Королева Кристина

Эпигонство, шарлатанство и цинизм всегда шли рука об руку с модой, прогрессом и моралью. Свобода и вольномыслие несли с собой непослушание, безбожие, распутство и падение нравов. После каждой эпохи лицемерия следует эпоха разнузданности, распутства и падения нравов. Не миновала чаша сия и пуританскую Швецию.

Таким образом, не было ничего странного в том, что психика вступившей на престол молодой королевы Кристины оказалась раздвоенной. Королева должна соответствовать надеждам, возложенным на неё. В мужском мире она обязана отказаться от своего «я», вести себя по-мужски и во всём подражать мужчинам. До вступления на престол она была в этом мужском мире как бы в гостях и наблюдала за всем со стороны. Став совершеннолетней, она из статиста превратилась в ведущего актёра и была вынуждена следовать существующим правилам игры.

Шведский королевский двор при королеве Кристине был совсем не похож на то, чем являлся прежде[40]. Щедрость королевы стала её принципом — именно таким качеством должны были обладать, по её мнению, все мудрые и великие правители. Внешние атрибуты власти имели для неё если не решающее, то очень большое значение, поэтому она никогда не жалела денег на то, чтобы показать или подчеркнуть своё высокое королевское положение. Молодые придворные и фавориты Кристины более легко воспринимали новые нравы и веяния как в политике и экономике, так и в повседневной жизни, и фактически олицетворяли собой оппозицию оксеншерновской геронтократии. Высокий статус Швеции также обязывал теперь и дворян, и королеву вести богатую и роскошную жизнь.

Магнус Г. Делагарди был одним из таких «новых» людей Швеции. Клаэс Окессон Тотт, прямой потомок короля Эрика XIV, сын одного из лучших генералов Густава II Адольфа, дуэлянт, игрок и настоящий французский кавалер, был другим представителем «золотой» молодёжи в близком окружении Кристины. В октябре 1652 года этот 22-летний повеса вернулся из Парижа и сразу заслужил славу самого задиристого и ловкого дуэлянта. Уже через два месяца Кристине пришлось разбирать дуэль между «парижанином» и членом Государственного совета Густавом Лейонхувудом.

Роскошная жизнь стала модной у шведских дворян после Тридцатилетней войны. Во время германских походов они увидели, как живут немцы, и по возвращении домой стали вводить такие же обстановку и обычаи у себя[41].

Среди «новых» людей были настоящие таланты. Много упрёков получила королева за то, что «пригрела» при дворе бродягу и приговорённого к пожизненному заключению Ларса Вивалиуса, но никто, кроме М. Г. Делагарди и Кристины, не увидел в нём гениального шведского поэта. Королева не только распознала талант, но и сохранила поэту жизнь, освободила его из тюрьмы, назначила на должность аудитора придворного полка и подарила ему имение.

А между тем военно-монархическое шведское государство было в культурном отношении очень и очень отсталым — французы и итальянцы считали шведов «полуварварами». Необразованность была всеобщей: высшие чиновники и генералы, за малым исключением, не могли ни писать, ни читать. С необразованностью могла сравниться лишь всеобщая бедность: крестьянские депутаты риксдага ходили в лохмотьях. Даже в городе в «благородных» семействах домашние животные жили вместе с людьми, по крышам лачуг (дома были покрыты дёрном) ходили козы и овцы. В стране процветало беспробудное пьянство.

Свою разрушительную и антикультурную роль здесь сыграла Реформация, сопровождавшаяся варварским истреблением всякой науки, кроме схоластической. Высшее образование находилось в самом зачатке. Отсталость Швеции от Европы XVII века проявлялась во всём: в экономике, политике, философии, в естественных науках, литературе (её практически не было), музыке и театре[42].

История не зафиксировала момента или периода времени, когда у молодой принцессы проснулся живой и неподдельный интерес к наукам и искусству, но мы знаем, что королева Кристина считала своим долгом и призванием оживить культурную жизнь страны и приобщить её к последним европейским достижениям в этой области. Возможно, толчок к такому развитию дали богатые коллекции драгоценностей, скульптур, картин и книг, награбленные шведами во время Тридцатилетней войны и свезённые в королевский дворец и храмы Швеции. Уже при первом знакомстве с ними она могла убедиться, что в Швеции не нашлось ни одного человека, который мог бы привести все эти культурные ценности в порядок, составить каталоги и организовать условия их хранения. Нужно было позвать иностранцев, и они откликнулись, причём самые избранные.

Скоро в Стокгольме задули ветры из Парижа, которые принесли с собой так называемых либертинцев[43]. Либертинцы приезжали в Швецию по приглашению Кристины. И при её дворе, и в Упсальском университете собрались лучшие представители европейского гуманизма и знатоки Античности, в первую очередь голландцы, немцы и французы: филологи Исаак Воссиус (знаток греческого языка), Фрейнсхемиус и латинист Николас Хейнсиус, ориенталисты Бошарт и Равиус, латинист Клод де Сомез (Сальмазий), музыкальный историк Мейбом, химик Шеффер, медик де Ритц и многие другие. В Стокгольм приехало много французских учёных и деятелей искусства, и среди них учёный с мировым именем — философ Рене Декарт. А молодой Блез Паскаль прислал королеве счётно-арифметическую машину.

Можно без преувеличения утверждать, что Швеция в 1650-е годы превратилась в своеобразный центр скандинавского гуманизма. Шведское дворянство и клир недовольно ворчали на то, что иноземцы были щедро и, может быть, даже слишком щедро вознаграждены королевой. Однако непреложным остаётся факт, что некоторые из иностранцев, наоборот, жаловались на неблагодарность шведской королевы, не платившей им никакого жалованья. Во всяком случае, оснований для обвинений Кристины в напрасной трате денег не было, ибо вклад приглашённых европейцев в культуру страны являлся бесценным.

Огромные деньги королева тратила на приобретение в Европе книг. Они были особой её страстью. Кристина заставляла своих людей, в частности Николаса Хейнсиуса, ездить по европейским городам и буквально охотиться за всем ценным, интересным и познавательным. Таковой для королевы была классическая литература. Денег королева не жалела, хотя их не всегда хватало, и в некоторых случаях она оставалась у продавца в долгу. Н. Хейнсиус некоторые партии книг, закупленные в Италии, оплачивал из своего кармана и никогда не упоминал о компенсации[44].

