Помоги проекту - поделись книгой:
— То же случится и с твоим страхом, когда ты встанешь к нему лицом, — сказал Крид. — Он очень смахивает на этот дым. Он поворачивается и уходит, и больше не терзает. Понимаешь, о чем я говорю?
Кивнув, Эрик медленно сказал:
— Да, думаю, что понимаю. Если я резко встану и не отступлю, если я повернусь лицом к тому, что меня беспокоит и волнует, — оно уйдет.
— Ну, может быть, не совсем уйдет, но в любом случае тебе станет легче.
Крид глубоко затянулся, затем бросил окурок в костер, вытянулся, скрестив ноги и надвинув шляпу на глаза, давая тем самым понять, что разговор окончен.
Эрик понял намек и замолчал. Он смотрел на дым от костра и думал о последних днях. Он подслушал разговор мисс Ганны с мистером Браттоном об их будущем, но как-то его это больше не волновало. Каким-то образом он понял, что мисс Ганна обязательно позаботится о них и что мистер Браттон — несмотря на все его грубые отречения — тоже.
Для Эрика даже теперь не имело значения, что Крид отлупил его, что его ягодицы саднит и жжет от хлестких ударов прута. Он же пережил это, не так ли? Кроме того, он должен был думать, соглашаясь на предложение Флетчера. Вот Флетчер был зол, Флетчер задумал мстить, а у Эрика не было никакой обиды. Он даже старался объяснить и оправдать поведение Крида.
Да, человек-гора остался совершенно невозмутимым, увидев эту дурацкую веревку, которой они пытались его поймать. Почему же он никогда не заикнулся о пауках и лягушках, которые они засовывали ему в ботинки, и о воде в бутылке из-под виски, и о колючках, натыканных в подседельное одеяло, чтобы конь, встав на дыбы, сбросил его. Нет, этот человек просто ждал, а потом поступил так, как на его месте поступил бы каждый.
Ганна принялась укладывать детей на одеяла. Когда они все улеглись, она вернулась к костру. Было холодно, и она натянула одеяло себе на плечи, стараясь заснуть и прогнать мысли, смущавшие ее. А источник ее смущения дремал напротив нее, сложив руки на животе и прижав подбородок к груди. Она даже не могла разглядеть его лица и внезапно обрадовалась этому.
Она посмотрела на пламя, становившееся все ниже и ниже. Белые, оранжевые, красные, желтые и голубые его языки плясали, создавая неестественные узоры. Ночные звуки медленно проникали в ее мысли. Она слышала гортанный крик совы, напоминавший одну из недавних ночей, когда ее пугали круглые горящие глаза огромной рогатой совы. Может быть, если она отыщет источник своего влечения к нему, она отбросит его так же, как и страх перед совой.
Оторвавшись от огня, Ганна посмотрела на Крида. Он казался отрешенным от всего мира. Вздохнув, она поднялась и ушла из освещенного костром круга и направилась по узкой тропинке к озеру. Вытянувшись на бревне огромного кедра, она поплотнее завернулась в одеяло.
Воздух был наполнен резким запахом кедра, стояло полнолуние, и на темной воде узкой ленточкой бежала лунная дорожка. Тихо, лишь легкий ветерок теребил листья на деревьях и рябил воду.
Ганна закрыла глаза и представила, что она дома в Джубайле. Ночь. Джошуа работает допоздна над одной из своих проповедей, а она отправилась прогуляться на реку Кутеней. Все мирно и спокойно. Никакие «Черноногие» не врывались в их спокойную долину… не было резни, не было мертвых…
Стон, который она так долго сдерживала, наконец вырвался из ее груди. Горячие слезы обожгли глаза. Чтобы приглушить рыдания, Ганна закрыла лицо руками, и слезы, осмелевшие от ее слабости, которую она не позволяла себе раньше, вырвались с еще большей силой. Она никак не могла остановиться. Куда пропала ее воля? Где были ее вера и выдержка? Она чувствовала себя потерянной и одинокой, такой же маленькой, как ее дети, уснувшие у костра.
