КОГОТЬ ДРАКОНА. Сага лунных башен

Голос превратился в визг и оборвался. Наступила пауза, а потом раздался низкий, булькающий, невыразимо отвратительный смех. У Глентона на голове волосы зашевелились: этот смех принадлежал уже не Джону.

— Алло! — закричал он в трубку. — Джон! Джон, отзовись!

Громкий щелчок сообщил, что на том конце повесили трубку, и мрачное предчувствие сказало Эммету, что трубку повесила не рука старого Бракмана.

Глентон взял с полки револьвер и повернулся к девушке, с широко раскрытыми глазами стоявшей в центре комнаты.

— Я вернусь на ранчо. Там творится какая-то дьявольщина, и похоже, старику нужна помощь.

Джоан осталась безмолвной. Поддавшись мгновенному порыву, он подошел и успокаивающе погладил ее руку:

— Не бойся, детка! Санчо позаботится о тебе, пока я не вернусь. А я быстро.

* * *

Вытащив за собой на крыльцо мексиканца, Эммет краем глаза заметил, что Джоан так и осталась стоять в оцепенении, прижав к груди руки: пораженное юное создание, потерявшееся в незнакомом мире насилия и ужаса.

— Я не знаю, что за чертовщина там происходит, — прошептал он Санчо. — Будь осторожен: этот идиот Джошуа взбесился. Он пытался убить меня этой ночью, а потом поджидал нас у обрыва, под которым проходит новая дорога. Наверное, собирался вышибить мне камнем мозги и похитить Джоан. Если он сунет сюда свой нос, пристрели его, как бешеного койота.

— Доверьтесь мне, сеньор! — Санчо погладил рукоять своего кольта. — Это черное дуло уже убивало людей. — Мексиканец мрачно улыбнулся. — В те далекие дикие деньки, когда его хозяин еще разъезжал вместе с Панчо Виллой.

На Санчо можно было положиться. Эммет похлопал его по спине, нырнул в машину и покатил на юг.

Дорога лежала перед ним, как белая трещина в черной стене, и лучи фар постепенно выхватывали ее из темноты.

Револьвер за поясом прибавлял Глентону уверенности, но он все время ожидал, что из темноты выскочит неуклюжая фигура маньяка.

Страх проехать под нависшим обрывом оказался так велик, что он решил опять воспользоваться старой дорогой, но едва успел свернуть туда, как сквозь урчание мотора послышалось тарахтение еще одного автомобиля. Темноту над холмом прорезал свет мощных фар: чья-то машина ехала навстречу вдоль обрыва.

Обогнув холм, Эммет бросил взгляд в зеркало и увидел удаляющиеся габаритные огни. Сердца коснулось нехорошее предчувствие, захотелось развернуться и рвануть назад, к своему ранчо.

Но ничего тревожного во встречной машине не было. Мало ли людей могут ехать в этом направлении ночью!.. Живут ведь фермеры и к северу от ранчо Глентона. А может, какой-нибудь коммивояжер, направляясь в один из провинциальных городков на севере, решил сократить путь и свернул с шоссе.

Когда Глентон приблизился к дому Бракмана, света в окнах не было. Лишь отблески каминного пламени окрашивали стекла в огненно-красные тона. В кустах можжевельника вновь завывал ветер, а больше ничего не было слышно.

Глентон прошел по дорожке и поднялся на крыльцо. Входная дверь оказалась незапертой.

Держа револьвер в руке, Глентон заглянул внутрь.

В камине мерцали гаснущие угли. Сухо щелкали часы, и это бесстрастное тиканье действовало Эммету на нервы.

— Джон! — позвал он. — Джон Бракман!

Ответа не последовало, но в темноте послышался стон, а потом тихое рыдание, глухое и булькающее, как будто пробивалось через кляп. И раздавалось равномерное капанье.

Инстинктивно стремясь к единственному источнику света, Эммет шагнул в сторону камина. В душе его проснулась паника. Он даже забыл, где стоит стол, на котором должна быть керосиновая лампа. Прошло немалое время, прежде чем он собрал все свое мужество и нашел лампу.

Теперь оставалось нащупать спички.

И тут Глентон замер. На фоне тлеющих углей возникла из мрака черная рука, что-то бросила в камин.