Воссиус закупил для Кристины во Франции почти всю библиотеку кардинала Мазарини, бежавшего из страны и оказавшегося в весьма стеснённых обстоятельствах, при этом королевский книголюб не позабыл часть книг поставить на собственные книжные полки. Но это были мелочи. «Вы знаете, в какой степени меня раздражает то, что я трачу свою жизнь не на учёбу, — писала королева Воссиусу. — Я глубоко несчастна, что тысячи других дел отвлекают меня от наиприятнейших удовольствий. Несмотря на это, я урываю несколько часов на то, чтобы провести их в моём кабинете и побеседовать с мёртвыми, возвращающими меня к жизни, вместо того чтобы общаться с живыми, беспрестанно омертвляющими меня».

О размерах собранных Кристиной книжных богатств говорит хотя бы то, что в её библиотеке только теологических сочинений насчитывалось 5276 томов.

Когда книжный зуд королевы утих, библиотечный зал освободили для придворных дам, а книги снесли в какую-то неприспособленную комнату и оставили лежать на полу. У Кристины появились другие увлечения. Бедный француз-библиотекарь Бошарт жаловался: «Искать теперь нужную книгу — это то же самое, что в поисках пуговки рыться в куче овса». И это после того, как он целых «два месяца с раннего утра до позднего вечера разбирал книжные завалы и приводил библиотеку в порядок». Несомненно, он был прав, но в конечном счёте книжные богатства всё равно достались шведам. Редкие издания пополнили университетские библиотеки и сослужили добрую службу и современникам Кристины, и их потомкам.

Шведский историк С. Класон с возмущением писал о придворной жизни при королеве Кристине, где всё время «прыгали, скакали и устраивали балет» и сорили деньгами на развлечения направо и налево. Несомненно, расходы на содержание двора при Кристине заметно увеличились, но королева была далека от того, чтобы, по выражению Класона, «предпочитать удовольствие долгу, а собственные вкусы — интересам страны». Она не забывала о государственных нуждах и никогда не была помешана только на удовольствиях. В некотором отношении её можно было даже считать аскетичной: она не интересовалась комфортом и роскошью, не обращала внимания на одежду, украшения, драгоценности и мало заботилась о том, как выглядели её придворные.

Но правда состояла и в том, что королеву Кристину мало интересовали экономические или финансовые вопросы. «Нерасположение Кристины к вопросам экономики… стало обстоятельством, серьёзно отягчившим положение, — пишет С. И. Улофссон. — Если в 1644 году на содержание двора было выделено 167 тысяч талеров серебром, то есть 3,1 процента бюджета, то в 1653 году её личные расходы и расходы на содержание двора составили 520 тысяч талеров, то есть 12,3 процента бюджета страны. Вместе с расходами на содержание королевского дома, включая Марию Элеонору и Карла Густава, — до 20 процентов, что для страны и налогоплательщиков было явно неразумным».

Если деньги кончались, она давала указание достать ещё. Ей нравилось делать подарки и проявлять щедрость, потому что щедрость считалась добродетелью. Её занимали более серьёзные вещи — наука, книги, искусство, знания, и в первую очередь она хотела создать то, чего до сих пор не было в Швеции — культурную жизнь. Разумеется, для пуританского наблюдателя театральные постановки, балеты и маскарады в чистом виде казались развлечениями.

До Кристины театра в Швеции не было — ведь нельзя же было назвать театром редкие любительские представления студентов и учеников, поставленные ворчливыми магистрами по убогим ходульным сценариям, написанным школьным ректором на какую-нибудь античную тему. При королеве Кристине появился голландский, немецкий и итальянский театр, причём все три труппы в Швеции не гастролировали, а были зачислены в штат королевского двора. Центральное место занимал, конечно, итальянский театр, а вернее — его оперная труппа с великолепным репертуаром, декорациями и режиссурой Винченцо Альбричи. Труппа выступала не только при дворе, но и устраивала представления в домах шведских вельмож, например во дворце Я. Делагарди в Якобсдале. Ещё в 1647 году Кристина пригласила из Италии знаменитого техника сцены Антонио Брунати, построившего во дворце оперную сцену с «огромной машиной», приводящей в движение декорации и кулисы. Королева иногда сама выступала на сцене, как это, к примеру, было в 1652 году в Упсале, где она играла роль служанки, а профессор Улаус Рюдбек музицировал на свирели.

На улицах Стокгольма стали устраиваться всякого рода представления и увеселения. Их участники переодевались в костюмы античных героев и, сопровождаемые музыкантами и шутами, шествовали пешком, в каретах или верхом на конях от дворца до Сенной площади. Там на сооружённых помостах их уже ждали зрители. Артисты представляли какую-нибудь небольшую аллегорическую пьесу или балет, за которыми следовали скачки по кругу или карусель. Верховые дворяне в костюмах рыцарей скакали по кругу и своими копьями на полном ходу старались поддеть развешанные кольца.

Праздники начинались в полдень и заканчивались с наступлением темноты. Участники представления возвращались во дворец, где обильно угощались и танцевали до утра. Центр города и мосты освещались лампами, факелами и фейерверками, на площадях зажигались костры. Привезённого в 1648 году из Праги льва часто на потеху публике выпускали в манеж вместе с быком, коровой, медведем или лошадью. Шведам это нравилось.

Во дворце устраивали костюмированные балы и маскарады. Очень часто они проходили в импровизированной таверне или корчме, а гости переодевались в простых крестьян, горожан или путешественников. На одном таком маскараде в декабре 1650 года Кристина выступила в костюме голландской служанки, Карл Густав изображал испанца, его брат герцог Адольф — голландского крестьянина, а заезжего английского графа заставили играть шута. В другой раз, в 1653 году, королева появилась в костюме пастушки, который почему-то был украшен многочисленными драгоценными камнями. Устав от своей роли, Кристина стала срывать с костюма камни и разбрасывать их среди гостей. Было ужасно весело.

Популярным при дворе стал и балет, в котором наиболее сложные партии танцевали артисты, а менее сложные могли исполняться придворными королевы. Тут своё мастерство демонстрировали в основном французы под руководством балетмейстера Антуана де Больё. Естественно, при театре существовал оркестр, в котором играли первоклассные музыканты.

