С тобой и без тебя. Нежный враг

Она сбросила с себя покрывало, пытаясь поскорее забыть все это. Шестнадцать лет прошло с того дня, но боль была очень резкой, так как только теперь оказалось, что ее мать была права. Она спустила ноги с кровати. Она слышала голоса из коридора, сегодня был день посещений. Мужской голос… говорит по-французски. Она знала, что в соседней комнате была телезвезда. Она не могла вспомнить ее имени. И голоса двух сиделок… они говорили о дне ее прибытия. Женщины. Санаторий полон женщин. Выпивка, наркотики, депрессия… был ли это выбор для женщин, подобных ей?

Она нащупала тапочки под кроватью, накинула халат, который висел на двери. Ей очень захотелось поскорее уйти отсюда. Выбраться из этой комнаты.

— Меня зовут Анджела, — сказала она на школьном французском и улыбнулась молодому человеку, который, по-видимому, не мог оторвать от нее глаз.

— Бруно, — представился молодой человек. Он протянул ей руку. Анджела взяла ее, чувствуя себя нервно, думая о виски, бренди или еще о чем-нибудь.

— Вы болеете? — поинтересовался он осторожно. Анджела улыбнулась.

— Нет… да. Я пила. — Она засмеялась. Он улыбнулся, потом засмеялся вместе с ней.

— Что значит… выпивка? — Он был молод. Восемнадцать, не больше. Он, вероятно, пришел к своей матери.

— Ничего. У вас нет… чего-нибудь выпить? — она спросила его, чувствуя себя беспомощно. Он поднял бровь, потом погрозил пальцем. Анджела захихикала.

— Две минуты. Хорошо? — Он ушел. Сердце Анджелы быстро забилось. Выпивка! Он выглядел как неуклюжий юнец. Анджела опять захихикала, когда он открыл дверь коридора и исчез. Примерно через пять минут он вернется. Она поправила халат и встряхнула волосами. Она точно не знала, чего он от нее хочет. Но она отдала бы ему все, чего бы он ни попросил.

— Вот! — Дверь открылась, у него в руках было две бутылки «Корвуайзера». Анджела чуть не зарыдала. Но он предупреждающе вытянул руку. Он сказал, что принес их для своей матери, но вот теперь отдает ей.

— Вы ангел, — сказала Анджела.

— Не здесь. — Он чего-то хотел в обмен на это. От одного взгляда на бутылки ее тошнило. Для нее теперь эти бутылки были самым страшным искушением из всех, которые она когда-либо испытывала.

— Хорошо. Пойдем. — Она открыла дверь, посмотрела по сторонам и быстро впустила его за собой. Она не помнила себя. Прислонила бутылку к губам и сделала глоток, сначала медленно, потом жадно. Он смотрел на нее и ждал, пока она испытает свое удовольствие, а он сможет получить свое, прежде чем сиделка хватится их обоих. Она поставила бутылку, легла и посмотрела на него. Он быстро снял штаны и залез к ней в холодную кровать. За доли секунды он уже был на ней, расстегивая ее халат, проводя рукой от шеи, между грудей к низу живота… Ее взгляд был жестко зафиксирован на двух бутылках, стоявших на телевизоре рядом с фотографией Макса, когда парень вошел в нее, неуклюже двигаясь раз, другой, третий… Это закончилось в доли секунды. Она прикрыла глаза, когда он быстро метнулся натягивать свои плавки. Потом пригладила ему волосы и поправила рубашку.

— Ну как? — спросила она его, с удовольствием потягиваясь.

Ее халат распахнулся, обнажая маленький красноватый сосок. Она видела, как он старательно смотрел в сторону. Ее передернуло.

— Спасибо, — сказала она, кивая на «подарок». Хотя теперь это едва ли можно было назвать подарком, думала Анджела, осторожно вытирая липкую массу, оставшуюся на ее халате после столь неумелого завершения секса.

— Ладно. Мне надо… идти. — Казалось, ему не терпелось поскорее исчезнуть отсюда. — Я еще приду. В среду. Вы еще будете здесь?

— О, да. Я так думаю. Принеси мне еще, — пробормотала Анджела, снова поднося к губам бутылку. Он улыбнулся.

— Хорошо. До скорого.

