов высотой. Симон рассчитывал легко перебраться через нее. Весь день он внимательно следил за охраной и теперь знал распорядок караулов и не боялся неожиданной встречи с легионерами.

Вот часовой прошагал рядом с ним. Когда преторианец стал заворачивать за угол стены, Симон выскочил из-за куста и бросился вперед. Миг — и он оказался на стене. На мгновение он стал еще одной лунной тенью, замерев между зубцами стены, прислушиваясь к ночным звукам. Убедившись, что внизу все спокойно, маг мягко соскользнул на землю.

Перед ним был дворец и поляна, залитая лунным светом. Стражи не было видно, как и рассчитывал маг. Крадучись выйдя из темноты, он быстро пересек поляну и стал карабкаться на одну из колонн, поддерживающих массивный балкон.

Это было непросто — взбираться по огромному куску полированного мрамора. Карабкался Симон очень медленно, то и дело соскальзывая вниз. Только забравшись повыше, он вздохнул спокойнее, теперь балкон закрыл его от легионеров у ворот.

Пальцы Симона нащупали барельеф — вершину коринфской колонны. Сделав последнее усилие, Симон перелез через балюстраду.

Переведя дыхание, он подошел к чуть приоткрытой двери. Быстро заглянув вовнутрь, Симон увидел длинный коридор, который завершал портал, выполненный из красного дерева. Возле двери стояли два преторианца. Тут было не пройти без боя. Симон решил прокрасться в покои Цезаря через окно.

Перебирая руками, он осторожно двинулся вперед по узкому карнизу. И снова, как при подъеме на колонну, щемящее чувство опасности завладело им. Наконец он подобрался к окну.

Подтянувшись, юноша заглянул в просторное помещение. Мраморные стены комнаты были украшены гобеленами. Комната освещалась лампой, стоявшей на бронзовом треножнике. За ним, сидя на мягком стуле, дремал лекарь императора. Напротив него стояла огромная кровать из красного дерева. Симон понял, что судьба вела его хоть извилистым, но правильным путем. На постели, бледный и изможденный, теряя последние силы, лежал император Тиберий.

Вид императора мог внушить трепет. Кольцо выпило его душу и истощило его плоть.

Пальцы Симона стало сводить судорогой, они мучительно ныли. Он осторожно перегнулся через подоконник и, убедившись, что в комнате больше никого нет, проскользнул внутрь. Никто из спящих даже не шевельнулся.

Симон поспешил отойти от окна, чтобы его не заметили преторианцы из сада. Он стал бесшумно подкрадываться к постели умирающего императора.

Подойдя поближе, он стал разглядывать высохшее тело Тиберия. Дрожь охватила мага, когда на одной из восковых рук императора он увидел кольцо Сета.

Симон медленно потянулся к кольцу и, стараясь не потревожить старика, прикоснулся к металлу…

Когда Симон тронул кольцо, оно показалось ему удивительно теплым. Юноша осторожно потянул кольцо на себя, но оно не поддавалось, хотя рука императора совершенно высохла.

Симон нахмурился и облизнул губы. На торгу примерявший кольцо Тиберий громко посетовал, что кольцо слишком широко для его пальца. Сейчас же медные витки плотно сжимали тонкий, словно у мумии, палец императора. Может, Тиберий велел кузнецам сделать кольцо меньше? Вряд ли.

Все выглядело так, будто изображенный на кольце змей сам сжал своими кольцами палец Тиберия. Симон мог поклясться, что видел искры темного пламени в крошечных глазках змея.

Вновь маг попытался сорвать кольцо, на этот раз дернув его с силой. Тиберий тихо застонал, тряся головой. Губы его начали странно кривиться. Симон отступил на шаг от умирающего.

— Кольцо! — стонал император чуть слышно. — Оно не отпускает меня. Сними его… проклятые огненные глаза — я не могу больше выносить их. Они смотрят на меня из тьмы, стараясь вырвать остатки души… Слушай!

Голос Тиберия неожиданно окреп. Глаза императора открылись и лихорадочно заблестели, но Симон чувствовал, что старик не видит его. Казалось, повелитель Рима смотрит сквозь молодого мага, и сквозь крепостные стены.

Тиберий задрожал мелкой дрожью, словно перед ним разверзлись врата Аида.