Не следует забывать, что королеве Кристине принадлежит также честь учреждения в Швеции первых академий: публичной академии, учреждённой Декартом (1650); академии, которую учредил медик Бурдело[45]; академии по культивированию шведского языка (1652). На заседаниях академий обсуждались определённые вопросы, на них приглашались и учёные, и студенты, и все желающие чиновники и вельможи. Конечно, с отъездом Кристины из страны культурная жизнь снова заглохнет, её преемников Карла X, Карла XI и Карла XII культура интересовать не будет, но ростки её сохранятся до следующего столетия, и королю Густаву III Адольфу, уже на новом культурном витке, будет намного легче стимулировать её дальнейшее развитие.

Жизнь двора королевы Кристины продолжала бурлить и наполняться событиями. Возможно, самым интересным французом при дворе был лекарь Пьер Бурдело. Не имея никакого медицинского образования, простой аптекарь-самоучка, но не лишённый здравого смысла, пытливого ума и «широких» взглядов на жизнь, он собственными усилиями и оригинальными методами лечения добился всеобщего признания.

По нему явно «плакало» перо Бомарше, потому что весь его характер, все его наклонности и образ жизни мало чем отличались от жизни и карьеры знаменитого севильского цирюльника. С 1638 года он лечил принца Конде и его сына герцога Энгиенского, а ещё раньше сопровождал французского посла в Риме де Ноая, где и надел сутану и длинный колпак, для того чтобы лучше «приспособиться к атмосфере страны пребывания». Он так хорошо «приспособился» в Ватикане, что стал лечить самого папу Урбана VIII и некоторых его кардиналов, а потом принял самое деятельное участие в организации побега утописта Кампанеллы из Италии во Францию. Последней его пациенткой в Париже была герцогиня де Лонгвиль, которая, прослышав о болезни шведской королевы, отрекомендовала ей своего лекаря. Восстание Фронды не позволяло ему больше оставаться во Франции, так что приглашение в Швецию пришлось как нельзя кстати. Наряду с тем, что Бурдело считался одним из лучших врачей Европы, он к тому же прослыл достаточно культурным и образованным человеком. Он являлся поклонником Галилея, обладал богатой библиотекой, поддерживал связи с выдающимися людьми своего времени.

«Санский цирюльник» появился в Стокгольме в феврале 1652 года, когда Кристина уже изверилась во всех докторах и лекарях и возлагала теперь единственные надежды на знаменитого француза. Он привёз с собой аптекаря Кларета Пуассоне, молодого и симпатичного француза, который будет служить Кристине до конца её дней. Бурдело оправдал надежды королевы: он прожил в Швеции полтора года и вылечил её. Вероятно, он был одним из первых медиков, которые пытались нащупать связь психики человека с его физикой. По складу ума Бурдело был типичным вольнодумцем и авантюристом, всеми способами пытавшимся «продать» себя как можно дороже и завоевать своё место под солнцем, что, в общем-то, ему неплохо удавалось.

Ещё до прибытия в Стокгольм Бурдело, ознакомившись с симптомами болезни Кристины, заочно поставил ей однозначный диагноз: переутомление ума и несоблюдение диеты. Эти простые слова лекарь, естественно, облёк в замысловатые латинские и греческие термины того времени — иначе кто бы ему поверил? Д. Мэссон утверждает, что с точки зрения современной медицины Кристине было противопоказано рождение детей, на что указывали испытываемые ею боли в левой подрёберной части живота, общее недомогание, сильные головные боли, обмороки и конвульсии. Все эти симптомы повторялись ежемесячно. Кроме того, у неё, по всей видимости, был спастический колит.

По прибытии лекаря на место диагноз подтвердился. Бурдело сразу увидел, что состояние здоровья королевы Кристины было критическим. Определив её темперамент как «горячая и сухая женщина», он немедленно приступил к лечению, применяя так называемый метод «охлаждения»: изменил меню королевы, состоявшее из грубых пересоленных и переперчённых блюд шведской мясной кухни, назначил ей диету и рекомендовал регулярный отдых, лёгкие развлечения и рассеянный образ жизни. Если его предшественник пичкал королеву острыми блюдами и заставлял её выпивать ежедневно полстакана водки с перцем, то француз прописал ей куриные бульоны и бульоны на телятине, фруктовые соки, минеральную воду и заставил ежедневно принимать горячие ванны — общие и для ног. Естественно, в курс лечения входили традиционное кровопускание и неизменные клистиры.

Что касается развлечений, то Бурдело и здесь был мастером на все руки. Он играл на гитаре и пел, писал сценарии и стихи, считал себя специалистом в парфюмерии и, что особенно поразило воображение Кристины и других шведов, показал себя блестящим знатоком французской кухни. Кроме того, он был большим мастером всяких шуток и розыгрышей, иногда довольно плоских и грубых, но которые нравились королеве. Через месяц Кристина почувствовала себя совершенно другим человеком, она полностью выздоровела, температура спала и больше не поднималась. Она прониклась доверием к своему врачу и испытывала к нему чувство безграничной благодарности.

Мимо внимания «психоаналитика» Бурдело не прошёл и роман королевы со своей фрейлиной. Он сразу понял, что Эбба Спарре давно устала от этого романа и была вполне счастлива в браке, в то время как Кристина продолжала страстно любить её и страдать. Бурдело посоветовал королеве попытаться легче смотреть на трудности, «смеяться над жизнью» и получать от неё наслаждения. Для стоика Кристины это была почётная и нетрудная задача, и она стала усердно «работать над собой». Результаты не заставили себя долго ждать: при содействии Бурдело Кристина вошла в тот самый мир, который ей слегка приоткрыли супруги Брежи, и скоро её двор по праву стал считаться самым весёлым в Европе.

Именно в этот период жизнь при дворе и вообще в столице превратилась в сплошной праздник. В городе открылись французский ресторан «Лотарингский крест» и итальянская остерия. С точки зрения чопорных и аскетичных шведов, все эти празднества, новшества и представления смахивали на вакханалии безбожников, а Стокгольмский дворец стал прибежищем еретиков и «папистов». В дипломатических кругах возникли представления о Стокгольме как о самой дорогой столице, поэтому позволить себе занять должность посла в Швеции могли далеко не все иностранцы, а только самые зажиточные. Время увлечения наукой и продолжительных бесед с учёными для Кристины закончилось. Бурдело был явно настроен изгнать из королевского дворца скучных библиотекарей, лингвистов и философов и использовал для этого все свои способности.