Она упала на колени, ее плечи сотрясались. Она рыдала по своему отцу, по всем погибшим в их поселении, по себе самой. Погребенные были далеки от ее страданий и волнений; она была оставлена здесь для печали, а это было так больно: больно думать, что она больше никогда не увидит их — никогда не увидит улыбку своего отца, не услышит его беззаботный смех, не послушает его докучливые нравоучения. Что ей теперь делать? Куда идти? Как она выживет без него? На его месте должна была оказаться она, Ганна, ибо она была такой слабой и незначительной, а ее отец таким сильным человеком от Бога. Зачем она живет, а он нет?
В ней закипала обида и злость. Ганна подняла лицо и посмотрела на холодную, как серебряный доллар, луну. Ее кулаки сжались. Она боролась со своей бессильной яростью.
Теперь она плакала молча, упав на мягкую, нежную землю, все еще не разжимая кулаков. Трава была мокрой и колола ей лицо, когда она прижалась к земле. Ганна ощущала жирную глину, чувствовала песок во рту и на щеках и приветствовала это. Она приветствовала острую боль от камней под ней, царапавших ей колени и руки. Она чувствовала, что делала то, что и женщины древнего Израиля и даже индейские женщины, бившие себя в грудь и вырывавшие на голове волосы, сидевшие во власянице и на углях… делавшие все что угодно, только бы отвести свои мысли от острой боли, разрывающей сердце и душу.
Когда рыдания совсем поглотили ее, она почувствовала руки на своих плечах и вздрогнула.
— Оставьте меня! — закричала она.
— Нет, Ганна… мисс Макгайр… разрешите мне помочь вам. Я понимаю, что ваши чувства…
Ганна вырвалась, отталкивая руки Крида.
— Вы ничего не знаете, что я чувствую! Он был всем, что у меня было, а теперь он ушел.
Крид присел рядом с ней. Его глаза были неразличимы в темноте, но голос был ласковым.
— Нет, я знаю, что вы чувствуете. И я знаю, боль со временем притупится, даже если она не уйдет никогда.
Тяжелые волосы вырвались из заколок, поддерживавших их, и упали локонами вокруг лица. Ганна, не соглашаясь, бормотала:
— Нет, не пройдет.
— Да, обязательно, Ганна. Поверьте мне.
Это заставило ее рассмеяться резким, гортанным голосом, который так не совпадал с се нежной натурой.
— Поверить вам, мистер Браттон? Что за глупости вы говорите? Неужели вы думаете, я поверю человеку, выказывающему только нетерпимость и неприязнь ко мне и несчастным детям? Почему, Бога ради, я должна верить вам?
Крид не отреагировал на ее топ. Он пожал плечами и сказал:
— Потому что у вас очень маленький выбор на этот счет и потому что вы знаете, что я прав.
— Вы серьезно? Я действительно знаю, что вы правы, мистер Браттон? — Ганна сидела, прижав голову к коленям, рассматривая его при ярком лунном свете. — Удивительно. Мне даже самой интересно, знаю ли я, что хорошо, а что нет.
Крид потянулся и провел кончиками пальцев по ее щеке.
— Вы знаете, что верно, Ганна. Вы знаете.
Она так яростно закачала головой, что своими локонами неожиданно хлестнула его по лицу.
— Нет, я не думаю так. Я стараюсь — я действительно стараюсь, — но сомнения просто преследуют меня и заставляют задуматься, могла ли я когда-нибудь отличать хорошее от плохого. Вам надо было познакомиться с Джошуа Макгайром. Он был такой сильный, такой преданный, а я всегда была слабой. Я даже сейчас не могу сосчитать, сколько раз он поддерживал меня, чтобы указать верный путь…
— Подумайте, — нетерпеливо перебил ее Крид, — перестаньте терзать себя. Если вы хотите носить короткие волосы, власяницу и пепел останков, — отлично, но в конце концов делайте это разумно.
