Королева Кристина

Церемонию коронации отложили на шесть лет, до физического совершеннолетия королевы.

Спустя почти две недели после достижения «политического» совершеннолетия Кристина на заседании Государственного совета уже выступила полновластной правительницей. Первое официальное выступление шведской королевы прошло под знаком покорного сотрудничества с Госсоветом, и ничто не указывало на то, что оно будет нарушено.

Но скоро роль Кристины на заседаниях правительства не будет ограничиваться лишь почётным председательством и малозначащей риторикой. Начались переговоры о мире в Брёмсебру, на которых должен был присутствовать канцлер, и королева после его отъезда возглавила работу Государственного совета фактически и по существу. С января по сентябрь 1645 года она «делает пропозиции», то есть предлагает и уточняет вопросы для обсуждения и начинает играть активную и даже доминирующую роль в самих дискуссиях. Она подводит их итоги и диктует решения. Маршал Я. Делагарди и риксдротс П. Брахе предпринимают попытки заменить отсутствующего канцлера, но это им не удаётся.

На заседаниях, посвящённых мирным переговорам в Германии (первые ласточки будущего Вестфальского мира) и Брёмсебру, Кристина несколько раз настаивает на своём решении и лично диктует инструкции шведским дипломатическим делегациям. Так, когда зашёл вопрос о сепаратных переговорах с Бранденбургом и Померанией, Делагарди высказал опасения по поводу того, что Бранденбург, почувствовав себя ущемлённым, может нарушить мирное перемирие и выступить на стороне Габсбургов. Кристина тут же ответила на это опасение замечанием: «Ну, с этим наш фельдмаршал справится до завтрака!» Королева по праву очень высоко оценила способности фельдмаршала Торстенссона, который несколько дней спустя после слов Кристины одержал блестящую победу в Богемии под Янковом.

Было очевидно, что королева приходила на заседания Госсовета подготовленной. Она с удовольствием высказывалась о диспозиции шведской армии и операциях на море. Флот становился её любимцем, она сознавала, что он играл решающую роль в войне с Данией и в утверждении шведского великодержавия в Европе. Работая в направлении заключения мира, она отнюдь не была настроена сдавать позиции Швеции на мирных переговорах и полагала, что мир должен быть обеспечен военной мощью государства. Все начали понимать, что для королевы практически не существовало ни одной сферы государственной деятельности, которой бы она живо не интересовалась. Она пыталась ничего не упустить из своего поля зрения и высказать своё мнение по всем вопросам, включая такие сложные для женского ума понятия, как налоги и торговые соглашения, церковные проблемы и учёба молодёжи. Особенно активна Кристина была при назначении людей на должности. Оказывается, она хорошо знала многих из «королевской номенклатуры»: членов правительства, придворных, чиновников коллегий, губернаторов и военачальников.

Уже в 19 лет королева демонстрирует свой авторитарный стиль правления, не всегда совпадающий с курсом канцлера Оксеншерны. С. И. Улофссон пишет о её сознательной оппозиции клану Оксеншернов, обусловленной опасениями введения аристократической верхушкой республиканского правления в Швеции. Сейчас мы знаем, что клан Оксеншернов не имел никаких намерений свергать короля и вводить республику не планировал, но в то время это многим казалось вполне реальным. Королева как-то сказала, вспоминал английский посол Уайтлок, что канцлер питает надежды стать шведским Кромвелем.

Дядя королевы, адмирал К. К. Юлленъельм, по мнению Улофссона, в значительной степени влиял на её отношение и к Государственному совету, и к Оксеншернам. Вместе с Кристиной и престарелым Я. Делагарди он пытался организовать им оппозицию. Я. Делагарди потом перейдёт в лагерь оксеншернистов, но ему на смену придёт сын граф Магнус, из Германии вернётся Ю. А. Сальвиус, к ним присоединится адмирал Херман Флеминг. С этими людьми в 1650–1651 годах Кристина образует так называемую придворную партию.

В начале 1645 года Государственный совет разбирал спор между адмиралом К. К. Юлленъельмом и губернатором Стокгольмского и Упсальского ленов Тюре Оксеншерной, племянником канцлера. При наборе рекрутов в армию губернатор пытался незаконно забрать нескольких слуг адмирала. Управляющий адмиральским имением попытался защитить их от незаконной мобилизации, за что по приказанию Т. Оксеншерны был закован в колодки и подвешен в них на стену. Губернатор явно и грубо попрал закон, превысил власть и без всяких на то оснований применил жестокость и насилие по отношению к людям адмирала. По решению Государственного совета Оксеншерна должен был извиниться перед Юлленъельмом и искать примирения с пострадавшим управляющим. В противном случае он должен был пойти под суд.

На заседании 19 февраля (2 марта), на котором королева Кристина отсутствовала, Тюре Оксеншерна отказался подчиниться вердикту правительства и упорно оправдывал своё поведение. П. Брахе и Я. Делагарди попытались урезонить его, напомнив, что «Швеция — не Ливония, где с крестьянами обращаются как попало, здесь у нас закон и порядок, одинаковый и для благородных, и для подлых крестьян». Губернатор не сдавался и стоял на своём. Рассмотрение дела было перенесено на следующий день и обсуждалось уже в присутствии королевы. Кристина, разобравшись в происшедшем, постановила вызвать Тюре Оксеншерну на заседание совета и объявить ему королевское решение: либо он должен принести повинную, либо предстать перед судом.

На вопрос королевы, готов ли он пойти на примирение с адмиралом, распоясавшийся губернатор снова ответил отрицательно. Было очевидно, что он чувствовал себя уверенным в поддержке всесильного дядюшки и фактически делал вызов верховной власти в стране. И тогда королева произнесла речь, в которой заявила, что могла бы прибегнуть по отношению к губернатору к самым решительным мерам наказания, но, учитывая заслуги рода Оксеншернов перед королевством, делать этого не будет. Едва сдерживая раздражение, она говорила на повышенных тонах, и губернатор струсил и стал выражать Кристине благодарность за милость и благосклонность, оказанные ему и его семье. Но Кристина, не останавливаясь, продолжала бросать в его адрес всё новые и новые гневные обвинения, давая ему понять, что своим упрямством он оскорбил не только честь государства, но и честь королевы Швеции. Рассмотрение спора закончилось в пользу адмирала Юлленъельма на условиях, определённых Госсоветом.

Это был первый чувствительный удар, нанесённый по интересам клана Оксеншернов. Несмотря на глубокое уважение к «папе Акселю» и признание его несомненных заслуг перед страной, Кристина рассудила спорное дело не по «понятиям», а строго по закону. Это делало ей честь.