Шведские и иностранные доктора, говоря о Бурдело, на первых порах снисходительно улыбались, но когда королева почувствовала себя намного лучше, воспылали к французу-самоучке лютой ненавистью. Разумеется, шведы сгорали от зависти, что какой-то французик пользуется благосклонностью Кристины и получает большое жалованье, в то время как их отодвинули на задний план. Бурдело полностью завладел досугом шведской королевы и, естественно, стал злейшим врагом всех приближённых ко двору шведов и иностранцев. Его обвиняли в том, что он практически взял в свои руки всю внешнюю политику Швеции. По мнению С. Стольпе и С. И. Улофссона, эти обвинения являлись чистой выдумкой.

Больнее всех привилегированное положение француза при дворе задело фаворита графа Магнуса Делагарди, который и стал главной пружиной заговора против врача. В заговоре активную роль играл французский резидент в Стокгольме Пике, который опасался, что сторонник Конде отрицательно повлияет на состояние франко-шведских отношений, и регулярно бомбардировал Версаль призывами убрать опасного француза из окружения Кристины. Утративший монополию на исключительное внимание монаршей особы, Делагарди мобилизовал против Бурдело, говоря современным языком, и шведскую общественность, в первую очередь власти и церковников. Ниже мы увидим, чем закончился заговор фаворита против главного лекаря королевы.

Галльская дерзость не была чужда характеру медика, и он, не раздумывая, принял брошенный ему шведским «истеблишментом» и Пике вызов. Сначала он разозлил королевского ориенталиста Бошара. Тот приготовился читать королеве отрывок из своего произведения, а Бурдело незадолго до того поставил ей клистир, и презентация сорвалась. Потом «нехороший» Бурдело поссорился со знатоком античной музыки Мейбомом. Самовлюблённый Мейбом сам петь не умел, и Бурдело вызвался спеть несколько его мелодий и от имени королевы попросил библиотекаря Ноде под это пение исполнить греческие и римские танцы. Библиотекарь отказать королеве не мог и согласился потанцевать. Пение в исполнении лекаря и танцы неуклюжего библиотекаря вызвали гомерический хохот Кристины и гостей. Мейбом обиделся на профанацию его сочинения и дал Бурдело пощёчину, а Ноде разбил ему до крови нос, за что был немедленно отлучён от двора. Естественно, оба учёных затаили на Бурдело страшную обиду.

Церковники, со своей стороны, тоже досаждали Кристине своими замечаниями и требованиями удалить француза от двора. М. Делагарди уговорил Марию Элеонору поговорить с дочерью, наставить её на путь истинный и заставить отказаться от ненавистного соперника, но беседа матери с дочерью закончилась ссорой и слезами с обеих сторон. Кристина всё равно продолжала общаться со своим лейб-лекарем и отвергала все обрушившиеся на него обвинения.

Как-то француз в слишком дерзком и непочтительном тоне поговорил с графом Магнусом Делагарди о своём жалованье, и фаворит не замедлил донести об этом королеве. Кристина, как всегда, приняла сторону лекаря, и графу пришлось пойти на попятную и заключить с ним мир, но своих попыток досаждать лекарю во всём и везде он не прекратил.

В конце концов, Бурдело надоест Швеция, и он сочтёт за лучшее вернуться во Францию, но к тому времени он уже выполнит свою миссию и перестанет быть для Кристины необходимым[46].

Рядом с Кристиной в это время был и уже упомянутый нами балетмейстер Антуан де Больё, как все французы, отличавшийся задорным нравом и бывший под стать Бурдело. Библиотекарь Габриэль Ноде, появившийся при дворе в 1652 году с лёгкой руки Бурдело, был выпускником университета в Падуе (Италия) и вполне оправдывал славу этого учебного заведения: он был заядлым либертинцем и прилежным «охотником за юбками». Он служил библиотекарем у кардинала Мазарини, писал памфлеты, в которых разоблачал суеверия и предлагал не верить ни в какие чудеса, в том числе пророчествам Парацельса, Нострадамуса и прочих предсказателей. С первых дней придворной службы Ноде стал пламенным и искренним поклонником таланта королевы. Излишне говорить о том, что он способствовал развитию у Кристины скептического взгляда на религию и на жизнь в целом.

При дворе королевы обитал также поэт Сен-Аман, которому ничего не стоило опошлить и облить грязью самое святое дело, и список подобных ему французов при дворе можно было бы продолжить. Кристине нравились их эпатажные выходки, выпады против Церкви, их пустая, но такая смелая болтовня на серьёзные темы и даже их «забавные» амурные или финансовые приключения. Об этом свидетельствуют хотя бы её легкомысленные попытки подарить известной своими амурными похождениями герцогине де Брежи целую шведскую провинцию или закупить эротическую или, попросту говоря, порнографическую литературу. Чтение такой литературы она не прекратила до самого момента обращения в католическую веру. Известно, к примеру, что как только в 1652 году скончался её неофициальный наставник Сальвиус, она немедленно послала в его дом курьера за книгой, в которой не только Моисей и Мухаммед, но даже Иисус Христос объявлялись мошенниками. Курьер вернулся с пустыми руками, поскольку Сальвиус перед смертью благоразумно распорядился сжечь книгу. После этого королева продолжила охотиться за ней по всей Европе. Так что обвинения Кристины в увлечении «запретными плодами» имеют под собой вполне веские основания.

Общение королевы Кристины с либертинцами привело к достаточно резким изменениям в её взглядах и поведении. Французский дворянин Филипп Бурдон де ла Саль, служивший при дворе Кристины в 1653 году, отмечал отсутствие у неё религиозного чувства, употребление фривольных выражений и наличие циничных оценок в отношении представителей Церкви. Другой современник королевы, кальвинист Сен-Морис, пишет, что Кристина во время проповедей вела себя неподобающим образом: стучала по скамейке веером и играла с собачками. Она полюбила картинки с изображениями обнажённых людей, выражала сомнение в Воплощении Сына Божия, никогда не упоминала Иисуса Христа по имени, а говорила только о Боге. «Эта сказка про Христа очень полезна для римской церкви» — тоже её фраза; она же утверждала, что не боится Бога, что религия — это иллюзия, что Моисей — обманщик и т. п.