— Я так полагаю, вы знаете, что такое благоразумие? — вспылила Ганна. — Полагаю, вам знакома цена покаяния?
— Не будь лицемеркой, — резко сказал он. — Человек никогда не был до конца совершенным, Ганна. Зачем вы караете себя только за то, что вы человек?
— Зачем я… ооо! Вы просто не знаете, что по этому поводу говорит Библия, мистер Браттон!
— Может, и нет, но я твердо знаю закон Жизни, Ганна Макгайр. И я знаю, что если вы не перестанете заниматься самобичеванием, не избавитесь от этого, вы не выживете.
Он поймал ее за плечи, когда она собралась встать, и грубо встряхнул. Одеяло упало с нее.
— Ну, остановитесь на минуту и подумайте, что вы делаете с собой. Можете ли вы честно сказать, что ваш отец хотел, чтобы вы были несчастной?
— С его смертью все остальное уже ничего не значит, мистер Браттон.
— Да, верно. Вы упрекаете себя, за то, что не умерли, я прав?
Ошеломленная, Ганна огромными глазами уставилась на него.
— Ну… да, тан оно и есть. Откуда вы это знаете?
— Тогда перестаньте. Ваш отец не хотел бы этого, — ответил Крид, не обращая внимания на ее вопрос, и взял ее за локти. — Плачьте, если хотите, Ганна, но разумно, — пробормотал он, притягивая ее к себе. — Надо плакать и горевать, но в разумных пределах.
Ганна снова заплакала и положила голову ему на грудь. В этот момент Крид подумал, что дал ей совет, исходящий из его собственного опыта. Он прекрасно понимал ее чувства — сначала тоску, потом обиду и озлобленность. Ведь он уже пережил все это. Горечь поглотила всю его душу, сделав из него такого человека, каким он стал, — без единой цели. Имея такую горечь в душе, эта нежная женщина-ребенок никогда не станет сильной: горечь поглотит ее всю. А по определенным причинам ему совершенно не хотелось, чтобы это произошло. Она взывала к его защитным инстинктам — инстинктам, которые, он думал, давно умерли. Да некоторые из них были и не совсем защитными…
Крид нежно обнял Ганну. Чудесное ощущение ее тела взволновало его: у него замерло дыхание.
Почувствовав запах табака и тела, она уткнулась лицом в его грудь. Она ощущала щекой, как бьется его сердце, его сильный, четкий ритм, и успокоилась. Неожиданно Ганна поняла, как хорошо, что Крид рядом, что она в защитном кольце его рук. Она подняла голову и взглянула на него.
Чуть откинувшись, Крид всматривался в ее лицо. Ослепительная красота в этих блестящих, не просохших от слез глазах притягивала и завораживала его. Он тонул в них. В который раз Крид подумал: знает ли она сама, как красива! Если бы только она поняла, с какой силой он хочет ее…
Эта мысль испугала его. Его губы сжались. Он хочет ее. Да, он на самом деле хотел ее. Он хотел прижать ее и ласкать ее тело, держать в руках ее грустное лицо и целовать ее губы, ее глаза… но как он мог сказать ей об этом? И должен ли?
Ганна прижалась к нему, водя руками по его телу, ее лицо выражало одновременно и страх, и любопытство. Ганна закрыла глаза, когда губы Крида ласково прикоснулись к ее. Сейчас ей было так необходимо, чтобы он крепко держал ее в своих объятиях и целовал нежно и ласково. Ее руки обвились вокруг него. Казалось, он понял, что она нуждалась в нем, и крепко прижал ее к своему большому и сильному телу. Они стояли на коленях и обнимали друг друга. Ганна забыла о времени, о мокрой траве и спящих неподалеку детях. Все ушло…
Сначала их поцелуи были нежными, почти братскими, затем неуловимо нежное давление его губ усилилось: стало неистовым и настойчивым. Из груди Ганны вырвался стон.