Канцлер вернулся в Стокгольм в сентябре и снова взял руководство Государственным советом в свои руки. Но Кристина по-прежнему проявляла свой нрав и высказывала своё мнение, не всегда совпадавшее с мнением членов совета, по всем принципиальным вопросам. Впрочем, она умела соблюсти меру и в конце ноября 1645 года решила подсластить горькую пилюлю Оксеншернам, возведя канцлера в графское достоинство.

А первое серьёзное столкновение королевы с «папой» произошло 14 (25) января 1647 года при обсуждении памфлета Ю. Маттиэ, касающегося внутреннего урегулирования противоречий в лютеранской церкви. Памфлет, сочинённый ещё в 1644 году, вызвал большое недовольство шведского клира. Шведская церковь обвиняла автора в кальвинизме, хотя он всего лишь призывал к веротерпимости. Королева открыто выступила в поддержку своего учителя и дала его книге положительную оценку. Аксель Оксеншерна находился в лагере наиболее рьяных критиков Маттиэ и считал, что памфлет не способствовал единению лютеран, а значит, наносил вред государству. Против этого возразить было трудно, и королева обратилась за советом к членам правительства. Возникла жаркая дискуссия, в ходе которой Кристина расплакалась, а члены Госсовета разошлись, не приняв никакого решения. Автор памфлета выступил с компромиссными заявлениями, похожими на покаяние, и разворошённый церковный «муравейник» во главе с канцлером успокоился. Было очевидно, что Кристина не хотела слишком далеко заходить в споре с канцлером и отступила, но простить ему своё поражение она не смогла.

Ещё одно столкновение с Государственным советом и риксдагом по тем же церковным вопросам закончилось уже в пользу Кристины. Двадцатилетняя королева, следуя по стопам отца, проявлявшего религиозную терпимость, решительно отклонила проект так называемого конкордата, регулировавшего формы общения шведских лютеран со своими собратьями в Европе и душившего любые проявления синкретизма. По-видимому, она в этот момент хотела, с одной стороны, продемонстрировать и консолидировать свою никому не подотчётную власть, а с другой — в затхлой обстановке воинственного и оголтелого шведского лютеранства очертить границы своей духовной независимости.

В марте следующего, 1648 года противостояние между королевой и канцлером снова обострилось. На сей раз предметом несогласия послужило предложение Кристины ввести в состав Госсовета заслуженного дипломата Ю. А. Сальвиуса. Она была заранее уверена в том, что предложение вызовет сильное сопротивление со стороны членов правительства, потому что Сальвиус был не благородного происхождения и дворянство получил за свои заслуги совсем недавно. Это её не смущало, и она решила дать своему правительству бой.

Положение усугубляло и то обстоятельство, что между Сальвиусом и сыном канцлера Юханом Оксеншерной, двумя самостоятельными и равноправными представителями Швеции на мирных переговорах в Оснабрюке, шли раздоры. Кристина же, открыто критикуя обоих представителей за медлительность, тайно поддерживала Сальвиуса, более склонного к компромиссам и скорейшему прекращению войны, нежели молодой Оксеншерна. К тому же Ю. А. Сальвиус входил в придворную партию королевы и был ярым противником клана Оксеншернов.

Для канцлера закулисная игра Кристины с Сальвиусом не была секретом, но предпринять что-либо против них он не мог. Акселя Оксеншерну весьма огорчало, что королева в частных письмах Сальвиусу критиковала его инструкции на переговорах, но когда Сальвиус по рекомендации Кристины показал адресованное ему королевское письмо французскому послу д’Аво, терпению канцлера пришёл конец и он выступил с резким протестом. Но Кристине удалось успокоить «папу», и они примирились.

Формальное предложение о кооптации Сальвиуса в состав правительства Кристина сделала 27 марта (7 апреля) 1648 года. На заседании присутствовали одиннадцать советников, включая четырёх ведущих. Королева могла рассчитывать на поддержку своего предложения лишь со стороны одного риксадмирала. Риксдротс П. Брахе был ненадёжен: с одной стороны, он вроде бы всегда выступал на защиту королевской семьи, но и поддерживал Оксеншерну как человек, сидевший в одной лодке с аристократами. Когда начались дебаты о выработке очередных инструкций для переговоров в Оснабрюке, королева демонстративно поддержала решение канцлера, что не могло не вызвать у него искреннего удовлетворения. Заседание шло гладко, дебаты проходили без сучка и задоринки, а вопросы решались быстро и по-деловому. Ясно, что королева хорошо подготовилась к основным дебатам о Сальвиусе и, прежде чем начинать бой, проявила по отношению к Государственному совету максимум доброй воли.

Кристина предложила заполнить свободные в правительстве вакансии двумя новыми членами — Акселем Лилье и Юханом А. Сальвиусом. Она хорошо продумала также и тактику этого обсуждения и вторым кандидатом на кооптацию в правительство недаром выбрала А. Лилье — вполне «проходного» кандидата, удовлетворявшего по всем параметрам всех членов Госсовета. Трудно было бы выступать против кандидатуры Сальвиуса, идущего в паре с Лилье.

«Господин Сальвиус не из родовитых, но обладает большими заслугами перед отечеством», — начала она дискуссию о Сальвиусе. Высказываются трое «ведущих» членов Госсовета: Брахе, Оксеншерна и Юлленъельм. Остальные пока хранят молчание. Первым начинает говорить осторожный господин Пер[22]. Он осмотрительно соглашается с королевой в части, касающейся Лилье, и высказывает сомнение по поводу происхождения Сальвиуса. «Сальвиус, несомненно, был бы капабельным членом Госсовета, принадлежи он к знатному роду, — иронично отвечает королева Перу Брахе, — но уже то, что против него нет возражений, можно отнести в его пользу». Адмирал Юлленъельм безоговорочно одобряет выбор королевы. Риксдротс смущён и обескуражен и пытается снова говорить о необходимости соответствия высокой должности высоким качествам кандидата. Но королева настроена агрессивно и набирает одно очко за другим в свою пользу. «Когда нужен хороший совет, то не спрашивают о предках в шестнадцатом поколении», — резко отвечает она риксдротсу, и тот умолкает.