Вспыхнули маленькие язычки пламени, но рука исчезла прежде, чем разгорелся огонь. А потом из темноты появилось лицо — оскаленная деревянная маска, в которую каким-то дьявольским образом вдохнули жизнь. На белых острых зубах отражался свет пламени, глаза источали красный свет.

Эммет захлебнулся криком и выстрелил. Он не мог промахнуться с такого расстояния. Лицо с грохотом исчезло, а Глентона осыпали острые осколки.

По комнате прокатился низкий булькающий смех, который он уже слышал по телефону. Эммет не мог с уверенностью сказать, откуда раздавался этот смех, но вовремя сообразил, какой трюк с ним проделали, и, охваченный ужасом, развернулся. Дуло уперлось во что-то мягкое — пока Глентон пялился в зеркало, злодей подкрался к нему сзади, — и грянул выстрел.

Раздался стон. Неизвестный противник грохнулся на пол. Тело его начало биться в конвульсиях, а охваченный паникой Глентон стрелял и стрелял, пока агония не прекратилась. Когда грохот от выстрелов утих, в комнате остались только тикающие часы, капающая на пол жидкость да жуткие стоны, по-прежнему доносящиеся из темноты.

Эммет нашел спички и зажег лампу. Его руки были липкими от пота. Пламя вспыхнуло, тени отступили в углы, а Эммет со страхом уставился на то, что лежало перед камином.

По крайней мере это был человек, высокий, крепкий мужчина, голый до пояса, весь в буграх выступающих мускулов. Из ран на массивном торсе сочилась кровь. Мужчина был черным, хотя лицо явно принадлежало белому — ни пухлых губ, ни приплюснутого носа. От бритой макушки до кончиков пальцев он был вымазан чем-то вроде краски. На правой руке пальцы заканчивались накладными стальными крючьями, загнутыми и острыми. Словно тигриные когти…

Рот был оскален и открывал два ряда крепких зубов.

И тут Глентон заметил, что краска на теле лежала не везде. В центре груди он увидел крут белой кожи, а внутри этого круга — странный символ, похожий на безглазое черное лицо.

Справа от камина и на стене располагалась система зеркал, одно из которых было разбито пулей, С помощью этого трюка Глентона собирались захватить врасплох. По-видимому, черный человек быстро сделал эти приготовления, услышав звук приближающейся машины.

А потом Глентон увидел Джона Бракмана.

Старик лежал на спине и был совершенно обнаженным. Его руки и ноги были широко раскинуты, так что тело образовывало крест Святого Андрея. Руки и коленки были пронзены черными стрелами, а высунутый изо рта язык — птичьим вертелом. С груди его содрали кусок кожи величиной с ладонь, и там виднелось отвратительное красное пятно живой плоти. Сам кусок лежал на столе, и Глентон пораженно закрыл глаза: на нем был изображен тот же символ, что и на груди мертвеца у камина. Кровь струилась по столу и капала на пол.

Сдерживая приступы тошноты, Глентон вытащил вертел из языка несчастного. Бракман закашлялся, сплюнул комок свернувшейся крови и начал издавать нечленораздельные звуки.

— Потерпи, Джон, — сказал Эммет. — Сейчас найду какие-нибудь щипцы и выдерну остальные…

— Оставь их! — пробулькал Бракман. — Они с зазубринами… ты разорвешь мне руки… все равно конец… они ранили меня еще и таким образом, что простым глазом не увидишь… дай умереть с наименьшими страданиями… извини… я должен был предупредить тебя, что он затаился в темноте… но из-за этого проклятого вертела… я не мог даже завизжать. Он услышал твою машину и подготовился… зеркала… всегда носят с собой все свои причиндалы… для обмана и убийств! — Старик вновь выплюнул кровь. — Виски, быстрее… на той полке… — Он дернулся, когда огненная жидкость обожгла израненный язык, но голос его сразу окреп, а в воспаленных глазах появились искры жизни. — У меня еще хватит сил рассказать все… а потом заяви в полицию… пусть их сотрут с лица земли! Я держал слово до этого момента, пусть над моей головой и висела смертельная угроза… Я надеялся, что сумею надуть их. Будь прокляты их черные души! Я не собираюсь больше хранить эту тайну! Ничего не говори и не задавай никаких вопросов — слушай!

