День смерти

Я поискала в других английских газетах. Та же история. Никаких упоминаний об Эжени Николе. Элизабет не рождалась. Я перешла к французской прессе. Снова ничего.

К десяти часам глаза начали пульсировать от боли, заныли спина и плечи. Я откинулась назад, потянулась и потерла виски. Что теперь?

Рядом кто-то щелкнул кнопкой перемотки на другом аппарате. Хорошая мысль. Лучше все равно нет. Перемотаю назад. Элизабет родилась в январе. Надо проверить период, когда маленький сперматозоид представили яйцеклетке.

Я взяла ящики и намотала микрофильмы на катушки. Апрель 1845-го. Те же объявления. Те же заметки о переездах. Списки пассажиров. Английская пресса. Французская пресса.

Когда я взялась за «Ля пресс», перед глазами уже все расплывалось. Посмотрела на часы. Одиннадцать тридцать. Еще двадцать минут.

Я оперлась подбородком на кулак и нажала на перемотку. Когда фильм остановился, я очутилась в марте. Начала крутить колесико вручную, останавливаясь то тут, то там, чтобы просмотреть экран целиком, и наткнулась на имя Беланже.

Я выпрямилась и увеличила статью. Коротко. Эжени Беланже уехала в Париж. Знаменитая певица и жена Алана Николе отправилась в путешествие в компании двенадцати человек и вернется после окончания сезона. Вот и все, за исключением обычных уверений, что по ней будут скучать.

Значит, Эжени покинула город. Когда она вернулась? Где была в апреле? Поехал ли с ней Алан? Или присоединился позже? Я посмотрела на часы. Черт!

Открыла кошелек, порылась в сумочке, потом распечатала столько страниц, на сколько хватило денег. Перемотала, сдала микрофильмы и поспешила через кампус к Беркс-Холлу.

Дверь в кабинет Жанно оказалась закрыта, я нашла кафедру. Секретарь оторвалась от экрана компьютера, только чтобы заверить меня, что дневники обязательно передадут. Я приложила к книгам записку с благодарностями и ушла.

По пути домой мысленно я все еще оставалась в прошлом. Представляла, как выглядели столетие назад величественные старые дома, мимо которых проходила. Какой вид представлялся их обитателям через Шербрук? Явно не на Музей изящных искусств или «Риц-Карлтон». Они не любовались последними творениями Ральфа Лорана, Джорджио Армани или ателье Версаче.

Интересно, обрадовались бы они таким модным соседям? Конечно, бутики гораздо лучше больницы для лечения оспы, которая возобновила свою работу рядом с их дворами.

Дома я проверила автоответчик. Боялась, что пропустила звонок Гарри. Ничего. Быстро приготовила сэндвич, потом поехала в лабораторию дописывать отчеты. Когда уходила, оставила на столе Ламанша записку, чтобы напомнить ему о дате своего возвращения. Обычно я провожу бо́льшую часть апреля в Шарлотте при условии возвращения в Монреаль для дачи показаний или в особо сложных случаях. Придет май и конец весеннего семестра – и я вернусь на лето.

Дома я целый час паковала вещи и укладывала рабочие материалы. Хоть я путешествую и не совсем налегке, одежда для меня не проблема. За годы жизни между двумя городами я приучилась держать по два набора всего необходимого. Зато я купила самый большой в мире чемодан на колесиках и набиваю его книгами, папками, журналами, рукописями, заметками для лекций и тем, над чем работаю. На сей раз туда поместились килограмма три ксерокопий.

В три тридцать я заказала такси до аэропорта.

Гарри не позвонила.

Я живу, наверное, в самом уникальном доме Шарлотта. Это маленькая часть комплекса под названием Шарон-Холл, собственности на двух с половиной акрах в Майерс-парке. В документах не зафиксировано, для чего предназначалось крошечное здание, и сегодня за неимением лучшего названия жители окрестили его пристройкой для каретного сарая или просто пристройкой.