И тут королева делает очередной неожиданный шаг: она предлагает ещё одного кандидата в Государственный совет. Им становится губернатор лена Коппарберг Юхан Берендес, вполне подходящий и по деловым качествам, и по происхождению — он дворянин. Кристина всё плотнее прижимает своих оппонентов к стенке: согласившись с кандидатурой Берендеса, члены правительства должны будут принять и кандидатуру безродного Сальвиуса. Так оно и происходит. Брахе признаёт, что и заслуги губернатора, и его древний род не противоречат высокому званию члена Государственного совета. А что касается Сальвиуса, продолжает риксдротс, то его можно наградить после того, как он заключит выгодный для Швеции мир в Оснабрюке. Но королева и здесь оставляет последнее слово за собой: Сальвиусу незачем ждать заключения мира, потому что его заслуги и без того слишком велики. Риксдротс умолкает окончательно, и начинается обычная процедура обсуждения кандидатуры.

Во время дискуссии Кристина делает ещё один важный выпад против клана Оксеншернов: неожиданно она объявляет о том, что Пер Брахе назначается генерал-губернатором Финляндии! Все понимают, что это означает почётное удаление от центрального кормила власти. Но разве можно спорить по этому поводу с королями?

Наступает очередь господина Акселя. Канцлер до сих пор скромно держался на заднем плане и в дискуссии участия не принимал. Он начинает осторожно: «Что касается Сальвиуса, то прошу покорнейше простить меня за то, что не скажу много, чтобы меня не считали в этом деле заинтересованным».

Оксеншерна верен себе, он всегда обеспечивает себе алиби от всякого обвинения. Королева бросает примирительную реплику: «Господин риксканцлер слишком великодушен, чтобы нуждаться в этом». Канцлер, кажется, не обращает внимания на эти слова и говорит теперь то, что хотел сказать: Сальвиус, несомненно, имеет заслуги, но разве он плохо вознаграждён за них? А пост члена Государственного совета, напоминает он Кристине, является высшей степенью вознаграждения любого слуги короля.

Канцлер инициировал новый раунд дискуссии, начинается оживлённый обмен репликами между ним и королевой. Кристина приводит пример Ю. Шютте, который в своё время был возведён её отцом в дворянское достоинство и сделан государственным советником. Канцлер отвечает, что дело Шютте носит исключительный характер и любое назначение подобного рода «противоречит закону и нашим привилегиям». Кристина снова напоминает о заслугах Сальвиуса, канцлер соглашается с ней, но продолжает стоять на своём: как ни велики его заслуги, но он вряд ли достоин высокого звания государственного советника. «Если бы мой блаженной памяти отец был жив, Сальвиус давно уже был бы советником», — говорит Кристина. «Свидетельствую перед господом Богом, что подобного никогда бы не случилось. То же самое я могу повторить и при Сальвиусе», — упрямо бубнит своё канцлер.

Коса нашла на камень.

Королева могла бы бросить в бой последние резервы — свою королевскую власть. Но она не переходит эту черту, ибо это было бы несовместно с её честью и достоинством. И она предлагает перейти к голосованию. Канцлер голосует «против», три советника голосуют «за», один советник от решения воздерживается. Кристина бросает ещё одну — последнюю — реплику в «огород» Оксеншерны: «Если бы я надеялась только на сыновей советников, то случись что, мне не на кого было бы опереться».

Голосование продолжается. Постепенно голоса склоняются в пользу предложения королевы. В затруднительном положении оказывается казначей Г. Б. Оксеншерна, брат канцлера: ему хочется потрафить королеве, но он не решается идти против интересов клана и корпорации аристократов. В конце концов он склоняется на сторону Кристины. Подсчёт голосов показывает, что королева победила за счёт поддержки «младших» советников, но из «старших» её поддержали только адмирал и казначей. Заседание заканчивается примирительной речью 21-летней победительницы, которая начинается фразой: «Упаси меня Бог выступать против привилегий».

Как бы то ни было, королева с открытым забралом осмелилась вступить в конфликт с аристократией и победила. Подготовка к управлению государством закончилась. Кристина больше не нуждалась ни в каких наставниках. Впереди у неё будут более сложные ситуации, но и из них она будет выходить победительницей. Позже, когда ей понадобится поддержка аристократии, она смягчит свои абсолютистские замашки, и Аксель Оксеншерна снова станет играть ведущую роль в Государственном совете. Но пока для канцлера наступили тяжёлые времена. Он был раздражён, обижен и обескуражен. Однажды он даже попросился в отставку, но так далеко заходить Кристина не хотела.

Итак, взойдя на трон, Кристина употребила все свои знания и способности, чтобы соответствовать высокому званию правительницы Швеции. Она трудилась не покладая рук, с раннего утра до позднего вечера, оставляя на сон по три-четыре часа в сутки. Члены Государственного совета высказывали опасения, что молодая королева подорвёт своё здоровье, что, в конце концов, скоро и произошло.

С утра четыре-пять часов Кристина посвящала чтению документов. В целях экономии времени она решила принимать пищу одна, так что за столом королева проводила не более получаса. Пищу старалась употреблять саму простую и пила одну лишь воду. Никаких комментариев по поводу качества приготовления еды никогда не делала. После просмотра документов королева шла на заседание Госсовета, даже если она чувствовала себя больной или разбитой. Она во всё вникала сама и на приёмах иностранных послов никогда не допускала экспромтов. Она разъясняла смысл официальных документов тем своим чиновникам, которые не понимали языка, на котором они были составлены. Кристина не любила околичностей, в которые иногда пускались её министры, и сразу переходила к делу и сути вопроса. Принимая посетителя, она обычно ходила по комнате и имела обыкновение резко менять тему разговора. Она производила впечатление искренней собеседницы, но никогда не говорила всю правду, казалась холодной и редко принимала во внимание недостатки и слабости людей. Когда посол Кромвеля Б. Уайтлок прибыл к ней на первую аудиенцию, то она по своему обыкновению провела беседу с ним на ходу, быстро передвигаясь из одного конца залы в другой. Посол, хромой на одну ногу, с трудом поспевал за ней, кое-как ковыляя на «полутора ногах». Узнав об этом физическом недостатке, королева к следующей аудиенции приготовила послу стул.

Современники считали её прирождённой дипломаткой.

Вся жизнь Кристины в качестве наследницы престола проходила на фоне непрекращающейся войны. Мир в Брёмсебру с Данией был для Швеции несомненным успехом и сильно укреплял её позицию на начавшихся переговорах об окончании Тридцатилетней войны[23]. Кристине наконец-то представилась возможность выступить в роли европейской миротворицы, и она немедля ею воспользовалась. Шведская королева делала это с тем большим удовольствием, что роль скандинавской Минервы приятно подогревала её тщеславие.