— Послушай! — тяжело дыша, прошептал император. — Он идет! Он выбрался из мрака подвалов пирамиды! Я слышу, как он ползет по каменным плитам! Вот они, проклятые огненные глаза. Мне от них нигде не укрыться!

Симон вздрогнул. Ему тоже показалось, что он ощущает чье-то присутствие. Какой-то шорох или дуновение ветерка. Что-то и в самом деле подбиралось к императору, шурша по полу. Стремглав Симон прошмыгнул мимо спящего доктора и спрятался за гобеленом.

Но в комнате никто не появился. Вместо этого шелест, постепенно нарастая, становился все громче и громче. Зловещее скрежетание наполняло комнату. Симон подумал о скользящем по холодным камням чешуйчатом змее.

Шорох нарастал, и его сопровождал гул, раздававшийся словно бы из-под земли.

Кровать императора стала дымиться. По спине Симона побежали струйки пота, когда он увидел, какие изменения претерпевает кольцо. Крошечный медный змей высвободил хвост. Из пасти змея тянулась тонкая струйка черного дыма, который поднимался клубами, окутывая императора, словно паучья сеть.

На глазах Симона дымное облако густело и увеличивалось. Черные клубы сворачивались кольцами чудовищного змея, превращаясь в создание, чьи желтые горящие глаза, не мигая, смотрели в глаза Тиберия.

Симон вжался в стену, перестав дышать от страха, боясь привлечь взгляд этого чудовища. Внутри туманного облака гигантский змей бился, сплетая и расплетая смертоносные кольца. Из широко разинутой пасти капал яд. Красный раздвоенный язык касался мертвенно-белого императорского лба.

Внешне чудовище напоминало змею, но черная чешуя не отражала лунного света. В его огненных глазах горел злой разум, чуждый животному миру.

Клубы дыма висели только над ложем Тиберия. Симон, заглянувший туда, неожиданно вспомнил лабиринт под пирамидой Кхема. Маг понял, что видит перед собой самого Сета, древнего бога Зла, почитаемого некогда всем человечеством.

Рот Тиберия широко раскрылся в беззвучном крике. Взгляд застыл — император вглядывался в огонь, полыхающий в очах Сета. Симону приходилось видеть медленную смерть на римских крестах, смертельные раны на гладиаторских аренах. Нигде страх и боль так не искажали черты человеческого лица.

Симон каким-то образом почувствовал, что душа императора стала покидать тело, поглощенная Сетом. Душа Тиберия тонула в адских глубинах этих желтых очей, а тело билось в судорогах.

Прямо на глазах старик стал сохнуть. Кожа его сморщилась, пальцы скрючились, а глаза в последний раз гневно сверкнули. Затем Тиберий дернулся всем телом и затих.

Черты его лица стали строже, руки и ноги расслабились. Смерть пришла к нему, понял молодой маг.

Постепенно стал таять и Сет. Он превратился в полоски черного дыма, которые втянулись в пасть крошечного змея на кольце. Несколько мгновений, и гигантский демон растворился, исчез в драгоценной безделушке. Симон боялся шелохнуться, пока все клочки дыма не втянулись в медную змейку. Потом он нерешительно выглянул из-за своего укрытия, размышляя, стоит ли брать кольцо. Разум подсказывал, что следует спасаться немедленным бегством.

Раздался легкий звон. Симон от неожиданности вздрогнул. На полу возле постели Тиберия лежало медное кольцо. Над ним висела безвольная рука мертвого императора.

Лекарь зашевелился, просыпаясь. Симон больше не колебался — он помнил, что проклятие имело силу только над властителями.

Юноша торопливо пересек комнату, подобрал кольцо и устремился к окну.

С виду кольцо выглядело совершенно обыкновенным, даже заурядным. Симон после некоторого колебания надел его на средний палец левой руки и перелез через подоконник. Затем он спрыгнул вниз.

Он ощутил боль в ногах, когда ударился о землю, но быстро встал на ноги. Бегом Симон пересек залитую лунным светом поляну и едва не налетел на плотную фигуру, возникшую из-за деревьев.

— Эй, кто здесь носится? — загрохотал могучий бас. — Что ты делаешь в императорском парке? А-а, это ты, узник. Да, Геркулес, не удалось тебе сбежать от меня.