Главное здание в Шарон-Холле – дом местного магната в производстве древесины – построили в 1913-м. После смерти жены в 1954-м он передал дом в георгианском стиле площадью две с половиной тысячи квадратных метров Куинс-колледжу. До середины восьмидесятых там располагался факультет музыки, затем собственность продали, особняк и каретный сарай превратили в многоквартирные кооперативные дома. К тому времени уже появились дополнительные крылья и пристройки с десятью загородными домиками. На новые здания пошел старинный кирпич из стены вокруг внутреннего двора, а окна, литье и деревянные полы постарались сделать в стиле 1913 года.

В начале шестидесятых рядом с пристройкой появился бельведер, крошечное здание служило летней кухней. Постепенно его забросили, затем превратили в сарай на следующие двадцать лет.

В 1993 году исполнительный директор Национального банка купил пристройку и превратил ее в самый маленький в мире загородный домик; бельведер входил в общую жилую площадь. Постройку сдавали, как раз когда ухудшившаяся ситуация в семье привела меня на рынок съема квартир. Два этажа и чуть больше двухсот пятидесяти квадратных метров площади: хоть и тесно, но мне нравится.

Дома раздавалось только медленное, размеренное тиканье настенных часов. Приходил Пит. Как похоже на него: завести часы для меня. Я позвала Верди, но он не появился. Я повесила куртку в шкаф в коридоре и протащила чемодан по узкой лестнице в спальню.

– Верди?

Ни ответного «мяу», ни белой пушистой мордочки за углом.

Внизу я нашла на обеденном столе записку. Верди все еще у Пита, но мой бывший муж уезжает в среду на день-другой в Денвер и хочет отдать кота не позже завтрашнего вечера. Автоответчик мигал, как аварийная сигнализация; и правильно, подумалось мне.

Я посмотрела на часы. Десять тридцать. Снова куда-то идти совсем не хотелось.

Я набрала номер Пита. Мой номер столько лет. Я почти видела телефон на стене в кухне, зарубку в виде галочки на притолоке справа. Мы хорошо проводили время в этом доме, особенно на кухне, у камина за огромным сосновым столом. Гости всегда стекались туда, где бы я ни старалась их усадить.

Включился автоответчик, и голос Пита попросил оставить короткое сообщение. Я оставила. Попробовала позвонить Гарри. Все то же самое, только мой голос.

Прокрутила свои сообщения. Пит. Глава кафедры. Два студента. Друг пригласил меня на вечеринку в прошлый вторник. Свекровь. Два раза повесили трубку. Моя лучшая подруга Энн. Никаких сюрпризов. Как приятно, когда серия монологов не заканчивается известиями о катастрофе, случившейся или предстоящей.

Я разморозила и съела пиццу и почти закончила раскладывать вещи, когда зазвонил телефон.

– Как поездка?

– Неплохо. Как всегда.

– Верди говорит, что собрал чемоданы.

– Зачем?

– Переезжает.

– С этим ему придется обратиться в суд. Будешь его представлять?

– Если он заплатит предварительный гонорар.

– Что в Денвере?

– Смещение с должности. Как всегда.

– Можно мне забрать Верди завтра? Я на ногах с шести утра и жутко устала.

– Как я понимаю, к тебе заезжала Гарри.

– Дело не в ней! – рявкнула я.

Мы с Питом постоянно ссорились из-за моей сестры.

– Эй, полегче. Как она?

– Грандиозно.

– Можно и завтра. Во сколько?

– Я вернулась только сегодня, так что освобожусь, наверное, поздно. В шесть или в семь.

– Без проблем. Приезжай после семи, я тебя покормлю.

– Я…

– Ради Верди. Надо показать ему, что мы остались друзьями. Ему кажется, что он один во всем виноват.

– И правда.

– Ты же не хочешь, чтобы Верди оказался у ветеринара?

Я улыбнулась. Пит.

– Ладно. Но я тоже что-нибудь принесу.