Но лучше всех описал Кристину французский посол Пьер Шану. Он опровергает бытующее в некоторых сочинениях мнение, что к моменту перехода в католическую веру Кристина пережила глубокий духовный кризис и вступила на новую стезю очищенной и убеждённой верующей. Католицизм ей нравился только потому, что он допускал с её стороны некоторый интеллектуальный скепсис, который строго осуждался лютеранской церковью. Ей была нужна индульгенция на вольномыслие, и она надеялась получить её в новой вере. Она отказывалась поступиться своими гуманистическими убеждениями и во многом полагалась на собственный разум, который позволял ей на свой лад толковать религиозные догмы.

Глава шестая

СОМНЕНИЯ В ВЕРЕ

…сказка про Христа очень полезна для римской церкви.

Кристина

К концу 1640-х годов целостная картина мира, полученная Кристиной в годы воспитания и учёбы, начинает рушиться. Слишком много было получено знаний, чтобы королева и впредь могла довольствоваться примитивными и противоречивыми объяснениями лютеранских догматиков. 1643–1648 годы для Кристины — время напряжённых и скрытых от посторонних глаз раздумий, поисков и переоценки ценностей. Несомненно, в лице королевы пропали гениальный конспиратор и актёр — ведь никому из окружающих, во всяком случае шведских придворных, и в голову не могло прийти, что она их обманывает, водит за нос, искусно притворяется и живёт своим внутренним миром, таким далёким от действительности.

Всё началось с религии. Однажды придворный проповедник нарисовал такую страшную картину Судного дня, который ждёт каждого человека после смерти, что на девятилетнюю Кристину напал страх: «…я поверила, что пришёл мой последний час. Я вообразила, что небеса и земля вот-вот обрушатся и погребут меня под своими обломками. Я горько заплакала, потому что думала, что мой конец уже близок».

Выйдя из церкви, принцесса обратилась с вопросом к своему учителю Ю. Маттиэ:

— О чём это он говорил? Почему вы ни разу мне не рассказали об этом страшном дне? Что мне делать теперь? Произойдёт это уже сегодня ночью?

Тот только улыбнулся и сказал:

— Ты попадёшь в рай, но чтобы попасть туда, нужно слушаться своего учителя. Молись Богу и прилежно трудись.

«Это побудило меня к размышлениям, которых я никогда не забуду и которые конечно же были необычными для моего возраста», — пишет далее Кристина.

История с Судным днём скоро повторилась. Она ещё раз услышала проповедь на ту же тему и снова впала от неё в удручающее состояние. И опять она обратилась к Маттиэ с вопросом, когда же ей ждать этого страшного Судного дня.

— Он наступит, наступит, — ответил учитель. — Ты не должна беспокоиться. Одному Богу известно, когда он придёт, но к нему надо быть готовой.

Такой ответ её не успокоил, а скорее озадачил. Теперь недоверие распространилось и на самого учителя. Третий год он вдалбливал ей знания, но на поверку его сентенции оказались пустой болтовнёй. Однажды она всё-таки не вытерпела и спросила его:

— Скажите мне правду! Всё, что рассказывают о религии — ведь это только сказки, как о Судном дне?

Ю. Маттиэ был возмущён до глубины души и строго отчитал ученицу: о таком и думать было грешно, а не то что произносить вслух! И пригрозил принцессе розгами. И как же это на неё подействовало?

— Обещаю никогда больше не спрашивать об этом, — сказала она, глубоко оскорблённая, — но я не хочу розог, и вы все об этом ещё пожалеете![47]

Наставник, адепт прогрессивного учения Я. Коменского, «успешно» загнал проблему внутрь, и спустя восемь лет сомнения проявились снова, только принцесса была теперь намного умнее — не только при выборе собеседника, но и по части формулирования самих вопросов. Как можно совместить церковные догмы с последними достижениями естественных наук? Верно ли, что Земля не является центром мироздания? Правда ли, что есть иные, более крупные миры и что человек — это всего лишь микроскопическое существо, проживающее в захолустной дыре на обочине необозримой и непостижимой для его ума Вселенной? И вообще: как Церковь может претендовать на истину в последней инстанции, если она представляет собой конгломерат разных спорящих между собой сект, утверждающих, что только одна из них представляет правильное учение? Если в лютеранской церкви Швеции нет единства, то, значит, она не может олицетворять истину. Что бы там ни говорили о других религиях, но лютеранская церковь не может быть истинной.

Свои, шведские, лютеране не в состоянии дискутировать с ней на эту тему, и она начинает исподволь выспрашивать иностранцев. С ними она чувствует себя увереннее, ибо её вопросы никакого удивления у них не вызывают. Благодаря этим беседам мы и знаем о внутреннем кризисе королевы Кристины.

Она приходит к выводу, что все утверждения церковников — это сплошная выдумка, обусловленная сугубо политическими соображениями, рассчитанными на то, чтобы держать несведущих людей в заблуждении. Она верит в Бога, но сомневается в христианском учении, особенно в части воплощения Сына Божьего, спасения, воскресения и других церковных догм. «Я не верила в религию, в которой была воспитана… — напишет она потом в автобиографии. — Но когда я стала более взрослой, я создала для себя собственную религию в ожидании той, которую мне дал Ты (Бог. — Б. Г.) и к которой я по своей природе имела сильную склонность».

Кристина на первых порах знала о католицизме не очень много, но уже в девятилетием возрасте её воображение поразили три вещи, а именно: католицизм освобождал мирян от обязательного чтения Библии, поощрял безбрачие и учил верить в чистилище. Однажды у неё вырвалась такая фраза:

— О, как чудесна эта религия! Я бы хотела принадлежать к ней.

Наставник был рядом и за такие слова приказал высечь ученицу розгами, но тётя Катарина, которая взялась было за приведение приговора в исполнение, была вынуждена отступить, ибо принцесса не захотела ей подчиниться. Конечно, вряд ли можно говорить о том, что ещё с детских лет Кристина чувствовала влечение к иной вере. В данном случае важно отметить спонтанное и инстинктивное выражение девятилетним ребёнком своих истинных и глубинных чувств, что конечно же свидетельствует о том, что принцесса была неординарным ребёнком[48].