— Пока, счастливчик.

Анджела раскинулась на кровати, когда он выскользнул в коридор. Боже. Это было так здорово. Бренди обжигало знакомым теплом ее горло, стирая головную боль, дурные мысли, резь в глазах… горечь на сердце. Ей мгновенно стало лучше.

9

Прошел месяц — целый месяц без Амбер — и, к ее огромному удивлению, Бекки обнаружила, что ее дни не проходили в подсчитывании минут до приезда подруги. Уже после первой недели она перестала вести свой дневник, в котором записывала все, что она могла забыть рассказать из важного произошедшего, когда Амбер вернется. Она была занята в школе, и, конечно, в любом случае у нее была Мадлен. Мадлен приходила в гости практически каждый день в последние две недели, но ни разу не предложила Бекки зайти к ней, хотя Бекки было бы очень интересно увидеть дом Мадлен. Она знала, что раньше мать Мадлен была писательницей и ее книги хорошо рекламировались (она спросила своих родителей, что это значит), а ее папа был оптометристом (и снова Бекки пришлось об этом спрашивать), но теперь они жили совершенно другой жизнью. Бекки не могла вообразить причину, из-за которой ее родители резко сменили свои профессии и род занятий — ее мама теперь работала уборщицей, а отец работал на фабрике, — но Мадлен не любила обсуждать это и не хотела приглашать Бекки к себе. Но Бекки была любопытна и настойчива, и случайно в пятницу днем она добилась своего. После трех или четырех вопросов Мадлен сдалась.

— Но это не так, как у тебя дома, — описывала девочка мрачную пустую прихожую в своем доме.

— Неважно, — серьезно ответила Бекки. Она не могла понять упрямство Мадлен. В конце концов, на сколько они могут отличаться? Она надела свои белые тапочки и спрыгнула с кровати.

— Готова? — спросила Бекки.

Мадлен грустно кивнула. Она посмотрела на Бекки и представила ее у себя в комнате. Та выглядела бодрой и свежей. Ее длинные блестящие волосы были причесаны на прямой пробор в две косички, спадающие по обе стороны ее маленького веснушчатого лица. Ее изумрудно-зеленые глаза сверкали, ее одежда была яркой и аккуратной, она выглядела так, как кто-то никогда не ступавший на Риверфлит, и это было слабым местом Мадлен. Они прошли вверх по улице Лэндброук-Гроув, Мадлен остановилась, когда они дошли до конца дороги. На развилке с Барбли-Роуд они повернули налево. Бекки посмотрела назад. В течение десяти минут они оставили позади элегантный, красивый мир Холланд-парка. Это был спальный район, он казался скучным и однообразным. Мадлен повернула направо на маленькую улицу, которая вела к железнодорожным путям. Риверфлит. Бекки увидела, как Мадлен полезла за связкой ключей. Она открыла дверь в подъезд, и они вошли. В подъезде пахло мочой и сыростью. Бекки чуть не стошнило.

— Ты здесь живешь? — спросила она с широко открытыми глазами.

— Боюсь, что так, — ответила грустно Мадлен.

— Кошмар! — Бекки ничего, кроме этого, не могла сказать.

Они поднялись вверх по лестнице на четвертый этаж, Бекки с трудом сдерживала дыхание, боясь вдохнуть что-то… опасное. Они остановились перед белой дверью. Мадлен снова достала связку ключей и открыла дверь.

— Мама? — крикнула она, когда они вошли.

Бекки испуганно осмотрелась.

— Я здесь, — она услышала резкий голос женщины.

В квартире Сабо было мрачно; дневной свет не проникал сюда, хотя на улице стоял солнечный день. Было душно, пахло нестираным бельем, незнакомой едой на кухне и чем-то еще, Бекки не могла определить. Глаза Бекки приспособились к темноте, когда они вошли. Квартира была маленькой, очень маленькой! Спальня слева, закрытая дверь перед ними, узкий коридор, справа была ванная комната, а слева гостиная. На той же стороне была кухня с занавешенными шторами. Она прошла с Мадлен в гостиную. Мама Мадлен лежала на диване, обитом розовым бархатом, подняв ноги вверх, отдыхая. В ее руках была толстая книга с незнакомыми буквами на зеленой обложке. Глаза Бекки бегали по комнате, разглядывая детали, которые, по словам ее учителя, были очень важны — обложка книги, цвет дивана, материал, из которого сделаны шторы, виды и количество растений, борющихся за жизнь на узком балконе снаружи. Она запечатлела всю сцену в памяти — позже она мысленно вернется к ней и все нарисует. Это было не похоже на что-либо, виденное ею ранее.

