Бабочки в жерновах

«А у нас с Перцем есть крылышки, на которых мы вспорхнем над Эспитом вместе с первыми лучами солнца!» - издевательски передразнила сама себя Лив.

Но сомнения… По Берту ведь не поймешь, то ли он пришел розой тебя одарить, то ли горло перерезать. А постоянное ожидание предательства хуже самой жуткой казни. Конечно, Рыжий не расплачивается жизнью любовницы без действительно веского повода, но как узнать, какой повод для него достаточно веский?

Поначалу Лив попадалась гораздо чаще. Правда. Ну, подумаешь, разок-другой подставил? Зато любит! И привязан навеки, так что уходя на новый круг, всегда можно сказать себе: «Ничего, зато в следующей жизни…» И они вновь встречаются, юные, еще ничего не вспомнившие и ничего не понимающие, и безжалостное время замыкается в кольцо, а жернова притирают их друг к другу, Берта и Лив, а потом… Наступает момент, когда приходится выбирать. Кто опередит другого на этом круге? Кто успеет столкнуть со скалы, запалить фитиль или выстрелить в спину прежде, чем это сделает другой? Берт или Лив? Лив или Берт?

У Берта получалось чаще. Внезапней. Неожиданность – это его конек, на то и Лазутчик. Но у Лив – лучше. Надежней. Весь секрет в том, что не нужно тянуть до последнего, а бить следует первой. Даже если подозрения ложны, и Рыжий действительно всего лишь несет цветы и бутылку вина без яда или змеи, припрятанной в корзинке.

- Сторожи, - приказала Лив псу, а сама полезла в потайной шкафчик за оружием. Правила правилами, но, раз такое дело, под рукой надо иметь не только нож, но и пистолет.

Ланс. Эспит

Едва за дамой Тенар закрылась дверь в крипту, как подсвеченные черепа ожили: оделись плотью и кожей, в пустующих глазницах нежными бутонами проросли очи – всех оттенков мёда, а оскаленные зубы спрятались за мягкими лепестками губ. Пугаться не имело смысла, Ланс уже знал, что это лишь игра воображения. Всё дело то ли в эспитских травах, то ли в колдовстве двух безумных ведьм, но яд уже течет в крови мурранца.

«Зачем они вообще это делали? Зачем травили?» - подумалось Лансу.

- Смешной ты. А сам что думаешь? – с очаровательной улыбкой спросила одна из прежних Стражниц. Пожалуй, слишком смуглая для уроженки севера.

- Волю сломить хотели, заморочить видениями и заманить.

Её соседка просто рассмеялась по-девчоночьи звонко.

- А зачем, если ты и так готов был лезть в пещеры?

- Может, у вас тут так принято? Инициация.

- Ты своими заумными словечками бросай кидаться, - строго приказала еще одна Стражница. – Было б кого инициировать… Пфуй!

- Лихо! – восхитился Ланс напору давным-давно мертвых дам. – Теперь вы меня допрашиваете? Вернее сказать, не «вы», а «ты». Тут и без отравы немудрено запутаться, кто есть кто.

- Ай, ученый, неужто ты, заходя в гардеробную, здороваешься с каждым своим костюмом? – усмехнулась смуглянка. – Сегодня одно платье, завтра другое. Сегодня одна жизнь, а завтра…

- Всего лишь платье?

- Разве «мельники» не повторяют то же самое слово в слово без остановки тысячу лет? Тело – временное пристанище вечной души, так?

А ведь и вправду! Такая обыденная, такая повседневная, скучная истина.

- Но уверен ли ты, о Ланс Лэйгин, что каждое новое платье обязательно отличается от предыдущего кроем? – тихо и вкрадчиво спросила Стражница.

Все равно, какая из них. Пламя жизни, озарившее однажды, было одно на всех.

- Ну же? Сложный вопрос? Или ты просто никогда не думал об этом?

Нет, не думал. А зачем? Зачем, если каждый день несет новые впечатления, радости и печали, если деревья вырастают и становятся огромными, а потом сохнут и отправляются на дрова? Если одни вещи дряхлеют, а им на смену приходят новые, более совершенные? Это же очевидно – ведь ничто не стоит на месте: время бежит, мир стремительно меняется от года в год.

- А ты мозгами-то пораскинь, рыцарь науки. Вдруг ты просто не помнишь, что в прошлом воплощении был таким же авантюристом, только, возможно, менее ученым. Точно так же отрекся от учителя, бросил невесту, шатался по миру, чуть не помер от желтой лихорадки или чумы, и однажды очутился на Эспите. Пленником, рабом, а может и просто неосторожным и любопытным дураком. И сгинул в пещере без следа. Чтобы снова родиться…

Шепот Стражниц оплетал Ланса со всех сторон, будто паутиной опутывал. Сотня паучих против одной бабочки, трепыхающейся в липких сетях.