К моменту появления либертинцев при стокгольмском дворе королева Кристина уже успела самостоятельно сравнить учения Моисея и Магомета и прийти к выводу, что ни одна религия не может быть истинной. Потом она сравнила католическое, лютеранское и кальвинистское учения и выяснила, что ни одно из них её полностью не удовлетворяет. Как предполагает швед Курт Вейбуль, тогда Кристина попыталась создать свою собственную религию или веру, но и она не соответствовала вполне её чаяниям. Улофссон назвал эту веру христианским гуманизмом.

Тогда на помощь взрослой Кристине пришли иностранцы Жак Карпентье де Мариньи и Марк Дункан (де Серизан)[49], а скоро вслед за ними в Стокгольме появился новый французский посол Пьер Гектор Шану, с которым она поведёт долгие и доверительные беседы и снова, в который раз, попытается сопоставить различные религии. Вскоре выяснится, что всё или почти всё, чему её учили шведские лютеране, является ложью. Рассказы лютеран о католиках — это пасквиль, ничего не имеющий общего с действительностью. На самом деле, католики, в отличие от лютеран, сплочены, их вера едина и непоколебима. Это подтверждали и другие источники королевы. Да, католическая церковь поражена коррупцией и тоже находится в состоянии упадка, но её учение чисто и единообразно и является логическим продолжением учения Христа.

Пока отношение королевы к католицизму чисто умозрительное, но семена сомнения посеяны и они скоро дадут всходы. «Её отрицательное отношение к католицизму постепенно уступало её интеллектуальному чувству объективности, — справедливо замечает Улофссон, — а под влиянием Шану она стала вникать в догмы и положения католической церкви».

Больше всего 44-летнего Шану в Кристине поразил культ добродетели, высокой морали и самосовершенствования. В центре её мировоззрения находился сверхчеловек-стоик. Вокруг неё толклись слабые люди — и мужчины, и женщины, и только она одна была уверена в себе, в своих силах и своих чувствах. Такой взгляд на саму себя, естественно, подпитывался сознанием своего высокого положения шведской монархини, ответственной только перед Богом. Королеве как будто было мало раздвоения на сексуальной почве, и она позаботилась о том, чтобы жизнь «одарила» её ещё одним — религиозным.

Теперь у неё начался разлад с Церковью. Каждый день она была вынуждена сдерживать свои эмоции и притворяться, что является правоверной лютеранкой, каждый день она должна была совершать обряды и выслушивать длиннейшие лютеранские проповеди какого-нибудь епископа Эрика Эмпорагриуса, большого зануды, которого она ненавидела всеми фибрами своей души.

Совершив внутреннюю эволюцию своих взглядов на Церковь, Кристина решила пока оставить всё как есть. Потом она возобновит свои искания и призовёт на помощь Рене Паскаля. А пока ни одна религия не показалась ей совершенной. Так какая разница, к какой принадлежать?

Терпение королевы по отношению к лютеранским догмам иногда иссякало, и внутреннее неприятие официальной шведской Церкви прорывалось наружу, как это произошло, к примеру, в 1647 году при защите синкретического памфлета Маттиэ или при обсуждении в риксдаге так называемой конкордатной формулы. За вмешательством королевы в споры по теологическим вопросам скрывались также серьёзные опасения, что Церковь станет слишком самостоятельной и независимой от государства. Недаром она выступала за то, чтобы в консистории, наравне с клиром, должности занимали и миряне и чтобы епископы не посвящали священников единолично и бесконтрольно. Если раньше в Швеции запрет на обучение в католических университетах существовал для всех, то при королеве Кристине он распространялся лишь на теологов. Она разрешила также принимать на частную службу лиц, исповедующих католицизм. Выражение «чистое учение» королева предложила заменить на «истинное учение». Она поручила Ю. А. Сальвиусу выработать новый церковный устав, при котором президентом консистории должен был стать мирянин, но реализовать этот план на практике ей не удалось: в 1652 году Сальвиус умер, и дело застопорилось[50]. Она в который раз поступила вопреки воле «папы» Оксеншерны и добилась назначения на профессорские и факультетские должности Упсальского университета своих единомышленников. Королева чётко и однозначно осуждала непримиримость в вопросах религии и становилась на сторону своего учителя Маттиэ, проповедовавшего терпимость и нейтралитет.

Практически, пишет Улофссон, королева стала такой же синкретичкой, каким был её учитель. Синкретизм предполагал веротерпимость, и вот этот-то момент и стал тем мостиком, по которому королева переберётся потом на католический берег.

Существует мнение, что отвращение к лютеранству возникло у королевы Кристины из-за его грубого и плебейского характера, в то время как католицизм привлёк её изяществом и богатством форм, пышностью обрядов и предстал перед ней во всей своей красе — особенно после объяснений Пьера Шану и приехавшего в Стокгольм Рене Декарта. Возможно, это обстоятельство и сыграло какую-то роль в переходе её в католическую веру, но, как утверждает Стольпе, далеко не решающую. Ещё длительное время после внезапной смерти Декарта королева придерживалась скептического взгляда на обе религии, и её религиозная конверсия была обусловлена, как мы показали выше, совершенно иной причиной, а именно отвращением к институту брака.

Почву для разногласий среди историков по этому вопросу создала сама Кристина. В 1667 году она писала из Гамбурга, что Декарт читал ей лекции по математике и естественным наукам и «в высшей степени способствовал нашей славной конверсии». Мнение о влиянии Декарта на перемены, произошедшие с ней, королева высказала и в 1666 году в ответ на запрос французской Церкви разрешить перевезти останки Декарта из Стокгольма во Францию и проверить слухи о том, что Декарт перед смертью якобы высказывал еретические взгляды на жизнь. И Кристина специально прибегла к «гиперболическому» способу опровержения этих слухов. На самом деле, Декарт лишь косвенно помог ей совместить философский рационализм (или, проще говоря, науку) с догмами католицизма. Уже в другом месте, в записи своего лейб-медика Вуллениуса, Кристина совершенно определённо говорит о сомнительной ценности философии французского учёного.