Миссис Сабо с удивлением подняла глаза, не ожидая увидеть кого-то рядом с дочерью. Она опустила книгу и с трудом встала, отбрасывая свои светлые волосы и заправляя их за уши.

— Кто это с тобой, Мадлен?

Она выглядела более худой, чем дочь, изрядно потрепанной жизнью, смотревшей на все без улыбки. На ней было хлопковое платье, поверх которого она носила шерстяной кардиган; черные толстые колготки, что было весьма странно в это-то время года. Ее руки были грубые и опухшие. Бекки заметила, что ногти были неухоженные, такое впечатление, что руки много были в воде. Она застенчиво улыбнулась ей. Миссис Сабо, казалось, этого не заметила.

— Мама? — нервно спросила Мадлен.

Мать что-то сказала ей на венгерском. Бекки внимательно слушала, очаровываясь незнакомой интонацией венгерской речи Мадлен. Бекки лишь недавно привыкла к ее английскому. Они тихо спорили в течение одной или двух минут, потом миссис Сабо, сухо кивнув Бекки, вышла из комнаты. Бекки подошла к Мадлен, спрашивая, о чем был разговор — сделала ли она что-нибудь не так? Она едва ли сказала хоть слово с тех пор, как они вошли.

— Садись, — с трудом сказала Мадлен, присев на диван с грустным выражением лица.

Бекки неловко села на стул напротив и стала осматривать комнату. Все заставлено мебелью и много, очень много книг, язык которых незнаком Бекки. Комбинация согласных и ударений была сложной: Питер Эстерхази, Имре Кертес, Джорджи Конрад. В конце комнаты стоял большой темный шкаф, по бокам от него висели вешалки с одеждой. Бекки посмотрела на коллекцию фотографий. В овальных рамках были бабушка с дедушкой и родственники, среди которых Бекки тщетно пыталась найти кого-нибудь похожего на Мадлен. И ей это удалось — он был с высокими скулами, с темно-карими глазами. Она повернулась к Мадлен.

— Кто это? — спросила она, показывая на лучшую фотографию в коллекции. На черно-белой фотографии был симпатичный молодой человек в сером берете, одетый в солдатскую форму, а берет был сдвинут набок. На стене напротив висела еще одна его фотография, более крупная.

— Мой брат, — сказала Мадлен, ее лицо неожиданно напряглось. Бекки восхищенно на нее посмотрела. Старший брат, да еще и в форме?

— Он прекрасно выглядит. Он в армии?

— Он умер. — Голос Мадлен был безжизненным, отсекавшим дальнейшие вопросы. Бекки была в шоке.

— Дать чего-нибудь попить? — спросила Мадлен после минутного молчания. Бекки кивнула. Умер? Она не знала никого, у кого кто-нибудь умер бы. Как же он умер? — хотелось спросить Бекки, но, увидев лицо Мадлен, она остановилась. Теперь она поняла, что же было в этой квартире, чего она сперва не уловила. Горе. Воздух оказался тяжелым и душным, с привкусом горя.

Со своего места у дивана Бекки грустно смотрела на Мадлен через комнату. Это посещение было с самого начала обречено на неудачу. Это было ясно и из того, как вышла мама Мадлен, едва увидев Бекки. Это сквозило во всем. Фотографии Питера, навязчивый мерзкий запах капусты, покрывало на софе, что было чуждым и непонятным для ее подруги, чья мама всегда выходила встречать ее днем после школы и которую всегда ожидали на обеденном столе стакан молока, и тарелка печенья, и чудесный свежий букетик цветов в вазе, и симпатичный заварочный чайник. У Мадлен не оставалось сомнений, что Бекки хотела уйти как можно скорее. Да и кому бы захотелось задерживаться в подобном месте, когда его ждет дома солнечная просторная комната, уставленная любимыми вещами и прочей роскошью? Она резко встала с острым желанием избавиться от Бекки, и чтобы все в ее доме встало на свои места. Она будет счастлива и сама по себе, в ее одиноком мире. На самом деле, горько размышляла она, когда чуть ли не насильно выпроваживала Бекки из комнаты, было очень глупо с ее стороны думать, что она когда-нибудь сможет подружиться с девочкой, похожей на Бекки. Девочки, подобные Бекки, могли дружить лишь с подобными Амбер, — теперь ясно, почему они были друзьями. И что же тогда заставило ее думать иначе? Не обращая внимания на обиженный взгляд непонимания на лице Бекки, Мадлен закрыла за ней входную дверь и прислонилась к косяку. Ее лицо горело от смущения и разочарования. Она на секунду прислушалась, шаги Бекки медленно удалялись в направлении лестницы.