Но мир нужно было ещё завоевать, и шведские генералы старались изо всех сил, чтобы Европа надолго запомнила победы шведского оружия в Германии. На заключительном этапе военных действий весьма показательным в этом отношении являлся грабительский поход Ханса Кристофера фон Кёнигсмарка в Богемию. С помощью обмана и предательства шведы ворвались в Прагу и разорили её дотла. Дерзкий рейд Кёнигсмарка в Прагу стоил городу, по скромным подсчётам современников, около семи миллионов риксдалеров. Это была колоссальная по тем временам сумма.

После шведского разбоя в Праге всем стало ясно, что Контрреформация Тридцатилетнюю войну проиграла. Уверенности в этом добавила очередная победа Торстенссона под Янковом. Но не обошлось без трудностей: побеждённая имперская сторона открыто, а союзница Швеции Франция тайно не соглашались с требованием шведов возврата Европы к статус-кво 1618 года и введения в Германии свободного отправления вероисповеданий. Германские княжества были шокированы шведским требованием компенсации в 20 миллионов риксдалеров; Бранденбург и некоторые другие германские княжества не соглашались с территориальными претензиями Швеции в Померании.

Споры грозили затянуться до бесконечности, если бы не вмешательство королевы Кристины. Она осознала бесперспективность жёсткой позиции шведов и направила Оксеншерне и Сальвиусу указание прекратить «пачкотню, которой они занимались до сих пор, а если этого не произойдёт, то вам придётся отвечать перед Богом, представителями сословий и передо мной лично». (Сальвиусу она написала отдельное разъяснение о том, что её упрёки были адресованы лишь Ю. Оксеншерне.)

Через несколько месяцев мир между воюющими сторонами был, наконец, подписан[24]. Многие упрекали потом королеву за то, что она под влиянием только что вернувшегося из Франции фаворита Магнуса Делагарди встала на французскую точку зрения и поторопилась с договором; что Швеции нужно было продолжить войну, чтобы обеспечить себе более прочные и благоприятные позиции, нежели те, которые она получила при заключении Вестфальского мира. Возможно, так оно и было, но, во-первых, Кристина к этому времени уже вступила в тайное противоборство с канцлером Оксеншерной, а поскольку он настаивал на продолжении военных действий в Германии, то она должна была действовать как раз наоборот. Менее известно, что за спиной королевы стоял французский посол Пьер Шану, который критиковал шведских переговорщиков в Оснабрюке и побудил Кристину поторопиться с миром, ибо во Франции уже началась Фронда[25], и страна была не в состоянии продолжать войну. Несомненно, Шану сыграл на тщеславии королевы. Оно подгоняло Кристину, у неё больше не хватало терпения ожидать славу и почести европейской миротворицы, и скандинавская Минерва настояла на своём. Другие питались войной, она же призвана Богом творить на земле мир.

Шведская пропаганда не жалела усилий на то, чтобы распропагандировать «подвиг» шведской королевы по всей странам и землям. «Я буду грохотать так, что небеса и земля задрожат, словно листья осины, я буду метать громы и молнии, и сердца смертных затрепещут от ужаса и задрожат в оцепенении», — громогласно заявила Кристина при первом же своём торжественном выходе после подписания мира. Ей посвящали стихи, в её честь слагались панегирики, писались торжественные оды, для шведской победительницы ставились оперы и балеты. К ней направлялись специальные миссии и посольства, ей преклонялись, ею восхищались. Богиня мира, гений Европы, скандинавская Минерва — какими только именами её не награждали в это время! Она исполнилась таким величием и возомнила себя таким гением мира, что корона маленькой Швеции показалась ей несносной побрякушкой. Сжигаемая страстью к миссионерству, она будет пытаться вершить судьбы Европы, мирить, к примеру, Францию с Испанией или вмешиваться во внутренние распри Франции — не всегда успешно, даже чаще безуспешно, и должно пройти определённое время, прежде чем она осознает иллюзорность и тщетность своих попыток.

Любовь Кристины к миру, как пишет П. Энглунд, не была такой уж искренней и сильной, как это пытались изобразить в своих балетах и одах придворные подхалимы. Прослышав, что Речь Посполитая благодаря восстанию Богдана Хмельницкого на Украине оказалась в тяжёлом положении, Кристина в декабре 1648 года направила Карлу Густаву инструкции о подготовке шведского вторжения на территорию польско-литовского государства. Не успели просохнуть чернила на документах Вестфальского мирного договора, а шведские кнехты перевести дух от изнурительных походов, как королева вознамерилась доставить Швеции новую славу и величие![26]

В 1649 году, когда при дворе узнали о казни английского короля Карла I, возмущённая королева решила направить в Лондон шведский экспедиционный корпус, чтобы «примерно наказать преступников и восстановить королевскую власть». И хотя настроения в офицерском корпусе совпадали с настроением Кристины и офицеры горели желанием «отомстить парламенту за тиранические деяния и смерть короля», из проекта, естественно, ничего не вышло. Не так уж сильна к концу Тридцатилетней войны была шведская армия, чтобы позволить себе вторжение в Альбион. Да и откуда было взять нужное количество судов, чтобы перевезти десант? План оказался химерой, но «мечом мести и справедливости» Кристина помахала.

Как говорится, noblesse oblige. Что в переводе с французского означает, что положение шведской королевы обязывало Кристину соответствовать господствующим в стране настроениям. А настроения среди аристократов, дворян и нарождавшейся буржуазии, туго набивших свои карманы золотом во время Тридцатилетней войны, оставались воинственными.

В конце мая 1649 года в Стокгольм наконец-то прибыли награбленные в Праге сокровища — коллекция императора Рудольфа: около шестисот картин, бронзовые статуэтки и бюсты, изделия из серебра, мраморные скульптуры, жемчуг, гобелены, вышивки, майолика, научные приборы и инструменты, старинные рукописи, включая знаменитый готский «Серебряный кодекс» Ульфилы. Взору Кристины, с нетерпением ожидавшей «трофеи», в первый раз в жизни представилась завораживающая картина южноевропейского искусства и достижений культуры. Впечатление было просто шокирующим. Ей открылся совсем другой мир, не имеющий ничего общего с аскетической культурой лютеранской Швеции. Несомненно, созерцание и любование шедеврами Тинторетто, Тициана, Веронезе, Корреджо, не говоря о «каком-то Дюрере или Босхе», о которых она и не слышала, дало сильный толчок её духовному развитию и ещё больше разожгло её любопытство[27].