Она никогда даже не представляла, что мужчина может так целовать. Она думала, что поцелуи бывают только нежными и ласковыми. Сейчас же его страсть захватила ее. И напугала. Она не была готова к этому.
Ганна слегка оттолкнулась, ее губы дрожали, а глаза смотрели испытующе:
— Крид, — начала она, впервые произнося вслух его имя. — Крид, я не думала… я имею в виду…
— Ганна, сейчас не время для раздумий, — пробормотал он, ртом выискивая дорожку от ее губ к уху, заставляя всю ее трепетать. — Сейчас не время для благоразумия, — прошептал он ей в ухо. — Сейчас время для чувств.
Воды озера набегали на берег и камни. Ганна снова задрожала. Она замерла, хотя и горела от внутреннего всепоглощающего огня, теряя над собой контроль. Здравый смысл говорил ей, что надо избежать этого, но влечение, появившееся в самом начале их знакомства, было сильнее уже чуть слышного внутреннего голоса. Возможно, это было правильно. Может, это и была та самая большая любовь, о которой однажды рассказывал отец? Те всепоглощающие чувства, захватившие ее всю, тот всепожирающий огонь…
Ей нужен был Крид — его объятия, поцелуи, отгоняющие ее сомнения и страхи. И как же она могла сопротивляться этому? От прикосновения его рук, его губ кровь бурлила в ней. Кончики его пальцев ласкали ее лицо, шею, плечи. Крид поцеловал ее в шею, туда, где бешено бился пульс, предательски выдавая ее чувства. Она почувствовала, как его рот искривился в улыбке.
— Ну, посмотри, это же ведь не так плохо? — бормотал он, касаясь губами ее тела, и она молча согласилась. — Ганна, это твой первый поцелуй? — спросил он, все также не отрывая губ от ее теплой кожи. Затем прибавил: — Не беда.
Ганна отвернулась, не желая, чтобы он заметил ее смущение или увидел, как она облизнула пересохшие губы. Она вся трепетала от незнакомых ощущений, сознание ее взбунтовалось.
Она так и стояла отвернувшись, в молчаливом сопротивлении упираясь ладонями в его широкую грудь. Крид притянул ее за подбородок, и она увидела его горящие черные глаза, молчаливо обещавшие отогнать все ее страхи. Он поймал ее губы, сила его рук и нежность губ разрушили наконец остатки ее сопротивления.
Ее рот трепетал и дрожал в потребности найти выход своим мучениям, и только Крид мог помочь ей.
Но Крид, столь искушенный в сексуальных играх, сейчас никак не мог справиться с собой, почувствовав себя неоперившимся юнцом. Неожиданно тонкий, слабый голосок совести, которая, как он думал, была давно мертва и похоронена, с неодобрением произнес:
Опешив от слов своего внутреннего голоса, Крид замер. Нелепо и смешно. Она была женщиной, он — мужчиной, со своими мужскими потребностями. В чем проблема? Это был ее первый раз, и она лишалась девственности — так почему бы не с ним?
Не он ли пошел на все, чтобы защитить ее и всех этих причиняющих ему столько беспокойства детей? Не он ли отступился от преследования бандитов, вернулся назад, когда мог этого не делать? Должна же быть какая-то награда за такие великодушные поступки…
И — к своему удивлению — он расслабился. Такого никогда раньше с ним не случалось. У Крида вырвался стон. Он всегда рассматривал женщин как теплые, уступчивые создания, удовлетворяющие его потребности, а потом забывал, о них. А сейчас эта хрупкая девчонка разбивала вдребезги его давно выработанные правила. Это было мучительно для мужчины, предпочитавшего не иметь никаких привязанностей вообще. Он увидел ее, выбирающуюся из пепла и сажи разрушенного здания, и подумал о ней как о самой красивой женщине, которую он когда-либо видел. Это была не физическая красота, а свет, идущий откуда-то изнутри ее. И теперь, держа Ганну, доверившуюся ему, он понял всю несостоятельность своего побуждения — овладеть неопытной девушкой, прильнувшей к нему с верой, что он праведный человек.