Странные истории часто слетают с умирающих губ, но не было более странной истории, чем та, которую услышал Эммет Глентон, стоя в залитой кровью комнате.

— В молодости я жил далеко отсюда, — простонал Джон Бракман. — Я был дураком и по собственной глупости стал членом культовой организации, поклоняющейся дьяволу, «Черным братьям Ахримана». Когда до меня дошло, что они из себя представляют, было уже слишком поздно… меня связала моя собственная клятва. Не буду говорить о методах и целях «Черных братьев», это вне всякого понимания. У них есть характерная черта, которая часто встречается и во многих других культах: они абсолютные фанатики. Они поклонялись дьяволу Ахриману, Повелителю Огня, и приносили человеческие жертвы. Один раз в год, между полуночью и рассветом, они возлагали на горящий алтарь Ахримана молодую девушку. В жару этого алтаря тело девушки превращалось в пепел, а раскрашенные в черное жрецы развеивали его на ночном ветру. — Бракман вновь сплюнул набравшуюся кровь и продолжил: — Я был одним из «Черных братьев». На моей груди был вытатуирован несмываемый знак Ахримана, символ Ночи — безглазое черное лицо. Однако, в конце концов, я устал от них. Я сбежал в Америку и сменил имя. Здесь уже жил кое-кто из моих родственников: та ветвь, к которой принадлежит и Джоан. Прошло девятнадцать лет, и я решил, что «Черные братья» обо мне забыли. Я и не подозревал, что у них есть филиалы в Америке, в гетто больших городов. Во всяком случае, мне бы следовало знать, что они ничего никогда не забывают. И вот в один прекрасный день я получил зашифрованное послание, которое разбило все мои иллюзии. Они меня помнили, они меня выследили и знали обо мне все! И в наказание за отступничество выбрали для ежегодной жертвы мою племянницу Джоан.

Эммет Глентон вздрогнул. У него вновь побежали по спине мурашки.

— Это и само по себе было плохо, но меня едва не свело с ума другое… С незапамятных времен у «Черных братьев» существует обычай убивать вместе с жертвой и мужчину, который является ее ближайшим родственником: отца, брата, мужа — ее «хозяина», согласно их ритуалу. Отчасти обычай восходит к фаллическим суевериям, отчасти объясняется стремлением уничтожить врага, который мог бы отомстить за убитую. Я знал, что Джоан не спасти. Она уже была помечена роком, но я мог спасти себя, вовремя переложив ответственность за нее на чьи-нибудь другие плечи. Пришлось выдать ее за тебя.

— Ну ты и свинья! — прошептал Глентон.

Бракман не обратил на шепот внимания. Глаза его горели, а на губах запеклась кровь.

— Увы, твоя женитьба мне не помогла, — простонал он. — Братья появились вскоре после того, как ты уехал. Старый глупец, я впустил их в дом и попытался объяснить, что больше не несу ответственности за выбранную ими девушку. Я добрался до телефона, но они рассмеялись и начали пытать меня. А потом приговорили к смерти за отступничество. Один из них остался, чтобы разделаться со мной, а остальные уехали. Как видишь, он и в одиночку отлично справился со своей задачей!

У Глентона вдруг пересохло во рту: он вспомнил неизвестный автомобиль, проследовавший на север.

— Куда… куда они направились?

— На твое ранчо… за Джоан… Я сказал им, где она… еще до того, как меня начали пытать!

— Какой же ты дурак! — вскричат Глентон. — И ты только сейчас говоришь мне об этом!

Но Джон Бракман уже не слышал. Он забился в агонии — одну из дьявольских стрел вырвало из пола — и зашелся в душераздирающем вопле. А потом жизнь покинула его грешную душу.

* * *

Эммет Глентон несся к машине, а черный ветер невидимыми пальцами пытался содрать с него одежду.

Обратная поездка сквозь ночь превратилась в сплошной кошмар. Темные стены мрака расступались перед ним, сжимали его плечи и сливались за спиной, а между ними жил ужас, Завывающий ветер выводил монотонную песню.

На этот раз Глентон не стал объезжать холм по старой дороге, а ринулся прямо на мост и без остановки пролетел под черным обрывом. Сверху не упало ни одного булыжника — Джошуа, должно быть, давно покинул свою засаду.