Заочное знакомство со знаменитым французом началось в 1647 году при посредничестве Шану, старого друга Декарта. Как-то во время одной беседы с послом королева задала ему несколько «модных» тогда вопросов: что хуже — злоупотребить любовью или ненавистью? Шану послал вопрос Декарту и присовокупил к нему свои проблемы: что такое, собственно, любовь и достаточно ли естественного объяснения в любви к Богу? Шану знал, что эти вопросы представляли тогда для Кристины животрепещущий интерес, поскольку она в это время переживала романы с Эббой Спарре и Магнусом Делагарди.

Р. Декарт ответил на второй вопрос Шану. Он написал, что для любви к Богу достаточно естественного потенциала человека, но требуется ещё и милость Божья. Бог, по Декарту, — это Дух или Мыслящее Существо, а поскольку мы по своей сути имеем с ним сходство, то можем считать нашу душу эманацией (воплощением) его суверенного интеллекта.

Кристине ответ философа понравился, и Шану сообщил об этом Декарту. Учёный, по мнению королевы, был счастливейший человек в мире, и она ему завидовала. Кристина также просила передать Декарту, что она не одобряла его идею бесконечности мира, ибо та требовала выхода за рамки христианского учения. Королева полагала, что любить Бога можно было не обязательно в рамках церковных таинств. Она ещё не считала себя вольнодумкой или атеисткой и отнюдь не испытывала желания рвать с христианским учением. Мир должен был быть конечным, и новые представления Коперника и Галилея о нём её беспокоили — ведь тогда получается, что Человек, наивысший продукт творения Бога, является всего лишь жалкой песчинкой в Космосе. Ко всему этому Шану добавил ещё пару вопросов от королевы: должен ли праведный человек при выборе друзей следовать тайным, а значит, иррациональным движениям своего сердца и не поступает ли он неправильно, если заводит дружбу без учёта моральных и других ценностей?

Вышеизложенное подтверждает вывод о том, что религиозное перерождение королевы произошло не из каких-то глубоких духовных исканий, а из размышлений о том, как следовало сочетать религиозные убеждения с последними достижениями естественных наук.

Декарт отвечает, что мир не бесконечен (infiny), а неопределён (indéfiny). Дипломатичный ответ учёного обусловлен ожесточёнными нападками на него со стороны Церкви, а он не хотел портить с ней отношений. Практически он сказал королеве, что религия и естественные науки — вполне совместимые вещи, и таким образом спас Кристину от полного разрыва с Церковью.

Затем королева спрашивает учёного (пока через Шану), в чём заключается наивысшее благо для человека, и 20 ноября (1 декабря) 1647 года Декарт посылает ответ непосредственно ей. По его мнению, самое большое благо состоит в правильном использовании индивидуумом своей свободной воли. «Свободная воля является сама по себе благороднейшей вещью внутри нас, особенно когда она в некоторой степени делает нас похожими на Бога и, случается, освобождает нас от необходимости быть его созданиями». Декарт старается выглядеть хорошим католиком, но игнорирует один из главных грехов — гордыню. По его рассуждениям, человек — непокорное существо. Он, благодаря свободной воле, похож на самого Бога и тогда ему уже не подчиняется.

Конечно, с подобными рассуждениями Декарт неосознанно выпадал из христианства и выступал с чисто гуманистических позиций, но его слова проливались на душу королевы мягким бальзамом и полностью соответствовали её стоическому мировоззрению. Это было совсем не похоже на то, что говорили ей до сих пор шведские церковники, считавшие человека глубоко несвободным. Стоические взгляды Кристины никак не могли с этим примириться. Рене Декарт уничтожил моральный тупик, в который попала королева. Она восхитилась его философией и пригласила его в Швецию.

Учёный был вне себя от счастья. Он написал Кристине восторженное письмо, в котором благодарил королеву за приглашение. Он бросил свой уютный домик с садиком в Эгмовде (Северная Голландия), оставил свою ученицу и платоническую подругу жизни богемскую графиню Елизавету Пфальцскую, вынужденную после Тридцатилетней войны бежать из Чехии и скитаться по Европе в качестве эмигрантки, и уехал в Швецию.

В этот момент, летом 1649 года, Кристина была по уши занята приёмом в Стокгольме Николя де Флесселя, графа Брежи, и его супруги Шарлотты, племянницы знаменитого учёного Клода де Сомеза. Граф закончил свою миссию посла в Варшаве и на пути в Париж решил заехать в Стокгольм и взглянуть на шведскую королеву. Граф был высокого роста и обладал внешностью мужественного человека. Графиня, по замечанию современников, «законченная кокетка, жеманная и забавная особа», обладала «провокационно красивой внешностью». В их лице Кристина впервые увидела законченный продукт салонной культуры Парижа и была от них просто без ума. Скоро весь двор королевы «завертелся» вокруг супругов де Брежи. Кристина, как сообщает нам её придворный Юхан Экеблад, отказалась присутствовать на похоронах жены канцлера, чтобы ни на минуту не оставлять французов без знаков внимания. В их честь она затеяла постановку грандиозного и дорогостоящего балета «Пойманный Купидон» на либретто известного шведского поэта Георга Шернъельма, но — ах! какая досада! — де Брежи не дождались представления и срочно уплыли во Францию. Они боялись, что с наступлением морозов Балтийское море покроется льдом.

И тут в такое «неудобное» время, в сентябре 1649 года, Декарт прибывает в Стокгольм, не подозревая, что королева Швеции к этому времени уже пресытилась учёными знаменитостями и переключилась на развлечения и что он всего лишь пополняет её научно-культурный «гербарий». В дорогом парике, в вышитых золотом перчатках и модных башмаках Декарт был скорее похож на пустого щёголя, нежели на серьёзного учёного. Во-первых, в борьбе с католическими ортодоксами ему хотелось заручиться поддержкой всесильного шведского монарха, во-вторых, попросить содействия в пользу своей прилежной ученицы Елизаветы Пфальцской, а в-третьих, ему хотелось воочию взглянуть на скандинавскую Минерву.

Кристина была занята «Пойманным Купидоном», а «пойманный в ловушку» учёный с мировым именем её интересовал мало, и она прямо с порога предложила Декарту принять участие в представлении. Учёный ответил вежливым, но твёрдым «нет».

Тогда королева предложила ему написать либретто. Дважды отказывать монарху было не принято, и Декарт скрепя сердце принялся за глупую и ненужную работу — сочинять стишки к балету «Триумф мира», прославлявшему Минерву Швеции за усердие и мудрость, проявленные при заключении Вестфальского мира.