– Отлично.

Следующий день выдался даже суматошнее, чем я ожидала. Я встала в шесть и приехала в кампус в половине восьмого. К девяти проверила электронную почту, разобрала бумажные письма и просмотрела заметки к лекциям.

Раздала экзаменационные работы в обеих группах, и приемные часы пришлось растянуть даже больше, чем обычно. Одни студенты хотели обсудить свои оценки, другие нуждались в милосердии за пропуск контрольной. Родственники всегда умирают во время экзаменов, а студентов постоянно настигают всяческие личные неприятности. И эта сессия не исключение.

В четыре часа я посетила собрание комиссии по курсу обучения и программе колледжа. Там мы полтора часа выясняли, может ли кафедра философии менять название курса по Фоме Аквинскому для старших студентов. Когда я вернулась в кабинет, на телефоне мигала лампочка. Два сообщения.

Еще один студент с мертвой тетушкой. Запись от охраны кампуса с предупреждением о взломах в здании точных наук.

Потом я занялась сбором диаграмм, кронциркулей и слепков, написала список материалов, которые моя ассистентка должна будет приготовить для завтрашней лабораторной работы. Затем провела час в лаборатории, проверяя, подходящие ли экземпляры выбрала.

В шесть закрыла все шкафы и дверь в лабораторию. Коридоры здания Колварда вымерли, однако, завернув за угол к своему кабинету, я с удивлением увидела молодую женщину, прильнувшую к моей двери.

– Я могу вам чем-то помочь?

Она чуть не подпрыгнула, услышав мой голос.

– Я… Нет. Извините. Я стучала. – Девушка говорила, не глядя мне в глаза и пряча лицо. – Кажется, я не туда попала.

Она развернулась и исчезла за углом.

Я тут же вспомнила сообщение о взломах.

«Успокойся, Бреннан. Может, она просто слушала, есть ли кто внутри».

Я повернула ручку, и дверь открылась. Черт! Я ведь точно закрывала кабинет. Или нет? Руки были заняты, и я захлопнула дверь ногой. Может, замок не сработал?

Я быстро осмотрела комнату. Все на своих местах. Я вытащила сумочку из нижнего ящика картотеки и открыла ее. Деньги. Ключи. Паспорт. Кредитные карты. Ничего ценного не пропало.

Может, и правда девушка не туда попала? Заглянула, поняла, что ошиблась, и собиралась уйти. Я ведь не видела, как она открывала дверь.

Ну и ладно.

Я собрала дипломат, повернула ключ и проверила замок, потом отправилась на стоянку.

Шарлотт отличается от Монреаля так же, как Бостон от Бомбея. Город, страдающий множественным расстройством личности, он одновременно и изящный древний Юг, и второй по величине финансовый центр страны. Это дом для «Шарлотт мотор спидвей» и Национального банка, и «Фёст юнион», и оперы «Каролина», и «Койот Джой». Это – церкви повсюду и парочка развеселых баров за углом. Кантри-клубы и барбекю, перегруженные шоссе и тихие тупики. Билли Грэм вырос на молочной ферме, где сейчас стоит торговый центр; Джим Беккер начинал в местной церкви и закончил в федеральном суде. Шарлотт – место, где впервые опробовали совместную перевозку белых и черных детей на автобусах в школу и из школы для достижения расового баланса. Здесь множество частных академий – и с религиозным, и со светским обучением.

Шарлотт был уединенным городом вплоть до шестидесятых годов, но потом огромная компания из белых и черных лидеров принялась организовывать рестораны, государственное жилье, транспорт и увеселительные заведения. Когда судья Джеймс Б. Макмиллан подписал закон об обязательном басинге в 1969 году, восстание не началось. Судья принял весь огонь на себя, но закон никуда не делся, и город пошел на уступки.