Крид сел, легким поцелуем в бровь нежно отстранив Ганну. Казалось, она была растеряна и смущена, так как никак не могла справиться со своим дыханием и не очень хорошо понимала происходящее. Он улыбнулся и с трудом поверил своим ушам, когда услышал произнесенные им же самим слова:
— Уже поздно, дорогая Ганна, а нам завтра рано вставать. Я провожу тебя к костру.
Ганна не сразу осознала смысл этих слов, но потом согласилась со смешанным чувством облегчения и разочарования. Если бы только остыла бурлящая кровь в ее жилах, она ответила ему не таким дрожащим голосом:
— Да, конечно, надо возвращаться к костру. — Поправляя помявшиеся юбки и корсаж своего платья, Ганна выдавила улыбку: — Так похолодало, — сказала она, пытаясь начать легкий разговор. Она чувствовала себя расстроенной. Как бы другая поступила на ее месте? Что бы она сказала и как мог Крид выглядеть таким собранным и спокойным, когда она чувствовала себя в высшей степени возбужденной и смущенной?
Когда она поднялась, Крид ласково укутал ее плечи одеялом.
— Это согреет тебя, — сказал он.
Ганна вздрогнула, ее глаза расширились.
9
Утро принесло неприятности. Ночью у Ребекки разыгралась лихорадка; ребенок был почти без сознания. И у Флетчера были те же симптомы.
— Что же делать? — волновалась Ганна.
Она обтирала их лица тряпкой, смоченной в холодной воде, и накидывала на них побольше одеял. Оба ребенка дрожали от холода, несмотря на то что у них был жар.
— Что же делать? — снова и снова повторяла она одно и то же и в растерянности посмотрела на Крида.
Проведя рукой по волосам теперь уже таким знакомым жестом, Крид покачал головой.
— Я не доктор. Может быть, можно снять лихорадку с помощью какого-нибудь растения?
Ганна печально кивнула:
— Да, аконитом. Я не уверена, что смогу найти его в это время года, и где его здесь искать?
— Так ты собираешься сидеть и причитать или пойдешь искать растение? — прервал ее Крид. — Знаешь, я могу тебе помочь в этом, потому что живу здесь уже больше трех лет.
Первый порыв злости Ганны прошел, и она с надеждой спросила:
— Ты действительно думаешь, что мы сможем найти что-нибудь?
Крид довольно быстро нашел аконит и вернулся в лагерь, волоча длинное растение с цветами в виде колокольчиков. Он также приготовил отвратительно пахнувший отвар для детей и отдал Ганне.
Она уже искупала Ребекку и Флетчера в ледяной воде, однако их лихорадка лишь слегка притихла. Остальные дети сидели рядом и наблюдали. В воздухе над их маленькими фигурками летало что-то зловещее, когда они сидели так напряженно и настороженно.
Ребекка тихо застонала и заморгала глазами, пытаясь протестовать при виде пахучей жидкости, вливаемой ей в рот, однако Ганна настояла, чтобы она выпила ее. Флетчер, светловолосый крепкий мальчуган, который так часто бывал несносным и вредным по отношению к другим детям, находился сейчас в состоянии комы, поэтому даже не почувствовал, как Ганна дала ему лекарство.
— Кажется, Флетчеру намного хуже, чем Ребекке, — прошептала она Криду. — Я волнуюсь за него.
Крид не хотел говорить, что раньше он уже видел такой сероватый цвет лица, вдавленные ноздри и синеватые круги под глазами. Это были первые признаки смерти.
Но когда он посмотрел на Ганну, она все поняла по его глазам.
— Нет, — прошептала она с болью в голосе. — Ему нужен доктор! Тогда ему станет лучше…
Поделиться книгой: