Носферату

Мэё оказался скромным красивым мальчиком, а к таким Саломея Ясоновна знала самый верный подход — немного лести, намек на огромную пользу для человечества, обещание хорошей рекламы от журнала «Галактика слухов» и томный бронебойный взгляд Саломеи Шатовой.

Лечащих врачей мальчика и главного медикуса-покровителя Гокхэ, чем-то при первом знакомстве очень напомнившего мне Айболита, взял на себя наш доктор Марков — и теперь весь консилиум находился в комнате, с гордостью взирая на результаты труда.

Мэё перевоплотился буквально за десять-пятнадцать минут. Хватило чтения дневника Мастера и просмотра пары коротеньких документальных фильмов, запечатлевших процесс работы Суо над гобеленами коллекции Отто.

Мальчишка вскочил с дивана, бросился к столу и опустил руки в роанит. Материя приняла его почти сразу. С едва слышным шипением расступились под его пальцами белые, похожие на застывший гипс складки материала. Мэё закрыл глаза и запрокинул голову, словно опьяненный музыкой пианист. Его руки осторожно вытягивали из роанитового монолита цветные нити, которые он тут же резко вминал обратно, разглаживая рукой. Постепенно весь кусок ожил и зашевелился, задвигался под его пальцами, подобно живому существу, пополз по рукам мастера, касаясь острых локтей округлыми лапами-пластами.

Доктора переживали, что роанит может сорвать с запястья Мэё пластырь и помешать эксперименту, но худшего не случилось. Материал отступил, извиваясь и шипя. На его гладкой поверхности вздулись и лопнули радужные пузыри. Мэё, почти коснувшись грудью стола, резко развел руками, раздвигая материал в стороны, как огромный, непрерывно шевелящийся лист. Роанит послушно лег, снова белея. Мэё ножом разрезал лист на семь неровных частей.

Мастер приложил к лицу бледные, перепачканные тысячей цветов руки, после чего медленно, словно ловя в воздухе тополиный пух, провел пальцами по поверхности первого листа. Под этими прикосновениями роанит расцветал удивительными, неземными красками, пульсировал тысячей полутонов и теней, каждая из которых в этот момент жила и дышала. До того самого момента, как ладони Мастера покидали ее. И в этот миг прощания она замирала в порыве невыносимого страдания, и роанит твердел в сотую долю секунды, схватывая это последнее мучительное движение.

Семь гобеленов были готовы за каких-то полчаса.

Мэё открыл глаза, отряхнул перепачканные руки, мельком взглянув на запястье, и отошел в сторону, пропуская зрителей.

По правде говоря, я не разделял восторга Анны. Чудо копирования шедевров, защищенных от копирования самой природой, не слишком радовало меня. Я изучал Гокхэ.

За несколько часов, что мы готовились к эксперименту, я почти подружился с мальчишкой. Он здорово напоминал Юлия, каким он был в день нашего знакомства на далекой зеленой Гриане. Правда, Юлий всегда отличался безмерной наглостью. В моем новом друге Мэё наглость отсутствовала — в нем вообще было мало запоминающегося, однако, несмотря на это, он производил впечатление скромного и доброго мальчика. Но теперь, глядя на его надменно вздернутый подбородок и холодный блеск желтоватых глаз, я чувствовал непонятное напряжение, даже беспокойство.

Если парень сейчас действительно ощущал себя Суо, то я искренне рад тому, что не знаком с величайшим художником. Неприятный, видимо, был тип этот мастер Суо.

Анна вынула из сумочки новую пару перчаток.

— В закрепителе бы недельку подержать, — нежным шепотом приговаривала она, — у земного воздуха химия другая — не поплыли бы…

— Ты забыла сказать: «Моя прелесть», — шепнул я походя. Она покраснела до корней волос, но продолжала сворачивать гобелен с трепетной осторожностью.

Пока Анна бережно упаковывала первый гобелен, я подошел поближе к Гокхэ. С другой стороны, видимо, тоже почувствовав неладное, к нему приближался кто-то из докторов.

Но Мастер опередил нас. Шагнул к одной из последних работ. Едва он взглянул на собственное произведение, как лицо его потемнело, потом побледнело, словно восковая маска. На нем отчетливо читалось отвращение.

Я уже бросился к нему. Следом за мной, вскрикнув, подскочил Марков.

Но Мэё уже схватил со стола нож, которым он разрезал роанитовый лист на части, и со всей силы рубанул по гобелену. Видимо, химия земного воздуха действительно не позволяла гобеленам затвердевать так же быстро, как в Риммии. Свежий, еще теплый материал разошелся легче сливочного масла.

Мэё занес руку для второго удара, но Анна, тигрицей бросившаяся на защиту драгоценных полотен, распластавшись в воздухе, рухнула на стол с гобеленами прямо под нож Гокхэ.

Кажется, я вскрикнул.

Чувствуя, что не успеваю остановить его, я протянул руку, ухватил его за полу пиджака и что есть силы рванул на себя.

Мэё свалился, сложившись пополам, как деревянная кукла, но тут же вскочил на ноги. Из его левой руки, чуть ниже пластыря, хлестала кровь. Похоже, парнишка сильно поранился при падении.

Как оказалось, проблемы были еще впереди. Гокхэ повернул нож острием к себе и резким движением воткнул широкое, перемазанное красками лезвие себе в живот.

К нему бросились доктора.

Вообще нет ничего глупее самоубийства в комнате, которая, как бочка селедками, набита медиками. То ли самоубийца из нашего паренька вышел аховый, то ли два десятка эскулапов не зря получали свою неприлично большую зарплату, но уже через полчаса перебинтованного, накачанного успокоительным мальчишку запихнули в «Скорую». И, судя по укоризненным взглядам его врачей, на повторение эксперимента с гобеленами надеяться не приходилось.

— Доктор Семичев, пластырь снять не забудьте, — крикнул я вслед Айболиту, но меня никто не услышал.

* * *

— Сейчас там забегаются и забудут. А парень проснется ночью и сеппуку себе в больнице сделает, — ворчливо бормотал я, чувствуя, что волнение начинает отпускать, заставляя руки мелко дрожать. Однако тугой клубок страха все еще держался под диафрагмой, не позволяя сделать глубокий вдох. Я закурил. Мысли метались какие-то рваные, странные. Но в голове постепенно прояснялось. И то, что становилось ясно, не приносило облегчения.

По коридору пробежали несколько охранников и музейных работников с большими кейсами в руках — Анна Моисеевна отсылала на выставку гобелены.

— Ну и дура ты, мать, — накинулся я на Анну, едва она последней вышла из комнаты.

— Заткнись, Шатов, — повелительно рявкнула она, — со следователем при исполнении разговариваешь. Истерить будешь — и тебе «Скорую» вызову. В психушку сдам.

— Ну-ну, — огрызнулся я, шагая с ней в ногу. — Развызывалась. Она будет ради какой-то каменной тряпки под нож бросаться, человека-паука изображать, а в дурку — меня?!

Она устало отмахнулась и широкими шагами отправилась дальше по коридору. Я догнал ее почти у самой лестницы:

— Почему-то мне кажется, что ты знала… Знала, что так кончится.

Она не повернула головы, даже не кивнула, но я понял, что прав.

— Видимо, насколько я могу предполагать, великий Суо не просто так ушел из жизни в неполных сорок два… После этих работ он руки на себя наложил?

— Нет, не после этих. Он перед смертью некоторое время вообще ничего не творил. Только на девятнадцатый раз сумел себя убить. Плохо быть известной персоной в Риммии. Его папарацци караулили двадцать четыре часа в сутки. Вот и вызывали «Скорую», — сдавленным голосом проговорила Анна. — Так что не знала я, что гобелены на мальчика так подействуют. Но подозревала… — Она не договорила. И, по правде сказать, не знаю, договорила ли бы, но в этот момент я не мог держать себя в руках:

— Ань, ты хоть понимаешь, что ты чуть не сделала? Ты же чуть человека не убила! Мы чуть не убили! — Мне стало трудно дышать, я потянул за ворот рубашки, но не полегчало.

Я вдруг представил себе, что было бы, если бы Мэё получил еще секунду-другую и сумел убить себя. Из-за моей дурацкой идеи с перевоплощением…

— Я рапорт напишу… на себя. Как дело закончу… — почти шепотом проговорила Анна, продолжая спускаться по лестнице.

Но вдруг остановилась, напряженно потерла лоб рукой, а потом, так же внезапно, прижалась лицом к моей груди и зашмыгала носом. Я понял, что не могу сердиться.

— Э, нет, — ласково бормотал я, поглаживая ее по безукоризненной прическе, — при исполнении никаких слез. Соберись, Анна Моисеевна. Саньку позвонила?

Она кивнула, не поднимая головы от моего плеча.

— Я в газеты и на телевидение уже отзвонился. Так что вечером надевай маленькое черное платье и жди нашего бандита с большой научной дороги профессора Насяева на выставке. А если платье будет совсем уж маленьким, то есть шанс видеть там и меня.

Анна подняла голову и толкнула меня ладонью в грудь.

— Шатов, ты опять, да? — спросила она, все еще всхлипывая. — Как флюгер, ей-богу. Только что рвал и метался, как Гамлет. И опять за старое… Мне сейчас смеяться нельзя — тушь размажется.

— А целоваться можно?

И я, не дожидаясь отрицательного ответа, поцеловал ее, нещадно нарушая неброский макияж.

— Кстати, хотела сказать тебе спасибо, — добавила Анна, наконец высвободившись из моих объятий. — Ты навел меня на одну отличную мысль. И я ее проверила. Теперь могу тебе дать пищу для ума, Ферро. — Она помолчала, наслаждаясь тем, как я медленно сгораю от любопытства. — Насяев, как большой любитель искусства и довольно известный в определенных кругах коллекционер инопланетной живописи, является одним из соучредителей выставки, на которой экспонировались гобелены Отто. А ответственной за транспортировку шедевров из дома их владельца в Эрмитаж и обратно является Ирина Алексеевна…

Анна сделала многозначительную паузу, давая мне возможность высказаться.

— Насяева? — предположил я.

— Муравьева, — торжественно объявила Анна, сияя улыбкой, — жена нашего межпланетного убийцы. И, кажется, настало время с ней побеседовать.

Я мысленно поаплодировал Павлу Александровичу — профессор умудрился подставить всю семью: повесить на мужа убийство, а жену использовать для шпионажа.

— Что думаешь делать?

— Увидишь, — Анна смахнула пылинку с белоснежных перчаток.

* * *

Почему-то я совершенно не так представлял себе выставочный зал отдела по преступлениям в сфере искусства. Мне вообще все правоохранительные органы представлялись какими-то таинственными силами, которые должны были обитать в темных казематах и сырых застенках, где они пытают свидетелей каленым железом и испанским сапожком.

Но ни скрипа дыбы, ни душераздирающих воплей жертв, ни окровавленных пыточных инструментов — ничего, что могло бы порадовать мое журналистское воображение, — поблизости не оказалось.

Все было значительно хуже: из самого центра длинного светлого зала, лавируя в толпе поклонников искусства, ко мне приближалась моя мать — Саломея Ясоновна Шатова.

— Фе, — грозно зашипела она, продолжая улыбаться гостям, — мало того, что ты не починил мой фен и я выгляжу, как старый квач. Мало того, что ты ни слова не сказал мне про спасение гобеленов Суо. Ты еще и чуть не угробил моего одаренного мальчика! Я слышала, что из-за твоего дурацкого эксперимента Мэё в больнице?

Я кивнул, отыскивая глазами растворившуюся в толпе Анну.

— Хотя бы зачем он тебе понадобился, ты можешь ответить? Твоя Анна Моисеевна молчит, как пленный партизан. — Маму изводило мучительное любопытство.

Я развел руками, демонстрируя, что и на моих устах лежит печать молчания. Но Саломея Шатова никогда не отступала с поля боя.

— Фе, — ласково сказала она, — ты выглядишь изможденным, мой мальчик. Может быть, я могла бы помочь тебе?.. Подсказать… На некоторые вещи лучше всего посмотреть свежим взглядом.

Я отрицательно покачал головой. Но мама продолжала сверлить меня укоризненным взором, ожидая белого флага.

— О, а это что за убожество? — картинно всплескивая руками, воскликнул я, указывая на отвратительного вида многоглавую статую, все головы которой были явственно чем-то напуганы. Об этом говорили широко раскрытые глаза, квадратные рты и располагавшиеся высоко на лбу брови.

— Это аммерская скульптура бога Аратсо, — бросила мама. — Не могли ж мы выставку из четырех гобеленов делать. Нужно было что-то на подпевку-подтанцовку. Вот и собрали с общества любителей инопланетного искусства кто что может, — мама пожала плечами. — Не могу понять, зачем было так торопиться. Это же искусство, а не арест…

Она взглянула на меня и тут же осеклась:

— Не переводи разговор, Фе. Я ведь все равно узнаю…

Я не сомневался.