Оценить и растолковать содержание картин и других произведений искусства помог королеве молодой померанец Матиас Палбицкий, вернувшийся из путешествия по странам Средиземноморья. Особенно её привлекли рассказы Палбицкого об Италии и Риме. С его помощью она вступила в переписку с Паоло Джордано Орсини, герцогом Браччано, который информировал её о культурных достижениях и событиях в Италии и с которым она не прерывала контакта на протяжении нескольких лет. Вот одно из писем Кристины к Орсини (май 1652 года):

«Я пошлю вам свой портрет, как только он будет готов, а также миниатюру Тициана; если хотите, вышлю вам также копии итальянских картин из пражской коллекции, включая Веронезе, Полидоро, Корреджо, Тинторетто и т. п. Вся великолепная пражская галерея здесь у меня, тут есть Альберт Дардс (Дюрер) и другие немецкие мастера, имён которых я не знаю и от которых другие будут без ума, но только не я. Клянусь, я отдала бы все эти картины за пару произведений Рафаэля, да и то, думаю, им было бы много чести…»

Глава четвёртая

ДЕЛА ЛЮБОВНЫЕ

Любовь — жестокий царь, её всесильно иго.

П. Корнель

Любовь — область, в отношении которой у биографов Кристины наблюдаются наибольшие трудности и неуверенность. Многие историки утверждали, что королева Кристина была не способна на проявления этого чувства вообще, другие — что если она и любила, то только женщин, а третьи вообще считали её развратницей. С. Стольпе, защитник платонической версии личной жизни Кристины, решительным образом опровергает все эти домыслы и доказывает, что, несмотря на своеобразие своего физического развития, Кристина являлась вполне нормальной женщиной и отнюдь не была лишена способности любить мужчин. Что касается её увлечений некоторыми красивыми женщинами, то они, по его мнению, не имели под собой никакой физической основы и объяснялись обычными чисто эстетическими наклонностями королевы. Можно было бы верить Стольпе, если бы не одно «но» — взаимоотношения его подзащитной с прелестной Эббой Спарре.

О платонических чувствах Кристины к мужчинам тоже нужно говорить с очень большим резервом. Кристина любила мужчин, они её привлекали, и она открыто об этом говорила. Однажды она сказала, что если бы не была рождена женщиной, то её пылкий темперамент привёл бы её к опасному распутству. Известно также её заявление о том, что она, несомненно, вышла бы замуж, если бы не внутреннее неприятие физической любви. «Все женщины, которые хотят развлечься, в качестве предлога используют брак, — говорила она как-то. — …Если бы я внутри себя чувствовала некую слабость, я бы, как многие другие, смогла бы выйти замуж только для того, чтобы поразвлечься и воспользоваться своими привилегиями». В автобиографии она пишет, что из-за своего пылкого темперамента не один раз была на грани падения и спасалась лишь благодаря Промыслу Божьему, иначе говоря, благодаря гордости, высокомерию и нежеланию никому ни в чём никогда не подчиняться.

Женскому обществу королева всегда предпочитала мужское и по другим причинам: с мужчинами, по крайней мере, можно было о чём-то поговорить. Женщины того времени, как правило, были необразованны, замкнуты в своём узком женском мирке и интереса для неё как собеседницы не представляли. «Если я предпочитаю общество мужчин, — говорила Кристина, — то не потому, что они мужчины, а потому, что они не женщины».

В беседе с мужчинами она вела себя как мужчина, не гнушалась грубыми словечками и ругательствами, любила выслушивать скабрёзности. Она уволила девушку-камеристку и взяла вместо неё valet de chambre, то есть слугу мужского пола. Женщина, пользующаяся услугами valet de chambre, не обязана была казаться скромной и добродетельной. Французский посол Тюильри был шокирован, услышав однажды, как фрейлины королевы громко распевали скабрёзные французские песенки. Кристина рассмеялась над смущением француза и с гордостью объяснила, что это она заставила их заучить слова песенки наизусть, но фрейлины ни слова не понимают по-французски.

Итак, очевидно, что, несмотря на своё отрицательное отношение к браку вообще и к плотской любви в частности, вопреки своим физическим и психическим особенностям, Кристина тем не менее чувствовала тягу к противоположному полу. Она желала и одновременно не хотела соединиться узами любви с мужчиной. Вот это-то и осложняло её положение и было чревато непредсказуемыми последствиями.

Юная принцесса на протяжении семи лет испытывала чувство сентиментальной привязанности к своему кузену пфальцграфу Карлу Густаву, сыну её приёмных родителей. В семье Юхана Казимира рассчитывали на то, что со временем Карл Густав мог стать претендентом на шведскую корону. Для самой Кристины и для окружающих было самим собой разумеющимся, что это обожание должно было закончиться браком. Сохранилось несколько писем, написанных Кристиной своему кузену в 1643–1644 годах (то есть в возрасте 17–18 лет).

Первого (12) мая 1643 года она пишет Карлу Густаву в армию, что никакое его отсутствие не может быть долгим, чтобы она могла его позабыть.

Год спустя, 5 (16) мая 1644 года, она просит его соблюдать при переписке некоторые меры предосторожности и использовать шифр, не раскрывая имён ни на конверте, ни в самом тексте писем. Он должен адресовать свои письма «фрёкен Мари», то есть своей сестре Марии Ефросинье. Совершенно очевидно, что конспирация была вызвана опасениями, что содержание переписки станет достоянием «папы» Акселя, не любившего пфальцграфов. Она также просит его побыть в звании жениха ещё пару лет и подождать, когда она взойдёт на трон, а он сам добьётся большей воинской славы и почёта. Для того, кто ждёт чего-то хорошего, никакой срок не покажется большим. Во всяком случае, она может ждать сколь угодно долго. Пусть Карл Густав не волнуется и по поводу сватовства к ней курфюрста Бранденбургского, потому что её преданность кузену велика и безгранична и только смерть может нарушить её. Если суждено раньше умереть ему, то её любовь к другим умрёт вместе с ним и они соединятся там, в вечности.

Типичное романтическое письмо молодой девушки, написанное по всем канонам любовного жанра. Жених, судя по всему, испытывает к своей невесте сильные чувства, а расстояние и время раздувают пламя любви ещё сильнее. Карл Густав, будучи большим «аматёром по женской части», вероятно, судит о других по себе и высказывает Кристине какие-то сомнения или упрёки, на что Кристина 15 июля 1644 года отвечает ему: «Так же, как я ни в коей мере не сомневаюсь в тебе и целиком уверена в твоей верности, так и я хочу заверить тебя, что никакой срок и никакие трудности и вообще ничто не может отвратить меня от тебя». Письмо это, по сравнению с другими, потрёпано до чрезвычайности и, вероятно, долго хранилось в карманах адресата. Оно должно было произвести на Карла Густава сильное впечатление и, возможно, служило средством для обуздания его непостоянства.