- Так вот откуда узоры!

- Какой ты догадливый, Ланс Лэйгин! - черепа откровенно смеялись. – Бабочки такие странные создания. Помнит ли крылатое существо о том, что еще совсем недавно было гусеницей? Что снится им в живом хитиновом склепе, пока одно превращается в другое? Где заканчивается гусеница и где начинается бабочка? Я не знаю, но я ведь простая стражница, а ты такой большой ученый. Возможно, у тебя получится узнать, почему одни бабочки помнят, а другие – забывают всё и навсегда.

- «Мельники» говорят, что память, пронесенная через рождения, высшая награда, - не слишком уверено возразил археолог.

- Разве мы похожи на счастливцев? Я? Фрэн? Исил?

Если правда то, о чем говорила Лив, а она не лгала, то ничего хорошего в бесконечном кружении вокруг Эспита нет.

- Вы хотите забыть?

- Опять ты за старое, Ланс? Зачем обобщаешь? Все хотят мира? Все хотят войны? Все – это никто. Нет всех, есть – я, Лив Тенар. И я - не хочу. Я не верю в то, что там, под землей находится волшебная отмычка, с помощью который ты всех выпустишь на волю. Я считаю, что лучше знать, что идешь по кругу, чем не знать и бояться смерти. Но спроси у Фрэн, у Лисэт, она скажет: «Хочу!» Ты с кем, Ланс Лэйгин, с ней – несчастной нищей ведьмой, одурманившей тебе отравой, или со мной – жестокосердной Стражницей, открывшей глаза на происходящее?

Лэйгин задумался. Конечно, он знал, что разговаривает сейчас с самим собой, но разве это что-то меняло? Он остался в крипте обдумать и решить. Так есть ли разница, как это делать, верно? А в компании с говорящими мертвыми головами делать это как-то даже оригинальнее.

Но для верности он закрыл глаза ладонями.

- Видишь ли, Лив Тенар, я очень любопытный человек, - сказал мурранец. - Я никогда не прощу себе, что, оказавшись в такой близости от великой тайны, не попытался узнать истину. Какой же я после этого буду ученый? – сначала его голос звучал неуверенно, почти вопросительно, но с каждым словом тон становился суровей, а уверенность внутри крепла. – Как любит говорить ваш Берт: «Быть у ручья и не напиться?», хотя он совсем про другое. Я тут, а Калитар за дверью. Нет! Пусть это ошибка, но это - моя ошибка.

- Вот так оно всегда и происходит. Никто не в силах удержаться от любопытства, никто, - грустно вздохнула Стражница. – И я, и они. И даже ты.

- Наверное, всё потому, что мы люди и обязательно хотим знать?

- Говори за себя, Ланс Лэйгин. Так… что ты решил?

Он убрал руки от лица, открыл глаза и осмотрелся вокруг. Со всех сторон, из каждой ниши, осиянная теплым светом, живая и настоящая глядела на него Другая.

- Я пойду и узнаю, - сказал Ланс. Счастливый Ланс Лэйгин, если угодно.

Всем давно известно, что граница между мирами, между прошлым и настоящим, пролегает в сумеречный час – рассвета или заката, когда исчезают тени и остается лишь неяркий свет. Лучшее время, чтобы отправиться за ответами.

Так Ланс и сказал даме Тенар. И она не стала возражать. На рассвете Стражница отворила дверь, отступила в сторону, давая пройти, а потом еще долго стояла и глядела в бесконечную тьму…

Лив и Берт

- Хотел пролезть через слуховое окно и задушить меня во сне?

Пистолет был тяжелым, очень тяжелым, но рука Лив не дрожала. Берт, впрочем, тоже не вздрогнул.

- Или… - продолжила она. – А! Я поняла! Труба. Припоминаю, как ты уже проделал такое однажды. Но угорела бы не только я.

- Девчонка легкая, - Берт улыбнулся, как всегда ничего не отрицая, но и не признаваясь. – Ее несложно вынести даже через окно. Но портить твой дымоход – это слишком изощренно, Лив. Теперь ведь не зима.

- Верно… - медленно проговорила Стражница. – Лето. И Летний фестиваль. Будь любезен, подними руки так, чтобы я их видела.

- Иначе ты меня пристрелишь?

- Я выстрелю, Лазутчик. Тебе под ноги. А с крыши ты упадешь сам.

- Ты тоже становишься изощренней раз от раза, - он послушно поднял руки и неспешно повернулся, глядя куда угодно – на предрассветный горизонт, на жемчужные волны и легкие полупрозрачные облака – только не на нее. – Это ведь я приучил тебя бить первой.