В этой груде мышц с громовым голосом Симон узнал Макробия, телохранителя Гаиуса. Юноша прыгнул в сторону — и как раз вовремя. Гладиаторская булава прогудела возле его головы, оцарапав шипами висок. Тут же последовал второй удар. Меч Симона успел покинуть ножны и отразить его, но клинок разлетелся на куски при столкновении с окованной сталью рукоятью булавы. Это заставило молодого человека отступить.

Макробий взревел и ринулся в атаку. В отчаянии Симон схватил попавшуюся под руку тяжелую мраморную урну и швырнул ее со всей силы в противника. Она попала в широкую грудь телохранителя и заставила его отпрянуть назад. Макробий выронил булаву и вцепился в горло юноше мертвой хваткой. Симон стал задыхаться — его враг был силен, словно горилла из джунглей южного Египта.

Симон Гитта резко ударил Макробия в пах коленом, потом ладонями обеих рук по ребрам. Телохранитель ослабил хватку, и маг выскользнул из кольца железных рук. Освободившись, он нанес ребром ладони жестокий удар по мощной шее гладиатора. Удар такой силы убил бы любого, но Макробий только хрипло закашлялся, тряхнул головой и вновь пошел на своего противника.

Симон вертелся, не позволяя легионеру подойти, нанося удары ногами. Его удары заставили тяжеловеса умерить пыл, но этим их эффект и ограничился. Макробий был несокрушим, как Везувий.

Вдалеке Симон услышал знакомый голос Гаиуса, созывающего стражу. Неожиданно нога его запнулась о расколотую урну, и он растянулся на траве.

Макробий зарычал, словно дикий зверь, и кинулся на поверженного. Ему удалось схватить ногу Симону, и теперь он старался сломать ее, как это делают некоторые борцы на аренах. Симон неистово сопротивлялся, но силы были неравными. В какой-то момент Симон нащупал выроненную Макробием булаву.

Превозмогая боль, Симон взмахнул оружием и обрушил ее на затылок Макробия. Железный шар проломил череп телохранителя императорского племянника. Симон вырвал свою ногу из стальных тисков, перекатился и встал на ноги. Макробий остался лежать с раскроенным черепом.

Симон огляделся, словно зверь, пойманный в ловушку. Во всех концах парка раздавались шумные крики и лязг доспехов приближающейся стражи. Из дворца выбежали три легионера и бросились к нему.

Времени на побег не было, если только…

Если только не воспользоваться кольцом Сета!

Однако Симон не знал и не мог знать всех возможностей кольца. Как бы пришедшая по магическому зову сила не уничтожила его самого вместе с врагами. Но все же это был единственный шанс на спасение. По крайней мере лучше, чем умереть под ударами мечей и копий преторианцев без борьбы.

Все эти мысли пронеслись у Симона в голове с быстротой молнии. Он подбежал к мертвому Макробию, встал на колени и опустил дрожащие пальцы в лужу крови, в которой лежала голова телохранителя. Затем окровавленными пальцами он провел по желтым глазам змея на кольце.

Не обращая внимания на приближающихся преторианцев, Симон стал произносить слова египетского заклятия, единственные, которые запомнил из книги Тота.

— Слепые глаза твои, о змей Сет, Открой широко их над бездной ночи, Чья тень падет, затмевая свет? Призови ее ко мне, о змей Сет!

Дюжина преторианцев бежали со всех сторон. Симон приготовился защищаться, держа наготове железную булаву.

Однако легионеры не собирались нападать. Они стояли как вкопанные, широко раскрыв удивленные глаза, в которых сквозил ужас. Миг спустя крик вырвался из их глоток, нарушив странное оцепенение. Двое преторианцев рухнули в глубоком обмороке. Остальные устремились в разные стороны с воплями о помощи.

Симон содрогнулся, чувствуя, что нечто находится близко от него, прямо за спиной. Нечто, вселившее ужас в грозных легионеров императора. Но леденящий душу страх не позволял ему обернуться.

«Кто-то из любимцев Сета выбрался из вечной тьмы, что лежит за краем мира. При виде его люди начали сходить с ума от ужаса», — мелькнуло в голове мага.