— Почему бы тебе не заглянуть к ней завтра днем? — спросила мама Бекки, глядя на несчастное лицо дочери за ужином. — Захвати ее маме букетик цветов, ей будет приятно.

— Думаю, я просто не нравлюсь Мадлен, — грустно сказала Бекки, гоняя еду по тарелке.

— Уверена, что это не так, дорогая, — задумчиво повторила Сьюзан. Она взглянула на своего мужа, ища поддержки, но тот был слишком занят, пытаясь одновременно поесть и прочитать статью. — Я знаю, ты не осознаешь этого, но ты очень счастливая девочка… Мы с твоим отцом набаловали тебя, ты понимаешь. Нам не следовало бы, но… Поэтому, когда ты встречаешь кого-либо, похожего на Мадлен, ты осознаешь, как ты счастлива. Доедай свою картошку. Я помогу тебе выбрать букет завтра днем после школы. Ты можешь зайти к ним завтра во время полдника.

Бекки благодарно посмотрела на свою мать. Та всегда знала, что лучше делать.

Мадлен подняла глаза. Она услышала, как позвонили в дверь. Она неохотно оторвалась от книги и встала. Наверное, это соседи, кошка которых все время забиралась на балкон Сабо и не могла выбраться обратно. Она прошла по короткому коридору к двери, отперла и толкнула ее.

— О! — Ее рот открылся от удивления. Перед ней стояла Бекки, державшая в одной руке огромный роскошный букет подсолнухов, а в другой — альбом и карандаши. Мать недоверчиво посмотрела на Мадлен.

— Привет, — осторожно сказала Бекки.

Мадлен уставилась на нее. Какого черта она здесь делала.

— Я принесла это… для твоей мамы, — торопливо сказала Бекки. — Я подумала, цветы ей понравятся. Они милые, и моя мама сказала…

— У нее сегодня не день рождения или какое-либо другое торжество, — Мадлен прервала Бекки, хмурясь. — Зачем ты это принесла?

— Просто подумала, что цветы ей понравятся. — Последовало короткое молчание. Бекки откашлялась: — Мадлен, мне просто хотелось… Я собиралась спросить тебя вчера, но… Неважно. Как ты думаешь, можно я тебя нарисую? — Слова вырвались у нее как будто неожиданно.

Мадлен подозрительно посмотрела на нее.

— Нарисуешь меня? Зачем?

— Не знаю. Мне просто захотелось. Я рисовала с натуры только своих родителей… Амбер не смогла просидеть достаточно долго. Пожалуйста, соглашайся. Пожалуйста…

Мадлен замолчала, словно не зная, следует ли доверять почти умоляющей улыбке на лице Бекки. Потом она открыла дверь пошире, и Бекки вошла. Мадлен взяла цветы и поставила в вазу. Ее мать пока не вернулась с работы. Она снова прошла к гостиной, стараясь не показывать, как она была довольна и удивлена одновременно. Прошлую ночь она провела без сна, перечисляя себе все причины, по которым ей следовало бы держаться подальше от Бекки, а к утру была почти в этом убеждена. А теперь, когда Бекки неожиданно появилась в ее дверях, удовольствие и ожидание встречи с подругой, которое Мадлен испытывала с тех самых пор, когда подошла к Бекки в библиотеке, наполнили ее снова. Она улыбнулась себе и вошла в гостиную, где Бекки уже раскладывала свои вещи. Еще одно, что так нравилось Мадлен в Бекки, было то, что та никогда не теряла понапрасну свое время.