- О да. Я помню.

- Почему, Лив? Ведь это шанс, совсем неплохой шанс для всех нас. Зачем ты защищаешь этого мурранского Мотылька? Это ведь совсем не твоя роль, защищать кого-то. Твое дело – стеречь, не впускать и…

- И не выпускать, - она договорила за него и присела на конек крыши, положив пистолет на колени. – И твой второй вопрос неверен. Правильный вопрос – «почему», а не «зачем».

- Ты позволишь мне тоже присесть? Благодарю. Итак, почему? Мы ведь никогда об этом не говорили.

Лив смотрела на то, как он садится на верхнюю ступеньку лестницы, свесив ноги в легких эспитских сандалиях, как беспечно болтает пятками над краем, рассуждая при этом о совсем не пустяковых вещах. В этом был весь Берт, влекущий и отвратительный одновременно. И где же он припрятал оружие?

- Не говорили и теперь не станем, - проворчала женщина. – Тысяча лет пустого трепа ничего не изменила.

- Не только трепа, Лив, - тонко улыбнулся Берт.

- О да, не только, - она хмыкнула. – Все еще надеешься соскочить за чужой счет, Лазутчик? Как всегда? Ну, а я не надеюсь. Пустая трата времени и сил. И жизней, чужих, как водится. Вот разве что узнать, что же я такое совершила там, в Калитаре, раз меня приковали…

- К Острову?

- К тебе! – взъярилась Овчарка. – К тебе, будь ты проклят! Грязная крыса, лазутчик и вор. И еще убийца.

- Может, ты влюбилась в меня и сама себя обрекла на это, - Берт пожал плечами, не удосужившись даже обернуться. – Так что некого винить. Судьба! – и сплюнул вниз, внимательно проследив полет плевка.

- В задницу судьбу. Если у Мотылька не получится, я пристрелю тебя хотя бы для того, чтобы дожить остаток этого круга спокойно.

- О… А как же наша вечная любовь, Стражница?

- Любовь… - в устах Лив это прозвучало грязным ругательством. – Любовь, как же. Вторая после Келсы. Вечно вторая, вечно другая. Если мне так погано, то что же ты сделал с ней?

- Я не помню, - тихо ответил рыжий контрабандист. – Не помню даже, имя это или название. Только слово, даже не тень… Что проку в одном слове?

Лив потерла лоб и вздохнула:

- Можешь мне поверить, такие вещи чувствуются. Если я – вторая, то где-то должна быть Первая. Так что это определенно имя.

- Тогда… Почему она не возвращается? Как ты думаешь, Лив?

- Может, и возвращалась, да ты не узнал. Сам знаешь, некоторые по несколько кругов подряд пропускают. А может, не суждено, - отрезала женщина, а потом вдруг призналась: - Я бы многое отдала за возможность никогда больше тебя не видеть, Берт, но только не память. Если уж ходить по кругу, то с открытыми глазами. Но ты… Ты ведь можешь уехать и не возвращаться! Это мы все, как сказочная нежить, прикованы к своим гробницам и не в силах их покинуть, а твоя могила – море. Везде, где оно шумит, ты сможешь оставаться живым. Зачем ты все время возвращаешься, Берт?

- Я боюсь, - он вздрогнул. – Веришь ли, я просто боюсь. Вдруг пропущу что-то… кого-то важного. Но ты права. Если не дано освободиться, то хотя бы узнать, за что. Вот почему морские и подземные должны получить мурранца. Это шанс…

- Не скули! – Лив оскалилась. – Не жалобь меня! Вот тебе выбор, прямо сейчас, Берт-Лазутчик: либо после Фестиваля ты уедешь и не вернешься, либо я пристрелю тебя, не сходя с места. И остаток дней проживу спокойно, не оглядываясь на каждый шорох. Оно того стоит, я считаю.

- Согласен, - кивнул Берт. – Оно того стоит. Я попытаюсь, Лив. Но взамен…

- Мурранец уже в лабиринте, - усмехнувшись, сообщила она. – Вошел туда по доброй воле и с открытыми глазами. Сам. И в трезвом уме, что важнее. Я открыла ему дверь и посветила на прощание. Ждите теперь, что он вам принесет.

- Ты ему рассказала. А он – поверил?

- Так или иначе, но там, в темноте, у него будет возможность проверить мои слова, - Стражница поднялась и отряхнула юбку. – Убирайся.

И без особенной опаски повернулась к нему спиной. Нож под лопатку – не самое худшее, что может случиться со Стражницей, видят морские и подземные! Гораздо хуже показать врагам… другим, всем прочим… лицо, такое, как было сейчас у Лив дамы Тенар.