— Следуй за мной, — прошептал Симон не оборачиваясь. Судя по тяжелым шагам, чудовище повиновалось. Стража у ворот бросилась врассыпную при их приближении. Симон прошел под аркой и оказался на улице.

Он шел по пустынным, освещенным звездами и светом факелов улочкам. Скрежет когтей по булыжнику мостовой вторил звукам его шагов. Никто не преследовал его и не пытался преградить дорогу, но маг шел не останавливаясь, пока город не остался далеко позади.

Вскоре под его сандалиями заскрежетал морской песок. Здесь, при лунном свете, он вытер капельки крови с кольца Сета. Теперь, если демон подчинится приказу, все будет хорошо. Если же нет — душа Симона Гитты вечно будет корчиться в кольцах Сета.

— Иди прочь… — шептал Симон. — Убирайся обратно в бездну, из которой выполз!

По ногам юного мага хлестнул сильный порыв ветра, и юноша почувствовал, что остался один. Симон медленно обернулся с замирающим сердцем. На пустынном морском берегу никого не было.

Симона бросило в дрожь при виде гигантского следа на песке — пяти длинных, широких борозд, оставленных когтями чудовища. Такой отпечаток мог оставить только громадный ящер.

— Да, Баал. Это кольцо более могущественно, чем я ожидал… В нем заключена великая сила. Жрецы Египта были правы, когда хранили эту вещь в тайне от всех. Хорошо… Сейчас оно принадлежит мне… Вскоре корабль отвезет меня в Александрию. Пока Гаиус у власти, кольцо Сета будет жечь мне руки. Но может быть, когда-нибудь я вернусь и отдам ему обещанный долг!

Бросив прощальный взгляд на город, Симон побрел по песку, любуясь кольцом, таившим в себе мощь Сета.

Коготь дракона

Скрип повозок необычайно далеко разносился в звенящем морозном воздухе. Римлянин осторожно выглянул из канавы, служившей ему укрытием. В сумерках он с трудом различал силуэты приближавшихся к нему саматианских телег. Их дубовые колеса громыхали на камнях, оставляя глубокую колею в промерзшей земле.

Лукус Ветиус не притронулся к лежавшему перед ним оружию, ни один мускул на его лице не дрогнул. Лишь когда десяток телег выползли из тумана, губы его тронула легкая улыбка. Затем, когда саматиане приблизились, на лице его застыла маска мрачного удовольствия.

Быки неторопливо брели по горной дороге, волоча за собой громоздкие повозки. Римлянин понимал, что время для решительных действий еще не пришло. Словно зачарованный, следил он жадным взглядом за сгорбленными погонщиками, похожими друг на друга, безликими и вялыми. Как и быки, которых с самого рассвета погнали в горы, погонщики выглядели смертельно уставшими. Их злобно хлестал ветер, посыпая морозной крупой зубровые шкуры пологов. Тоненькие струйки дыма от горшков с углями пробивались через отверстия в верхней части навесов. Воины в повозках, в отличие от возниц, грелись и отдыхали в ожидании того момента, когда солнце скроется за горы и можно будет заняться привычным грабежом.

Даже во время войны или набегов почти все саматиане путешествовали семьями. Дети и кормящие матери теснились внутри повозок вместе с воинами. Для них, как и для лошадей, привязанных позади каждой повозки, настоящая работа еще не началась. Но скоро стемнеет, и они разобьют лагерь. Используя ночь как прикрытие, грабители сядут на лошадей и переправятся через Дунай. С рассветом они вернутся с награбленным добром и отрезанными ушами римлян.

Только с того места, где находился Ветиус, был виден одинокий всадник, проскакавший в отдалении, слева от повозок. Это мог быть кто угодно — и разведчик, и просто отставший воин. Дисциплины у варваров не было никакой. За это римский ветеран до глубины души презирал их.

Ветиус жадно следил, как последняя из повозок вползает в ущелье. Похоже, засада удалась. Римлянин представил, сколько крепких рук сжимают сейчас рукоятки коротких мечей, древка пилумов, вытягивают из колчанов стрелы, и его обычно невозмутимое лицо вновь тронула мстительная усмешка. Враги Рима настолько обнаглели, что, находясь в пределе досягаемости летучих пограничных отрядов, не потрудились даже выставить надежного бокового охранения. Теперь саматианам предстояло на своей шкуре узнать, что такое месть римлян.