Эммет пронесся еще три мили, и сердце, подпрыгнув к самому горлу, так и застряло там ледяным комом. Отсюда он должен был уже видеть огни своего дома, но только яркие снопы фар пронзали стену мрака перед глазами.

Затем из темноты возник дом, и он увидел на крыльце бледное мерцающее пятно. Неизвестного автомобиля нигде не было видно, но Эммету пришлось резко затормозить, чтобы не наехать на бесформенную массу, распростершуюся посреди двора. Это оказался Джошуа. Он лежал лицом вниз, и половина его головы представляла собой сплошное кровавое месиво. Слабоумный появился здесь для того, чтобы встретить собственную смерть.

Эммет выскочил из машины и побежал к дому.

— Санчо! Санчо!!! Где ты?

Крики угасли в порывах ветра, а сердце вдруг сжала ледяная рука.

Эммет не спускал расширенных глаз с бледного пятна, которое росло по мере того, как приближалось крыльцо. А потом понял: это не пятно, это лицо Санчо. Но почему он стал таким высоким? И почему у него стеклянные глаза?

Глентон остановился, перевел дыхание. И все понял. К навесу над крыльцом была привязана за длинные волосы отрезанная голова мексиканца. Мертвое лицо натерли чем-то вроде фосфора, и от этого оно зловеще светилось.

— Джоан!!! — Эммет ринулся в дом.

Но ответил ему только ветер с улицы, и в заунывном голосе его звучала насмешка.

Сразу за дверью нога Эммета запнулась за что-то тяжелое и мягкое. Похолодев, он нашел спички и чиркнул одной из них. На полу лежало пробитое пулями и обезглавленное тело Санчо. Спичка обожгла пальцы, и Глентон выскочил из дома.

Оказавшись во дворе, он вдруг успокоился.

Санчо, должно быть, застрелил Джошуа, когда тот пытался проникнуть в дом. Потому незнакомцы и застали мексиканца врасплох — ведь он ни от кого, кроме идиота, не ожидал нападения. Услышав звук мотора, Санчо, наверное, подошел к двери и, ничего не подозревая, выставил себя в освещенном дверном проеме. Затем был град пуль. А затем…

Глентона прошиб холодный пот. Джоан, одинокая и беззащитная, где-то с этими дьяволами!

Ему вдруг показалось, что он услышал звук — словно кто-то пробирается сквозь кусты с северной стороны дома. Он резко развернулся, поднял пистолет и направился туда. Звук сразу прекратился. Впрочем, это мог быть бычок, или какой-нибудь зверек, или…

Он бросился к машине.

Тело слабоумного исчезло.

Неужели мертвый Джошуа встал с земли и принялся бродить в кустах?

Глентон не стал слишком раздумывать над этим. В данный момент он был готов поверить чему угодно. К тому же его совершенно не интересовал Джошуа — ни живой, ни мертвый.

Он обошел дом и вытер с лица пот. Руки были холодными и влажными.

Дом стоял на возвышенности. Отсюда за несколько миль можно заметить огни любой машины, отправившейся на север.

Эммет напряг зрение, но так и не увидел в темноте ни одной искорки. Должно быть, между местом преступления и этими негодяями пролегло уже немало миль. Он должен пуститься в погоню… Но куда? На север, конечно… Однако в нескольких милях отсюда дорога разделяется на три, а они выходят на автострады, а автострады ведут в Нью-Мексико и Оклахому…

Он в растерянности стиснул руки. И вдруг замер.

Вдали был свет. Но не расширяющийся луч, как у фар, а… Это было скорее что-то вроде мерцания… Словно теплились в темноте еще не остывшие угли. Свечение исходило откуда-то из точки, находящейся к западу от северной дороги, не доходя до развилки. Что это такое — было абсолютно не ясно, но уж лучше идти туда, чем терзаться бездействием.

Запомнив местоположение светящегося объекта, он перезарядил пистолет, сел в машину и погнал ее на север. Едва он спустился с возвышенности, на которой стоял дом, мерцание пропало из виду, но Глентон продолжал гнать, пока не оказался возле длинной лесистой гряды, протянувшейся к западу от дороги. Похоже, где-то там, на гряде, и располагалось это таинственное мерцание.