Я всегда жила в южной части города. Дилворт. Майерс-парк. Истовер. Фокскрофт. От университета идти далековато, но здесь прекраснейшие старейшие места: лабиринты извивающихся улочек с величественными домами и широкими лужайками, обрамленными громадными вязами, ивами и дубами старше пирамид. Почти все улицы Шарлотта, как и большинство жителей, милые и изящные.

Я открыла в машине окно и вдохнула вечерний мартовский воздух. Стоял один из тех переходных дней, когда вроде бы и весна еще не наступила, и зима уже прошла, приходится снимать и надевать куртку по десять раз в сутки. Из-под земли уже пробивались крокусы, скоро воздух наполнится ароматом кизила, багряника и азалий. Забудьте про Париж. Весной Шарлотт становится самым прекрасным городом на планете.

До дому можно добраться несколькими путями. Сегодня я выбрала шоссе, поэтому выехала задним ходом на бульвар Харриса. На шоссе I-85 и I-77 пробок еще не образовалось, и через пятнадцать минут я срезала путь через жилые кварталы и направилась на юг. Заскочила в «Паста энд провижнс компани», чтобы купить спагетти, салат «Цезарь» и чесночный хлеб, и чуть позже семи уже звонила в дверь Пита.

Он оказался в потертых, выцветших джинсах и желто-голубой спортивной рубашке без воротника. Волосы торчали так, будто он только что пригладил их пятерней. Он хорошо выглядел. Пит всегда хорошо выглядит.

– Почему ты не открыла своим ключом?

И правда, почему?

– И обнаружила бы в твоем логове блондинку в спандексе?

– Она еще здесь?

Пит огляделся, будто на самом деле ожидал кого-то увидеть.

– Увы. На́, поставь воду. – Я протянула ему макароны.

Пит взял пакет. Верди тем временем приводил себя в порядок: вытянул сначала одну заднюю лапку, потом другую, потом все четыре и стал похож на прямоугольник. Он не спускал с меня глаз, но ближе не подходил.

– Привет, Верди. Скучал по мне?

Кот не сдвинулся с места.

– Ты прав. Он не в духе, – согласилась я.

Я кинула сумочку на кушетку и последовала за Питом в кухню. На стульях с обеих сторон стола валялись пачки писем, по большей части нераспечатанные. В таком же состоянии пребывали детский стульчик у окна и деревянная полка под телефоном. Я ничего не сказала. Теперь это не моя проблема.

Мы прекрасно провели час: ели спагетти и обсуждали Кэти и других членов семьи. Я сказала, что звонила его мама и жаловалась на невнимание. Пит ответил, что будет представлять ее и Верди в комплексной сделке. Я попросила его звонить маме. Он обещал исправиться.

В половине девятого я понесла Верди в машину, Пит захватил его пожитки. Мой кот путешествует с бо́льшим багажом, чем я сама.

Когда я открыла дверцу, Пит накрыл мою руку своей:

– Ты точно не хочешь остаться?

Он сжал пальцы и нежно погладил мои волосы другой рукой.

Хочу ли я? Мне так приятны его прикосновения, и ужин прошел очень мило. Внутри что-то начало таять.

«Включи мозги, Бреннан. Ты устала. Ты озабочена. Собирайся-ка домой».

– А как же Джуди?

– Временное расстройство космического порядка.

– Не думаю, Пит. Мы это уже обсуждали. Спасибо за ужин.

Он пожал плечами и убрал руки.

– Ты знаешь, где я живу, – сказал он и пошел обратно к дому.

Я читала, что человеческий мозг состоит из десяти триллионов клеток. Мои не спали всю ночь, лихорадочно обсуждая одну тему: Пит.

Почему я не открыла дверь своими ключами?

Границы – согласились клетки. Не старая игра вроде «здесь трещина в земле, не переступай через нее», – но установление новых территориальных границ, и реальных, и символических.