Время бежало незаметно. Повозки в зависимости от сноровки и желания погонщиков или следовали одна за другой, или катились рядом. Сейчас, когда солнце на западе небосклона кровоточило, как открытая рана, всадник, ехавший раньше слева от повозок, стал неотъемлемой частью двигавшейся в беспорядке толпы, но не защитой для нее. Ветиус снова ухмыльнулся, и его рука потянулась за луком.

Ветер, завывающий вокруг повозок, заносил их хлопьями снега. Некогда весело журчащие среди зарослей в низине ручьи покрылись толстой коркой льда. Шкуры лошадей искрились инеем в заходящем солнце. Тело всадника-часового и его коня было защищено доспехами.

Поперек седла было перекинуто длинное копье. Варвар заботливо поглаживал его древко, когда склонялся над шеей лошади. Он не обращал внимания на колючие кусты, рвавшие в клочья его плащ и заслонявшие кровавый закат.

Звук, принесенный ветром, насторожил всадника. Взгляд уловил едва заметное движение. Римский стрелок приподнялся из-за кустов, ставших слишком низкими, чтобы и дальше служить укрытием. Саматианин пришпорил коня, не давая ему впасть в панику. Животное словно почувствовало вибрацию натягиваемой тетивы. Однако было поздно. Конь метнулся в сторону, раздался пронзительный свист летящей стрелы, и мгновение спустя грудь варвара залила кровь. Свет в его глазах померк навеки.

— Лети за первой! — закричал Ветиус, вновь натягивая тетиву. Трубач, стоявший у него за спиной, поднес к губам боевой рог в серебряной оправе и протрубил сигнал атаки. Со склонов холмов на не ожидавших нападения саматиан хлынули римляне.

Возница первой повозки осадил быков с истошным воплем и попытался спрыгнуть на землю. Подбежавший легионер проткнул его копьем. Двумя ударами короткого меча римлянин разрубил навес над повозкой и с криком нырнул внутрь.

Варвары, сидевшие внутри, выскочили, сделав попытку добраться до лошадей. Но их встретили мечи трех легионеров. У Ветиуса в засаде находилось около пятидесяти человек, все опытные солдаты, полностью вооруженные. Никто из них не имел луков — легат опасался, что в сумерках стрелы нанесут урон своим. Лишь мечи и копья вершили свой суд над застигнутыми врасплох варварами.

Одеты кочевники были по-военному — доспехи из вываренной кожи или из шкуры зубра. Однако они с пренебрежением относились к щитам, да и легкие сабли, прекрасные для конного набега, оказались слабой защитой от римских мечей в ближнем бою. Внезапность нападения также сыграла свою роль. Варвары сыпались с повозок и валились наземь под ударами тяжелых копий, умирали от колотых и резаных ран, которые с блеском наносили римские ветераны. Легионеры безжалостно добивали врагов уже на земле.

Угасающий солнечный свет отражался от начищенных шлемов и ножных лат, горел огнем на кованых колесах повозок; смешиваясь с кровью, приобретал ярко-красный оттенок на мечах римлян.

Легат внимательно следил за сражением. Бой близился к концу: варвары терпели сокрушительное поражение. Они готовились к легкому набегу и совершенно не планировали столкнуться с регулярным римским войском. Хищники сами стали дичью, которую римляне умело затравили и готовились свежевать.

Мертвый ребенок с раздробленным черепом лежал за четвертой повозкой. Земля вокруг была в крови. Быки с перерезанными сухожилиями ревели от боли. Один из них, черный как смоль, угодил в глубокий ров. Оттуда еще неслось жалобное мычание, пока римский меч не положил конец его страданиям.

Этот день стал днем мести римлян, возмездием за тысячи внезапных набегов, за тысячи товарищей, во сне заколотых кинжалами или погибших от выпущенных из засады стрел.

Только в конце колонны, где продвигались три повозки, связанные между собой, варвары оказали римлянам достойное сопротивление. Ветиус поскакал туда вдоль вереницы повозок. Его волнение оказалось не напрасным. Здесь творилось нечто странное. Неподалеку от легата со страшным грохотом упал римский солдат. От удара доспехи его смялись, меч, сверкая в лучах заката, кувыркаясь в воздухе, отлетел в кусты.