Однако первое впечатление, сложившееся у учёного от шведской королевы, было вполне благоприятное: «Хвалебные слова, которыми, я слышал, осыпали Кристину, недостаточны, она заслуживает большего». Но уже с первых дней француз чувствует в Швеции дискомфорт: «Мысли людей замерзают здесь зимой, как вода». Странным было, однако, то, что при взаимной симпатии настоящий контакт между учёным и королевой произошёл лишь к концу года. Ни с того ни с сего Кристина предложила Декарту отпуск! Драгоценное время проходит, а серьёзных бесед с королевой как не было, так и нет. Ему приходят на память слова оставшейся в тёплой Голландии подруги о том, что королева Швеции нисколько не интересуется философией. Учёный смущён, растерян и находится в состоянии тревоги.

«Триумф мира» был показан 9 декабря. (Есть данные о том, что Декарт написал и комедию, но её до сих пор не обнаружили.) Кроме балета он по просьбе королевы составил устав для шведской академии, но это не то, совсем не то, что он ожидал, и его не привлекает даже перспектива сделаться президентом академии. Единственное научное занятие Декарта в Швеции — снимать по просьбе Паскаля показания барометра.

Первая обстоятельная беседа между королевой и учёным произошла лишь в начале 1650 года. Всего же их было четыре или пять, и все они проходили в библиотеке королевы… в пять часов утра. Именно такое время для аудиенции любимого философа из Парижа выбрала королева Кристина! Чем она при этом руководствовалась, сказать трудно. Бедный учёный был вынужден вставать в три часа утра, чтобы успеть попасть во дворец. Библиотека плохо протапливалась, и Декарт постоянно зяб. Привыкшего к диете Декарта Кристина потчевала на своих обедах тяжёлыми мясными блюдами. На встречах присутствовал придворный историограф Фейнсхемиус, из-за чего обсуждение католической религии становилось невозможным.

После этих бесед французский учёный почувствовал явное разочарование. «Она чрезвычайно предана изучению литературы, но мне до сих пор не известно, занимается ли она философией, а потому мне трудно судить о её интересах, а также и о том, собирается ли она назначить время для этого… Но, несмотря на всё это и на огромное уважение, которое я испытываю к Её Величеству, я не думаю, что что-нибудь меня может задержать в этой стране до следующего лета…»

По воспоминаниям Кристины, во время бесед с ней Декарт пытался интерпретировать некоторые свои философские труды, но наибольший интерес она проявила к его геометрическим способам доказательства существования Бога и демонстрации разницы между душой и телом. Королева была культурной и образованной женщиной, оправдывает поведение Кристины Стольпе, но ждать от неё глубокого интереса к философии или к обсуждению её принципов и законов было бы напрасно, и она не виновата в том, что разочаровала Декарта. К тому же королева в это время по горло была занята более важной для неё проблемой, связанной с назначением наследника, о чём мы поговорим позже. Возможно, но всё-таки это был Декарт, а не какой-нибудь «хлюст» из Парижа! И пригласила его сама королева! Д. Мэссон, вероятно, ближе к истине, объясняя равнодушие королевы к знаменитому учёному тем, что Кристина не могла примириться, что Декарт оказался умнее и выше её во всех отношениях, и она не захотела показывать ему (а главное, Европе!), что в чём-то уступает философу. Она в это время находилась на пике своей мнимой славы миротворицы Европы.

В любом случае она могла вести себя более вежливо.

Двадцать второго января (2 февраля) бедный Декарт заболел воспалением лёгких, а девять дней спустя его уже не стало. Недосыпания, вредная пища, полное разочарование в королеве, нетопленые помещения, непривычная для нежного парижанина шведская стужа сделали своё дело. Неожиданная и драматичная смерть великого французского учёного дала повод для мрачных шуток о том, что в этом и состоял весь вклад Швеции в развитие мировой философии.

Кристина чувствовала себя виноватой в смерти философа, но скорбь её была вряд ли искренней. «Его смерть удручает меня, — писала она, — она навсегда наполнила меня оправданным, но бесполезным сожалением». И всё.

Повлияли ли разговоры учёного с королевой на её последующий переход в католическую веру? Напрямую вряд ли, потому что вопросы религии собеседники ни разу не обсуждали. Главное, что Кристина узнала от Декарта, это то, что религия была вполне совместима с разумом. В остальном великий математик и философ мало интересовал королеву.

Он уже не мыслил, следовательно, перестал существовать. Кристина даже слегка подсмеивалась над ним за то, что он занимался вопросом продления человеческой жизни.

К этому времени королева на самом деле устала от всего: от политики, от управления страной, от министров, от учёных и придворных. Особенно от министров. «Как только я вижу этих людей, — признавалась она Карлу Густаву, — мне кажется, что передо мной является сам дьявол. Полагаю, чтобы освободить свой ум от политики, лучше всего пытаться общаться с учёными»[51]. То же самое она говорила П. Шану: «Напрасно я встаю рано утром и поздно укладываюсь спать — всё равно ничего не добиваюсь. Для себя не остаётся ни минуты. Государственные дела занимают всё моё время и надоели мне до смерти. Когда, о Боже, мне удастся отделаться от всех этих надоедливых секретарей?»

Глава седьмая

ДЫМОВАЯ ЗАВЕСА

На людей можно только тогда надеяться, когда в игре и у них есть собственный интерес.

Кристина

Вопрос о замужестве королевы муссировался всеми заинтересованными и незаинтересованными лицами. В первую очередь на замужестве настаивали государственные советники. Когда Карл Густав ещё считался женихом Кристины, то королева отделывалась обещаниями выйти за него замуж. Но когда всем стало ясно, что жених получил «от ворот поворот», отговорки более не годились. Время между тем шло, а признаков приближения королевы к своей свадьбе с Карлом Густавом или с каким-либо другим принцем не было.

В 1647 году, когда представители сословий снова поставили вопрос о замужестве Кристины, она ответила, что ей нужно ещё раз хорошенько подумать. «Однако Е. К. В. были склонны в этом случае для сохранения отечества предложить некоторые средства», — констатирует протокол риксдага. Какие средства имела в виду Кристина, о том депутаты риксдага, конечно, пока не догадывались. И сам Карл Густав, и остальные всё ещё надеялись, что брак всё-таки состоится.