Всё это, конечно, выглядело довольно наивно и трогательно.

Любовь прекратилась внезапно и внешне вроде бы беспричинно. Некоторые историки полагают, что Кристина разочаровалась в кузене из-за его полноты и интеллектуальной неполноценности. Но, во-первых, отметим, что Кристина сама была далеко не красавицей, а во-вторых, Карл Густав получил в своё время вполне приличное образование и воспитание. Он был не глуп, фантазия и энергия били в нём ключом, а кроме того, он искренно любил Кристину.

Конечно, война сильно изменила бывшего придворного аристократа, которого отец ещё в Стокгольме просил воздерживаться от обжорства, пьянства, карточных игр и охоты за женскими юбками. Но сын не очень-то внимал увещеваниям отца и за время войны развил упомянутые наклонности до уровня привычек. Однако в 1645 году он ещё не стал тем толстым, грубым и чувственным мужланом, в которого он превратится позже. Пока это был достаточно скромный, влюблённый и приятный молодой человек, правда, слегка обрюзгший и разрыхлевший, но ещё не слишком самоуверенный, не слишком развязный и циничный.

Кристина, понятное дело, знала о похождениях своего жениха на стороне (у него были внебрачные дети от простой девицы Сидонии Юхансдоттер, Карл Густав позаботился о них и сделал всё, чтобы они росли и воспитывались в достатке), ибо уже в 1644 году стала всё реже писать ему в Германию.

Злые языки утверждали, что первым, кто наябедничал ей об измене Карла Густава, был друг его детства граф Магнус Габриэль Делагарди, сын Якоба Делагарди, появившийся осенью 1644 года при дворе Кристины. На фоне толстого, грубого, чувственного и небрежно одетого Карла Густава приехавший из Парижа и побывавший на войне с Данией граф Магнус, 22-летний лощёный красавец, поклонник науки, искусства и поэзии, легкомысленный и блестящий, с приобретёнными французскими манерами и одетый с иголочки, выглядел волшебным принцем. И молодая девушка искренно увлеклась полковником её собственной лейб-гвардии.

С этой версией не согласен швед С. И. Улофссон, который считает, что амурные похождения Карла Густава начались намного позже своей отставки у Кристины. Причина же охлаждения королевы к своему жениху заключалась во взрослении. С годами она открыла для себя новые перспективы, с высоты которых её привязанность к кузену показалась смешной и наивной.

Как стоик Кристина считала, что проявлять какие бы то ни было внешние признаки недовольства или разочарования ниже её достоинства. Но она была не обычной женщиной, а королевой Швеции и обладала чрезвычайно чувствительной и гордой натурой. Темперамент кузена её сильно напугал — быть объектом такой грубой чувственности ей вряд ли нравилось. Недаром она довольно цинично высказалась, что отказывается «быть пахотным полем для мужского плуга». Но главное, кажется нам, в том, что поведение Карла Густава сильно уязвило её гордость и чувство собственного достоинства. Он оказался далеко не на уровне тех требований, которые ставила Кристина для своего суженого, и она не стала опускаться до ревности, укоров и упрёков — она просто вычеркнула его из своей личной жизни.

До Карла Густава дошли слухи о новом фаворите принцессы Кристины, он забеспокоился и поспешил домой. Когда он в 1645 году вернулся в Стокгольм, то обнаружил, что Кристина говорить о любви с ним больше не желает. При этом между ними не произошло никакого разрыва и никакой ссоры, а со стороны королевы уважение к молодому принцу лишь усилилось. Она была в восторге от его практичности и способностей, не испытывала по отношению к нему никакого зла или обиды и даже наметила его своим наследником на троне. Она была постоянно занята государственными делами и неделями не давала кузену аудиенции, в то время как фаворит Делагарди постоянно находился возле неё.

К весне 1646 года пфальцграф понял, что его карта бита и что ни о каком браке с королевой не может быть и речи. «Я должен снова скитаться по свету как потерянный человек, которому суждено с одинаковым терпением принимать своё счастье и несчастье», — писал он в одном письме. Он был, несомненно, удручён, но не до смерти. Внешне он держался молодцом, своего уныния не показывал и по-прежнему находил утешение в многочисленных попойках и любовных приключениях. Воинские подвиги на полях сражений снискали ему некоторое уважение в Государственном совете, так что дела у него обстояли не так уж и плохо.

Воистину неисповедимы бывают пути Господни!

Фаворит граф М. Г. Делагарди был сыном риксмаршала Я. Делагарди и Эббы Брахе, бывшей фрейлины при дворе матери Густава II Адольфа. Молодой Густав Адольф был когда-то сильно влюблён в Эббу, и Эбба отвечала ему взаимностью, но соединить свои судьбы им не привелось. Вмешались мать молодого короля, Аксель Оксеншерна и… государственные интересы. Длившаяся несколько лет страстная любовь закончилась ничем, и Эбба вскоре вышла замуж за возвратившегося с русской Смуты генерала Я. Делагарди. И вот теперь дочь Густава II Адольфа без ума влюбилась в сына той самой Эббы. Сын сделал во Франции блестящую карьеру, он был принят при дворе Людовика XIII, а потом и Людовика XIV, ему предлагали командовать одним из лучших кавалерийских полков Франции, но он, услышав о начале войны Швеции с Данией, предпочёл вернуться домой. Практически граф Магнус был единственным и настоящим европейским кавалером в Швеции[28].

Кристина заметила графа давно — задолго до того, как он появился в Стокгольме. В 1645 году она произвела его в полковники лейб-гвардии, устроила ему обручение со своей кузиной и подругой по учёбе пфальцграфиней Марией Ефросиньей, а в следующем году, вопреки протестам Акселя Оксеншерны, назначила его послом в Париж. Это было, конечно, неслыханное дело — отправлять на такую ответственную должность такого молодого человека![29] Французский посол в Стокгольме Шану в июне 1646 года писал кардиналу Джулио Мазарини[30]: «Она любит графа лишь в той степени, в коей чистая добродетель может соединяться с такой страстью».