Зачем вообще нужен разрыв? Было время, когда я хотела только одного: выйти замуж за Пита и не расставаться с ним до конца жизни. Что изменилось во мне? Я вышла замуж очень юной, но неужели в перспективе я отличаюсь от меня сегодняшней? Или все дело в двух Питах? Неужели Пит, за которого я вышла замуж, такой неответственный? Такой ненадежный? Может, я когда-то считала это частью его обаяния?

«Твои слова похожи на песню Сэмми Кан», – просвистели клетки.

Что привело нас к разрыву? Какой выбор мы сделали? И сделали бы его снова? Кто виноват? Я? Пит? Судьба? Что пошло не так? Или так? Может, теперь я встала на верный путь, а дорога моего замужества привела меня только туда, куда смогла?

«Тяжко», – пожаловались мозговые клетки.

Хочу ли я снова спать с Питом?

Единодушное «да» со стороны клеток.

Но у меня выдался скудный в смысле секса год, заспорила я.

«Интересный выбор слов, – заметили ребята из подсознания, – скудный. Без пищи. Подразумевает голод».

Но был же тот юрист из Монреаля, возразила я.

«Это не то, – заявил мозговой центр, – с тем парнем иголочка едва шевелилась. А с Питом показывала напряжение в красной зоне».

Когда мозг в таком настроении, с ним не поспоришь.

14

В среду утром я только приехала в университет, как зазвонил телефон. К моему удивлению, в трубке послышался голос Райана.

– Прогноз погоды мне не нужен, – вместо приветствия сказал он.

– Около двадцати градусов, и я намазалась солнцезащитным кремом.

– Злая ты все-таки, Бреннан.

Я промолчала.

– Давай поговорим о Сен-Жовите.

– Продолжай. – Я взяла ручку и начала рисовать треугольники.

– Мы узнали имена четверых из сарая.

Я ждала.

– Семья. Мать, отец и сыновья-близнецы.

– Разве мы это уже не выяснили?

Послышался шорох бумаги.

– Брайан Гилберт, двадцать три года, Хайди Шнайдер, двадцать лет, Малахия и Матиас Гилберты, четыре месяца.

Я добавила к первоначальным треугольникам теневые.

– Многие женщины восхитились бы моими способностями.

– Я не такая, как многие женщины.

– Ты на меня злишься?

– А должна? – Я разжала зубы и вздохнула. Он долго не отвечал.

– «Белл Канада», как всегда, не торопится, но в понедельник записи телефонных звонков наконец прислали. Единственный междугородный номер за последний год – на восемь-четыре-три.

Я остановилась на среднем треугольнике.

– Кажется, не только твое сердце в Дикси.

– Здорово.

– Старые времена еще не забыты.

– Где?

– Бофорт, Южная Каролина.

– Ты честно?

– Пожилая леди обожала крутить диск телефона; прошлой зимой звонки прекратились.

– Куда она звонила?

– Скорее всего, домой. Местный шериф сегодня проверит.

– Там жила молодая семья?

– Не совсем. Зацепка в Бофорте заставила меня призадуматься. Звонки поступали регулярно, потом с двенадцатого декабря прекратились. Почему? До пожара оставалось примерно три месяца. Что-то мне это напоминало. Трехмесячный срок. И тут я вспомнил. Именно столько, по словам соседей, жила в Сен-Жовите молодая пара с младенцами. Ты сказала – детям по четыре месяца, значит они родились в Бофорте, а звонки прекратились, когда они переехали в Сен-Жовит.

Я ждала продолжения.

– Я позвонил в «Бофорт мемориал», но там в последний год не рожали мальчиков-близнецов. Попробовал в других клиниках и напал на золотую жилу. Мать припомнили в… – снова шорох бумаги, – в Единой медицинской клинике «Бофорт-Джаспер», на Святой Елене. Это остров.

– Я знаю, Райан.

– Сельская клиника, преимущественно черные врачи и черные пациенты. Я поговорил с одной из отделения акушерства и гинекологии; после обычной ерунды о врачебной тайне она призналась, что наблюдала за беременной, подходящей под описание. Женщина пришла на четвертом месяце беременности, носила двойню. Рожать должна была в конце ноября. Хайди Шнайдер. Врач сказала, что запомнила Хайди из-за белого цвета кожи и двойни.