Эммет вылез из машины и начал взбираться по склону. Ободрав себе руки и порвав одежду, он добрался почти до гребня и замер. Завывания ветра стихли до жалобного стона, и там, впереди, сквозь этот стон пробился тихий звук, от которого Глентона вновь прошиб холодный пот.

Песня!.. Где-то за гребнем гряды монотонно пели мужчины, и это пение пробудило в нем воспоминания о расистах, старые, как само время, и смутные, будто ночные кошмары. Пришли мысли о мрачных темных храмах, где у ног связанных жертв перед окровавленным алтарем клубится злобный дым. В ярости Глентон ринулся на гребень.

А оттуда взглянул вниз и увидел сцену, отправившую его воспоминания на тысячу лет назад, в темные ночи средневековья, когда по земле в облике человека шествовало безумие.

У подножия гряды, в широкой природной впадине, мерцало кольцо огня. Большие камни образовывали круг, они и мерцали голубовато-белесым светом, светом ледяного жара, неподвластного человеческому пониманию. Поднимавшееся от них сияние дьявольским нимбом окружало впадину. Этот свет Глентон и заметил, стоя рядом со своим домом. Так могли сиять только угли, на которых черти жарят грешников. Черти, во всяком случае, здесь присутствовали. Он видел их внутри круга: трое высоких мускулистых мужчин, голых по пояс и черных, как ночь. Лица их скрывались за оскаленными золотыми масками в форме звериных морд. Черти столпились вокруг кучи слабо мерцающих камней, и на этом импровизированном алтаре неподвижно лежала белая фигура.

Увидев ее, Глентон чуть было не закричал — это была Джоан, совершенно обнаженная и распятая. Только сейчас Эммет понял, чем для него будет потеря этой девушки и как много она стала для него значить за прошедшие с их встречи несколько часов. Жена! Даже в такой момент это слово родило в нем приятное тепло. Жена!.. А эти дьяволы хотят обратить ее в пепел… Смерть им!

С пистолетом в руке он ринулся вниз по склону.

Тут же пение прекратилось, донеслось странное жужжание, очень напоминающее гудение включенной динамо-машины.

Джоан закричала от боли.

Ореол вокруг круга усилился, приобрел насыщенный синий цвет. Среди камней стали пробиваться бледные язычки пламени. Оттенок алтаря под девушкой тоже изменился. Его голубизна стала более отчетливой.

Джоан зашлась в мучительном крике и начала извиваться.

Глентон достиг подножия гребня и завопил. Черные люди обернулись в его сторону. Старенький револьвер взлетел на уровень глаз, щелкнул курок… Но тут вытянутая левая рука Глентона коснулась одного из мерцающих камней.

Боль была короткая, но ужасающая, и Глентон покатился по земле, едва не выронив револьвер. А когда поднялся на ноги, понял, в чем дело.

Камни каким-то образом проводили электрический ток, и величина его была такова, что сбивала человека с ног. То же самое было и с алтарем, но там до полной мощности было еще далеко.

Усилившийся гул говорил сам за себя. Джоан должна была умереть от поражения электричеством, но не мгновенно, как это происходит с преступниками на электрическом стуле, а медленно агонизируя, постепенно превращаясь в пепел.

Глентон снова завопил, вскинул револьвер и выстрелил. Один из черных людей ничком рухнул на землю, другой застыл на месте. Но третий быстро наклонился и положил руку на какой-то черный чемоданчик, стоявший у его ног.

Мгновенно гул превратился в писк. Белые огоньки заплясали по камням, фигуры оставшихся в кругу людей расплылись за бело-голубой стеной пламени.

Глентон прикрыл глаза левой рукой и принялся стрелять раз за разом, снова и снова. В его душе нарастала паника — он никак не мог попасть в черных людей. Бело-голубое пламя искажало предметы и мешало прицелиться.

Наконец курок глухо щелкнул, и Глентон понял, что остался безоружным. Он швырнул револьвер в черных людей и бросился к сверкающей баррикаде с голыми руками. Он понимал, что прикосновение к ней означает верную смерть, но не мог стоять в бездействии, глядя, как умирает жена.

До каменного круга он добраться не успел.

Откуда-то из темноты вылетела черная тень и с ревом пронеслась мимо. Это был Джошуа! Голова его была залита кровью, но примитивная ярость и безумное желание обладать лежащим на алтаре белым телом остались невредимы.