Уходя в школу, Мадлен забыла на обеденном столе картину. Майя посмотрела на нее и была вынуждена ухватиться за плиту, чтобы устоять на ногах от охватившего ее приступа горя. Это было так несправедливо. Маленькая девочка, новая подруга Мадлен… Как могла она выбрать место и нарисовать Мадлен именно на том самом диване в гостиной, изобразив ее со слегка повернутой головой на фоне толстой драповой шторы. Светлые волнистые волосы дочери спадали прядями на ее лицо. Текстура была так четко передана, что волосы казались настоящими, удивляя желанием прикоснуться к бумаге и проверить их реальность. Но взгляд матери задержался на заднем плане. Прямо над головой Мадлен в центре рисунка была фотография Питера. Майя зажала рот рукой и резко отвернулась, неспособная больше смотреть на картину. Она рванулась в ванную, слепо, на ощупь, неистово разбрасывая по дороге шампуни и тюбики зубной пасты, и бессильно опустилась на колени.

10

Амбер каждый день с утра завороженно наблюдала, как Паола и Франческа готовились к выходу из квартиры. Из-за занавесей гардеробной ей было видно, как они причесывались и прихорашивались перед огромном зеркалом в холле, прежде чем покинуть квартиру и войти в элегантный, декорированный металлом лифт. А ведь Паоле было всего-то десять! Однако она вела себя как особа по крайней мере лет на шесть старше, разумеется, самой Амбер. Подготовка к школе была особым ритуалом, занимающим около двух часов, прежде чем она объявляла, что готова. Она ходила в частный лицей, находящийся всего в трех кварталах отсюда, однако для этой цели был нанят личный водитель. Там она изучала итальянский, французский, английский и испанский. Полиглот. На Амбер это производило впечатление. Занятия заканчивались в два, а потом шел длинный перечень повседневных дел, включающий еженедельное посещение парикмахера. Амбер едва могла поверить, что сюда также входили ежесубботние поездки на маникюр вместе с матерью. По мере того как Амбер наблюдала за ними обеими, она осознавала, что Франческа воспитывала свою дочь единственным известным ей способом, нацеливаясь на достижение определенного результата — вырастить Паолу желанной и приятной для противоположного пола, каковой, собственно, и была сама Франческа. Для Амбер длительные походы по магазинам, обсуждения одежды и макияжа за обеденным столом были так же чужды, как и идея того, что мама занимала главное место в ее жизни. Она не могла вспомнить то время, когда бы Анджела была кем-то, о ком не надо было именно ей, Амбер, позаботиться, не говоря уж о том, что вообще-то должно было всегда быть наоборот. Нельзя даже подумать о том, что к Анджеле можно обратиться за советом! Она покачала головой. Однако было нечто, определяющее близость в отношениях Франчески с дочерью… И тогда Амбер впервые осознала, что именно этого ей и не хватало, так что ее поглотили негодование и зависть. Она с жадностью наблюдала за тем, как они радовались вместе, открывая пакеты с покупками, как Франческа расчесывала на ночь волосы дочери. Амбер с горечью осознавала, что этого никогда не было и не случится в ее жизни — самое большее, на что была способна Анджела, — обозначить свое присутствие. И даже несмотря на то что мама Бекки всегда проявляла внимание к Амбер, это все равно было не совсем тем, чего девочке так недоставало. При мысли о Бекки тоска Амбер только усилилась. Амбер писала подруге практически каждый день, и, надо отдать ей должное, Бекки отвечала на все ее письма. Но в последнее время ответы были заполнены новым персонажем — девочкой по имени Мадлен. Амбер испытывала старое знакомое ей чувство паники — неужели ей суждено потерять и Бекки тоже?

11

Сердце Бекки неожиданно подпрыгнуло. Возле нее, озадаченный совершенной неспособностью Бекки заговорить, стоял старший брат Амбер — Киеран.

— Она возвращается в пятницу, — повторил Киеран раздраженно, задумываясь, что же произошло с Бекки. Он знал Бекки Олдридж с тех пор, как… Да, всю свою жизнь. Они с Амбер были неразлучны постоянно. Он взглянул на нее и нахмурился. Как же быстро она повзрослела — длинные блестящие рыжеватые волосы, зеленые глаза, милое личико, хрупкое тело… черт, ей уже, должно быть, четырнадцать? Нет, пятнадцать. А он так привык думать о ней как о назойливой маленькой девочке. Он взглянул на часы.