– Значит, она родила там?

– Нет. Еще одна причина, почему доктор ее запомнила, – пациентка исчезла. Приходила на прием до шестого месяца, больше не возвращалась.

– Все?

– Все, что она рассказала, пока я не прислал по факсу фото со вскрытия. Кажется, оно пару недель будет ей сниться. Потом врач перезвонила в более покладистом настроении. Правда, информация из карточки не так уж и помогла. Хайди не слишком откровенно заполняла формы. Она записала отцом Брайана Гилберта, дала домашний адрес в Техасе, пропустила строку местного адреса и номера телефона.

– Что в Техасе?

– Проверяем, мэм.

– Не начинай заново, Райан.

– Хорошо ли обучены мальчики в синем в Бофорте?

– Я их не слишком хорошо знаю. В любом случае юрисдикция полиции Бофорта не распространяется на остров Святой Елены. Он не входит в список городов, поэтому там земля шерифа.

– С ним мы и встретимся.

– Мы?

– Я лечу туда в воскресенье и с удовольствием воспользуюсь услугами местного гида. Понимаешь, кого-то, кто знает язык и обычаи. Не представляю, как вы едите овсянку.

– Не могу. На следующей неделе приезжает Кэти. Кроме того, Бофорт – мое самое любимое место на планете. Если я когда-нибудь и покажу его тебе, то только не во время деловой поездки.

– Или почему.

– Что «почему»?

– Почему вы едите овсянку.

– Спроси Марию Стюарт.

– Подумай.

И думать нечего. Я так же хотела встретиться с Райаном в Бофорте, как зарегистрироваться в колонке брачных объявлений местной газеты.

– Что насчет обугленных тел наверху?

Возвращаемся к Сен-Жовиту.

– Пока не знаем.

– Анна Гойетт появилась?

– Понятия не имею.

– Как продвигается дело Клоделя об убийстве?

– Какое?

– Обваренная беременная женщина.

– Не знаю.

– Ты просто кладезь информации. Сообщи, что найдешь в Техасе.

Я повесила трубку и взяла диетическую колу. Я не знала, что сегодня будет еще много телефонных звонков.

Весь день я работала над докладом, который собиралась представить на собрании Американской ассоциации физической антропологии в первых числах апреля. Как всегда, переживала, что все оставляю на последнюю минуту.

В три тридцать, когда я разбирала фотографии и сканированные снимки с компьютерной томографии, телефон зазвонил снова.

– Тебе надо больше отдыхать.

– Некоторые из нас работают, Райан.

– По адресу в Техасе находится дом Шнайдеров. По словам родителей, которые, кстати, никогда не выиграют в «Последнем шансе», – Хайди и Брайан появились где-то в августе и оставались у них, пока не родились дети. Хайди отказалась от предродового ухода и родила дома с помощью повитухи. Легкие роды. Никаких осложнений. Счастливые бабушка с дедушкой. Потом в начале декабря семью посетил мужчина, неделю спустя на грузовике приехала пожилая леди и увезла молодую семью.

– Куда?

– Родители понятия не имеют. Хайди с Брайаном больше не звонили.

– Что за мужчина?

– Не знаю, но родители говорят, что он перепугал супругов до смерти. Когда гость ушел, они спрятали младенцев и отказались выходить из дому, пока не появилась пожилая женщина. Папаше Шнайдеру он тоже не понравился.

– Почему?

– Выглядел плохо. Говорит, напоминал ему… Дай посмотрю точно… – (я представила, как Райан листает блокнот), – «чертова скунса». Поэтично, не находишь?

– Папаша – настоящий Йетс. Еще что-нибудь?

– Говорить с этими ребятами – все равно что беседовать с моим попугаем, но есть еще кое-что.

– Ты держишь попугая?