Когда в 1647 году Делагарди вернулся из Франции, королева оплатила все его долги (ради этого она пошла на неслыханное унижение, написав в Германию письмо Сальвиусу с просьбой одолжить для покрытия долгов графа Магнуса 100 тысяч экю и держать всё это в тайне от окружения) и назначила его государственным советником. Потом он в качестве асессора и военного советника заседал в Военной коллегии, выполнял обязанности окружного правителя в Эстеръётланде, получал в подарок от Кристины земли и поместья. Он принял участие в заключительной фазе Тридцатилетней войны, получил звание фельдмаршала и уехал на губернаторскую должность в Ливонию. В 1651 году Делагарди получил придворный чин гофмаршала, в следующем году стал президентом Камер-коллегии, а чуть позже — государственным казначеем. Она просто осыпала его своими милостями. Граф Магнус стал ярким примером воплощения плана Кристины по выдвижению молодых людей в высшие эшелоны власти и вытеснению из правительства членов клана Оксеншернов.

Хитроватый потомок выходца из Лангедока, полуфранцуз-полушвед, человек со средними способностями, граф Магнус Делагарди вдохновенно играл роль влюблённого, а сам мягко уходил от ухаживаний королевы. Как все фавориты, он пользовался слабостью монарха в юбке и делал карьеру. Аксель Оксеншерна от обиды и злости хотел «выйти в отставку и спокойно умереть». Д. Мэссон утверждает, что канцлер, чтобы охладить пыл Кристины к графу Магнусу, рассказал ей, что граф являлся внебрачным сыном её отца короля Густава II Адольфа. Это, конечно, была выдумка, и Кристина ей вряд ли поверила, а если и поверила, то не придала этому значения.

Кристина не могла не знать, что Делагарди к ней как женщине особых чувств не испытывал, к тому же все знали, что он был влюблён в пфальцграфиню Марию Ефросинью. Это было тяжело сознавать уязвлённой королеве, но она всё равно продолжала любить его и всячески поощрять. У неё возникла идея заставить французов подарить графу Магнусу сеньорию[31], включавшую маленький эльзасский город Бенефельд, захваченный на некоторое время шведской армией. Сеньорию Бенефельд Делагарди не получил, но зато французы подарили ему городские пушки, которые граф тут же им и перепродал. Ловок всё-таки был этот потомок выходца из Лангедока!

После возвращения Делагарди из Парижа Кристина, кажется, некоторое время рассматривала его в качестве потенциального мужа, но верх взяли государственные расчёты, в которых Карлу Густаву, по всей видимости, всё ещё отводилось более почётное место.

Вероятно, Кристина, как женщина, любящая мужчину, не отвечавшего ей взаимностью, всё равно хотела ему добра. Поэтому она устроила фавориту брак с любимой девушкой. Свадьба графа Магнуса и кузины королевы Марии Ефросиньи состоялась в марте 1647 года. Брак сильно укреплял и повышал статус фаворита в аристократической среде и в известной степени создавал нужный противовес оксеншерновской группировке.

Положение Делагарди после женитьбы стало довольно щекотливым. Период между январём и мартом 1647 года был особенно напряжённым для всех участников любовной драмы. Государственный совет и риксдаг приступали к Кристине с требованиями выйти замуж, а она уже пришла к решению замуж не выходить. Кристина безответно была влюблена в Делагарди, и тому пришлось применить всю свою обходительность и ловкость, чтобы противостоять её вспыхнувшей страсти. Можно вообразить, какие чувства испытывал граф, ежедневно чувствуя на себе знаки внимания со стороны непривлекательной августейшей особы с неухоженными волосами, косыми плечиками, обезображенным бюстом и мужским голосом! Оттолкнуть от себя влюблённую королеву было чревато потерей власти и богатства, и граф обратился за помощью к французскому послу, к мнению которого Кристина внимательно прислушивалась. «Он признался мне, — писал Шану, — что оказался в трудном положении, и попросил меня помочь склонить королеву в пользу брака с пфальцграфом».

…А отвергнутый пфальцграф без дела слонялся по Стокгольму. Чтобы подсластить горькую пилюлю бывшему жениху, Кристина в январе 1648 года назначила его генералиссимусом и главнокомандующим шведской армией в Германии. Королеве было нелегко и тут преодолеть сопротивление канцлера, но она, в конце концов, добилась своего. Это тоже было неслыханное дело — отдать судьбу армии и всей войны, предоставить всю полноту власти и решений 25-летнему графу-иностранцу! Кристина успокоила и удивила всех своими аргументами: во-первых, Карл Густав своими делами в Германии вполне доказал пригодность к этой должности; во-вторых (и это было главное), она пообещала рано или поздно выйти за него замуж, причём не по любви, а сугубо по государственным соображениям, идя навстречу пожеланиям риксдага и Госсовета. Министры спорить с такими доводами не стали и вынуждены были с рекомендацией королевы согласиться.

Решающая беседа с женихом произошла в начале 1648 года в присутствии Ю. Маттиэ и графа Магнуса[32]. Кристина сказала, что дала обещание кузену в то время, когда была не в состоянии распоряжаться не только собой, но и крестьянским подворьем.

Теперь она даёт ему полную свободу. В то же время, добавила она, если уж ей и придётся выходить замуж, то всем кандидатам она непременно предпочтёт именно его. В любом случае она собирается назначить его своим наследником — так будет лучше для всех, в том числе и для страны.

Карл Густав ответил, что в таком случае для него всё теряет значение и он хочет удалиться из Швеции. Кристина, назвав это романтическими бреднями, сказала, что он упрямствует только из-за того, что сам не понимает своей пользы. Его намёк на то, что невеста, возможно, полюбила другого, королева отмела замечанием, что не обязана в этом ни перед кем отчитываться, и снова повторила: если риксдаг вынудит её к браку, то он станет её мужем.

С этим Карл Густав отправился на войну в Германию.

Были ли у Кристины другие женихи? Да, были. Бранденбург делал несколько «заходов» с предложением реализовать замысел покойного Густава II Адольфа женить курфюрста Фридриха Вильгельма на шведской королеве. Когда стало обсуждаться предложение о том, чтобы Фридрих Вильгельм оставил свою веру — кальвинизм и принял лютеранство, Кристина произнесла громкую фразу: «Мужчина, который предаёт своего Бога, никому не может внушать доверия»[33]. Свои предложения делали датский королевский двор, курфюрст Пфальцский, король Испании Филипп IV, принц Португалии, сын обезглавленного английского короля Карла I и короли Польши. Все эти попытки не имели успеха и пресекались Кристиной на самом раннем этапе. Для замужества нужно было иметь больше сердца, чем для войны, говорила она. Любовь и брак несовместимы. Она же, как известно, до брака опускаться не желала, ибо хотела подняться над недостатками своего пола на такую высоту, которой не достигала до неё ни одна женщина.