— Я… Я загляну к вам в пятницу, — выдавила из себя Бекки и густо покраснела. Киеран пожал плечами.

— Хорошо. Она приезжает днем. Ну, мне надо бежать… Увидимся, — заключил он, забирая свой мотоциклетный шлем со стола в вестибюле. Бекки уже повернулась, чтобы спуститься по лестнице.

— Эй, — неожиданно начал Киеран. — Можешь прокатиться со мной, если хочешь, — предложил он, наслаждаясь тем, что ее личико снова залилось краской и просияло. — Если, конечно, тебе больше нечего делать.

— Мне? Ах, нет… Нет… Нечего… Что? Прокатиться с тобой? — Слова застряли у Бекки в горле. Она уставилась на него.

— Ну да. Я заскочу тут к приятелю ненадолго. Возьму у него несколько дисков. Ты можешь сесть сзади.

— На твой мотоцикл? — Бекки чуть в обморок не упала. Она окинула себя беглым взглядом: на ней все еще была школьная форма.

— Просто подоткни юбку под себя, — осторожно сказал Киеран, приближаясь к ней. — Тут недалеко ехать, всего одна минута.

Бекки кивнула, вне себя от восторга, чтобы говорить. Они направились к его мотоциклу, припаркованному перед домом.

Двадцать минут спустя Бекки сидела на кровати у его друга Тима и смотрела на Киерана. Она не могла понять, каким же все-таки образом он превратился в ее глазах из бестолкового и навязчивого человека, по необходимости присутствовавшего в доме Амбер, в симпатичного, веселого остроумного молодого человека, в юношу, к сильному упругому телу которого она прижималась, когда они ехали на мотоцикле по Холланд-парк Авеню. Она незаметно наблюдала за ним. Он стоял в углу комнаты, выбирая записи определенной серии в маркированных пластиковых коробочках. Она никогда раньше не замечала непослушную прядь густых волос, спадающую на его лоб, как и у Амбер, или то, какими густыми были его ресницы, обрамляющие голубые глаза.

— Хочешь? — спросил Тим, предлагая ей сигарету. Бекки нервно взяла ее, надеясь, что пальцы не будут дрожать. Она смотрела, как Тим затягивается, в точности повторяла его движения, но старалась не вдыхать дым. И все равно чуть не задохнулась. Но никто, кажется, не заметил этого. На самом деле, ни Киеран, ни Тим особо не обращали на нее внимания. Они разговаривали на каком-то своем языке, полным намеков и шуток, которых Бекки не могла понять, как ни старалась. Но это ее и не беспокоило. Для нее было достаточно находиться с ними в одной комнате. Она сидела на кровати, следя за каждым их движением, чувствуя себя немного смешной в плотно облегающей школьной форме. Она закатала носки у лодыжек и ослабила лямки фартука… Хоть что-то, чтобы выглядеть не по-детски.

Выбор записей занял еще десять минут. Наконец, с небольшой стопкой подмышкой, Киеран повернулся к ней.

— Готова? — спросил он. Она энергично кивнула, соскочила с кровати, и они пошли вниз.

— Запрыгивай, — сказал Киеран, застегивая шлем под подбородком. Когда Бекки подоткнула юбку, она заметила, как Тим рассматривал ее ноги, и она покраснела. Она замерла на мгновение, прежде чем прижаться щекой к спине Киерана, крепко обхватила его, ощутив его упругий живот под своими пальцами. Вибрация от мотоцикла проходила через тело, повергая ее в дрожь. И ей хотелось, чтобы этот день продолжался вечно.