В дальнем конце зала появилась Анна. Она махнула нам рукой, и мама заторопилась в ее сторону, потому что именно она, Саломея Шатова, должна была открывать выставку.

Я еще раз оглядел гобелены. Эксперимент удался — четыре творения великого Суо располагались в центре зала под стеклянными колпаками, и, как уверяла меня Анна, ни один знаток не усомнился бы в том, что это работы Мастера. Пришедшим на выставку Анна с горечью объявила, что оставшиеся три шедевра — к великой скорби всех поклонников риммианских гобеленов — были безвозвратно утрачены. Несколько журналистов попытались узнать, не дело ли это рук того же маньяка, что уничтожал гобелены Суо по всему миру. Анна Моисеевна вежливо, но твердо дала понять, что разговор об этом состоится не здесь и не сейчас.

Мама начала торжественную часть. От лица всей искусствоведческой братии благодарила следователя Берг за мужество, выказанное в борьбе за спасение гобеленов. Откуда-то из-за спины Анны появился Отто — и его тут же пригласили к микрофону. Пробиться к нему шансов не было, поэтому я не стал пытаться. Зачем тратить силы на что-то, обреченное на неудачу. Поклонники трепетно взирали на чудом уцелевшие шедевры, со значительным видом обмениваясь мнениями. Я рассеянно озирался, надеясь наконец увидеть в толпе Насяева, но вместо этого заметил, как из боковой двери меня поманил молодой человек в бархатном пиджачке работника галереи.

Я пошел за ним, надеясь, что не пропустил ничего интересного.

За массивным столом мореного дуба сидела Анна. И я сперва даже не узнал ее, настолько представшая передо мной решительная и строгая дама не походила на ту, что я сегодня утром так бессовестно разбудил. Напротив нее на неудобном высоком стуле нервно комкала в руках носовой платок немолодая худенькая женщина в очках.

— Ирина Алексеевна, это мой коллега, господин Шатов, — представила меня Анна. — Он будет присутствовать при нашем разговоре.

Ирина Муравьева затравленно кивнула.

— Значит, вы сопровождали гобелены из коллекции академика Штоффе на выставку?

Снова кивок.

— Вы проверили их подлинность?

— Анна Моисеевна, — встрепенулась Муравьева. — Их же невозможно подделать!

— Вы проверили? — грозно повторила Анна.

Ирина Алексеевна вновь нервно кивнула.

— В какой части автомобиля вы ехали?

— Как полагается по инструкции — в задней.

— Кто-то находился рядом с водителем?

Вопрос Анны вызвал бурю чувств на лице Муравьевой, но она только отрицательно покачала головой.

— Напомните имя водителя, будьте добры.

Ирина Алексеевна пожала плечами:

— Не помню. Это был кто-то из новеньких.

— Хорошо, я проверю по базе данных, — ласково проговорила Анна. — А кто сопровождал коллекцию Штоффе обратно, на квартиру Штоффе?

— Екатерина Альбертовна Штоер-Ковальска, — торопливо выпалила Муравьева. — Но ее сейчас нет в городе. Она улетела вчера в Ройн-на-Днее. Это Гриана. Четвертый материк. Там обнаружены уцелевшие статуи периода восьмой империи аргестов. Очень ценная находка.

Анна прервала щебет Муравьевой, поблагодарив за содействие следствию, и взяла быка за рога.

— Ирина Алексеевна, — проговорила она. — У меня будет к вам просьба.

Муравьева напряженно смотрела на белоснежные перчатки Анны.

— Этой ночью уцелевшие гобелены Суо будут перевезены в запасники Эрмитажа. Нам необходимо сопровождать их и провести ночь в музее. Я прошу вас стать нашей сопровождающей, поскольку, как вы понимаете, мы не можем находиться в запасниках, если со спецгруппой не будет одного из сотрудников.

Муравьева согласилась и выскользнула за дверь.

Я открыл рот, собираясь спросить, что она здесь делает и зачем нам ночь в музее, но Анна опередила меня.

— Думаю, Ирина Алексеевна что-то скрывает, — заявила она. — Слишком нервная. Я почти уверена, что Насяев подменил гобелены, когда они были на выставке, по дороге в музей или из музея. Муравьева либо участвовала в подмене, либо что-то знает и покрывает Насяева.

— А почему ты не в зале? Вдруг там уже вовсю вяжут нашего профессора?