Ланс. Эспит

Вот всегда бы так отправляться в неизвестность – с керосиновой лампой и запасом топлива, с веревками, водой и едой. Не исключено, что дама Тенар много лет ждала такого залетного молодца, вроде Ланса, заранее приготовив все, что может ему потребоваться в подземельях. Потому что снаряжение выдала, как хороший армейский интендант, не тратя лишней минуты на поиски.

Обошлись без сентиментальных прощаний и напутственных слов. Но сделав несколько десятков шагов по темной кишке коридора, Ланс обернулся. Нет, он знал, кого увидит, но хотелось еще раз убедиться. Вслед ему смотрела Другая.

«Странно, что понадобилась ведьминская отрава, чтобы я её узнал», - удовлетворенно подумал археолог.

Лэйгин примерно вычислил момент, когда его угостили вытяжкой из местных травок впервые. У лорда Эспита, конечно. Не в спиртном, а в воде, которой запивался виски. Постарался ли Варден Тай самолично или это дело рук его домоправительницы, уже не имеет значения. Все эспитцы поучаствовали в превращении чужака в марионетку. Как там объяснила Лив: «Настроить разум на нужную волну, раздвинуть границы »? Это так мило с их стороны, право же.

Теперь-то границы восприятия у Ланса Лэйгина так широко раздвинуты, что конца и края не найти. Полезут ли изо всех щелей чудовища, материализуются ли фантазии, или же он набредет на огромную кучу сокровищ с черепами вперемешку – ничему не придется удивляться. Возможно всё. Так дама Тенар и сказала.

Ланс не знал, чего ожидать, а посему его больше занимала мысль о возможной встрече с морскими и подземными. Боги, древние боги - это такая штука… Боязно как-то и непривычно для цивилизованного человека, привыкшего, что боги либо выдумка древних, либо идолы слаборазвитых народов.

Что ж, Эспит – остров, испытывающий на прочность не только разум, но и убеждения.

Боги… Боги, это даже очень любопытно, если вдуматься.

И по мере того, как Лэйгин шел по узкому темному проходу, пронизывающему скальную породу, у него не осталось ни сожалений, ни обид на коварных островитян, ни страха. Все эти чувства остались где-то на поверхности, там, где начинался новый день, второй день Летнего фестиваля.

«Жертва оказалась бойкая, опередила охотников на целые сутки», - ухмыльнулся Ланс.

Он ждал, что вот-вот выйдет из туннеля в пещеру, но этого не происходило. Только тьма сгущалась с каждым шагом все сильнее. И тут лампа внезапно погасла, и вечная ночь сомкнулась вокруг завозившегося в попытке снова зажечь свет археолога. Бесполезное занятие, сколько ни щелкай зажигалкой, сколько ни чиркай спичками.

- Нет, я так просто не сдамся! – строго сказал Ланс, запрещая себе бояться. – Я всегда могу повернуть обратно. Туннель-то прямой.

Он попытался опереться о стену, но рука не встретила препятствий, хотя еще минуту назад коридор был не шире шага взрослого мужчины.

- Шутки подземных, да? Эй! Я ведь все равно до вас доберусь, кто бы вы ни были!

Звук затух быстро, будто Лэйгин кричал в огромную пуховую перину.

Археолог для пробы сделал два шага вправо, затем четыре влево, подпрыгнул, пытаясь достать потолка, а потом присел и ощупал пол под ногами.

- Отлично! Просто отлично. Я стою на твердой поверхности, а вокруг пустота. Замечательное место. Можно уже начинать сходить с ума?

А чего убиваться-то? Жертва сама пришла, сама залезла на алтарь, осталось лишь прихлопнуть её какой-нибудь божественной мухобойкой.

Ответа не последовало. Здешние хозяева дали Лансу Лэйгину в полной мере насладиться всеми ужасами, которые совершенно бесплатно даровали ему сбитые с толку органы чувств. Чувствовать себя крошечной плодовой мухой на бесконечной сковородке – удовольствие маленькое.

А потом… Где-то недалеко пела женщина. На языке, казавшемся удивительно знакомым, только забытым. Смутное воспоминание из глубокого детства, из времени, которое люди обычно не помнят, из младенчества. Кто-то поет над твоей колыбелью, но ты еще не знаешь языка, только чувствуешь, как вместе с немудреной мелодией на мягких лапках подкрадывается сладкий-сладкий сон. А может быть, это вовсе не сон, а толстый серый кот, которого потом, спустя несколько лет пытался таскать за хвост. Так расплывчата, так неуловима эта далекая память, и хранится она на самом дне сундука вместе с полуистлевшей первой распашонкой…

Ланс, как завороженный, пошел на этот тихий голос, совершенно позабыв об осторожности.

Глава 15