— Попробуй. — Киеран протянул ей свою сигарету с легким наркотиком, выпуская дым из ноздрей. Она взяла сигарету дрожащими пальцами и осторожно вдохнула. Ее чуть не стошнило. Она отдала ему сигарету обратно и выжидала: Ей хотелось, чтобы Киеран снова дотронулся до нее, почувствовать на себе его руки, ощутить легкое, но уверенное прикосновение, обозначающее их физическую близость. И это она, которая отворачивалась, чтобы мама не целовала ее на ночь, а отец вообще вряд ли когда-нибудь целовал ее. Она не шевелилась. Казалось, все ее существо сосредоточилось в пальцах ее правой руки, лежащей на покрывале рядом с его рукой. Киеран неспешно закончил курить и перекатился к ней, оперевшись на локоть. Его тело легко покачивалось рядом, прядь волос спала на лоб, он внимательно смотрел на нее. Бекки забыла свое волнение, отдающееся в самой глубине желудка, забыла обо всем, увидев, как он склонил к ней свое лицо, ощутила прилив сладкой пугающей неизвестности, когда он поцеловал ее. Ее губы слегка приоткрылись, словно она боялась, что это горячее ощущение покинет ее. Но оно не проходило. Ее рот горел от легких движений его языка, когда он очерчивал ленивые круги вокруг ее губ, а потом и внутри, едва касаясь ее нежной плоти. Он слегка отстранился, и она почувствовала, что сама тянется ему навстречу, пытаясь вернуть его, преодолеть еще непотерянное расстояние между его уверенными чудесными губами и этим эротическим теплом, зародившимся от ее собственного робкого ответа на его поцелуй. Ей было и приятно и страшно одновременно.

Его рука крепко обняла ее, его пальцы ласкали ее нежную кожу. Потом она резко встала, словно стряхивая с себя страх и возбуждение.

— Эй, — Киеран пробормотал что-то в знак протеста, когда она высвободилась из его объятий. Он поймал ее за запястье, притягивая обратно к себе. Она с силой высвободилась, тяжело дыша, испытывая панику.

— Я… Я лучше пойду домой, — проговорила она быстро, словно издалека вслушиваясь в свой высокий голос. Она взглянула на Киерана, который лежал теперь, закрыв глаза рукой. Его грудная клетка бешено вздымалась и опускалась. И вдруг Бекки наполнил неожиданный восторг — это она была тому виной! Это она заставила сбиться его дыхание, она явилась причиной выражения болезненного изнеможения от желания на его лице! Она ощутила триумф. Это было ее первое ощущение силы, и так же сильно, как оно напугало ее, ей захотелось испытать его снова. Ей хотелось почувствовать, каково это, зайти еще дальше, чем сегодня… Ей хотелось удостовериться, что это случится снова, и она, маленькая Бекки Олдридж, сможет превратить такого крутого парня, как Киеран Сэлл, в слабое, вожделеющее ее существо. Она одернула свою блузку и заправила волосы за уши. Киеран лежал все так же неподвижно, не говоря ни слова. Она помедлила.

— Я зайду завтра? — сказала она, скорее спрашивая, чем утверждая. Киеран ничего не ответил. — Когда Амбер вернется… — Голос выдал ее. Киеран перевернулся на живот, закрывая голову руками. Бекки взялась за ручку двери.

— Да, увидимся, — ответил Киеран ослабевшим голосом. Бекки открыла дверь и медленно вышла на лестницу. Что за день. Всего за несколько часов вся ее жизнь перевернулась. Амбер. Киеран. Мадлен.

12

Первой реакцией Амбер на Мадлен было удивление. Крупная, очень красивая девочка, сидящая на кровати, на том месте, где обычно сидела Амбер, не подходила под описание Бекки. Начать с того, что на ней была очень странная одежда — плотно облегающие коричневые капри, мужская рубашка, застегнутая до выступающего топа без рукавов, полосатые носки и тапки. Тапки? Никто уже сто лет не носил тапки, и впечатление это производило безобразное.

Амбер сняла кипу свежевыстиранного белья с кресла в углу комнаты и села. Мадлен взглянула на нее — робкая улыбка играла в уголках ее губ. Бекки нервно маячила на заднем плане. Ей отчаянно хотелось, чтобы Мадлен понравилась Амбер. Сама Амбер, несомненно, понравится Мадлен. Амбер всем нравилась.

— И какая она, школа Короля Георга? — с любопытством спросила Амбер. Как и Бекки, она никогда раньше ни с кем не разговаривала о школе в конце их улицы.

— Ужасная. — Мадлен печально улыбнулась.

— Почему же ты тогда в нее ходишь? — спросила Амбер.