В июле 1646 года в Стокгольм прибыло русское посольство — теперь уже от царя Алексея Михайловича. Москва уведомляла о его восхождении на престол и желала подтвердить Столбовский мирный договор от 1617 года. Кристина, возможно, вспоминая свой первый опыт общения с русскими дипломатами, приняла послов сидя на троне в полном величии и великолепии. Вокруг трона стояли 90 лакеев, члены Государственного совета, представители дипломатического корпуса. Присутствовавший на аудиенции П. Шану вспоминал, что русский переводчик молол какую-то несуразную чепуху и никто из его перевода ничего не понял. Впрочем, русские в своих национальных одеждах, отороченных соболями, произвели на француза неизгладимое впечатление. Верительную грамоту, обёрнутую в чёрный креп, посол вручать канцлеру отказался и передал её непосредственно в руки Кристины.

Между тем ситуация во дворце продолжала накаляться.

Уже после брака Делагарди и Марии Ефросиньи Карл Густав по-прежнему жестоко ревновал зятя к Кристине. Королева, со своей стороны, восприняла эту ревность с обидой, доказывая жениху, что её чувства к графу чисты и невинны. Француз Шану порекомендовал ей оказывать больше знаков внимания пфальцграфу и воздерживаться от открытого проявления своих чувств по отношению к графу Кристина осознала, какие осложнения могла вызвать её не поддающаяся контролю страсть, но ничего с собой поделать не могла. Она стала нервной, раздражительной, разбитой и морально, и физически.

Охлаждение Кристины к Карлу Густаву и её привязанность к молодому Делагарди странным образом совпали с другим её бурным увлечением, доставившим современникам и потомкам богатую пищу для слухов, толков и самых чудовищных сплетен. Она воспылала новой страстью, и предметом её любви стала… аристократка Эбба Спарре[34], дочь лантмаршала Ларса Эрикссона Спарре. Эббу Спарре Кристина сделала своей фрейлиной, и как только та появилась при дворе, то сразу ослепила всех своей красотой. Эббу везде звали La Belle Comtesse[35], а слухи о красоте фрейлины достигли даже Парижа. Вполне резонно предположить, что Кристина, действуя, по-видимому, полуинстинктивно-полурасчётливо, переключилась на новый предмет, не менее достойный её королевских чувств, чтобы легче пережить крушение любви к кузену и неудачи с графом Магнусом Делагарди.

Связь Кристины с Эббой Спарре, согласно свидетельствам современников, продолжалась и в годы замужества последней[36]. Б. Уайтлок докладывал в Лондон: «Поговорив со мной, королева представила меня графине Делагарди, которую звали la belle comtesse, и предложила мне побеседовать с ней, её подругой по постели[37], чтобы убедиться, соответствовал ли её ум её красоте». После того как посол нашёл, что большого разрыва между красотой и речами графини не существует, «королева сняла с рук графини перчатки и дала одну мне, а другую, разорвав на четыре части, раздала другим…». На следующий день Уайтлок отослал графине целую дюжину английских перчаток, которые были в Стокгольме в большой моде.

Выражение «подруга по постели» могло, конечно, означать только одно — подругу по любовным играм, если, конечно, королева Кристина не использовала свою фрейлину как живую грелку. Но если вспомнить о спартанском воспитании королевы, позволявшем ей легко переносить жару и холод, то следует признать, что надобность в грелке вряд ли была для неё такой насущной.

Недостатка в историях, свидетельствующих в пользу «запретной связи», нет — главное, сама королева в письмах Эббе не скрывала своих чувств к ней. Правда, С. Стольпе считает многие из них грубыми подделками поздних авторов. Но сохранились оригиналы трёх писем Кристины Эббе, которые признаны подлинными и которые, по выражению писателя, «пышут жаром любви» (приводятся ниже).

Эта любовь казалась всем очень странной, если вспомнить о резко отрицательном отношении Кристины к женщинам вообще, тем более что в интеллектуальном и культурном отношении фрейлина ничего особенного из себя не представляла. Эбба Спарре обладала лишь одним достоинством — она была красива. С. Стольпе, убеждённый католик, полагает, что для королевы, разочарованной женихом, обратить свои взоры на прекрасную фрейлину было вполне естественно. Кристина, говорит он, всю свою жизнь обращала внимание на красивых женщин, а её отношение к Эббе — всего лишь игра, навязанная литературными условностями того времени. Но в том-то и дело, возражает ему другой швед П. Энглунд, что как раз под маской литературных условностей Кристина поддерживала с прекрасной графиней самые настоящие любовные отношения.

Д. Мэссон обращает внимание на то, что роман королевы с Эббой Спарре совпал как раз с периодом, когда двадцатилетняя Кристина начала испытывать отвращение к браку. В одном из писем, отправленных Эббе в 1655 году уже из Рима, королева писала: «Моё счастье было бы несравнимо больше, если бы мне было позволено разделить его с Вами… Клянусь, я была бы достойна зависти богов, если бы удостоилась радости видеть Вас; но поскольку есть все основания сомневаться в этом счастье, Вы должны хотя бы подарить мне удовлетворение верить, что где бы на этой земле я ни находилась, я вечно буду хранить память о Ваших услугах». Королева заканчивает письмо выражением надежды на то, что её минует «печаль забвения со стороны человека, которого я ценю больше всех в этом мире».

В другом письме подруге за 1656 год она пишет: «О, как бы я была счастлива, если бы мне было дозволено снова встретиться с Вами, Прекрасная, но я осуждена на то, чтобы вечно любить Вас и обожать Вас, так и не увидев Вас; ревность, которую звёзды посылают для отравления человеческого счастья, не даёт мне испытать полное счастье, ибо я не могу быть счастливой вдали от Вас… Возможно ли, что Вы меня ещё не забыли? Любите ли Вы меня так, как прежде? Не обманываюсь ли я, что верю, что была тем человеком, которого Вы любили больше всего на этом свете? О, если это так, не открывайте этого! Оставьте меня в этом заблуждении и не завидуйте моему воображаемому счастью… Будьте уверены, что бы ни случилось со мной, я никогда не перестану любить Вас. Прощайте, Прекрасная, прощайте! Целую Вас тысячу раз».

Третье письмо, написанное в 1657 году из итальянского города Песаро, содержит такие же горячие признания в любви к бывшей фрейлине. Кристина по-прежнему испытывает к ней пылкие чувства и ощущает себя одинокой и несчастной даже в такой прекрасной стране, как Италия. Примечательна следующая фраза в письме: «Если Вы не забыли о своих правах надо мной, то Вы должны помнить, что уже двенадцать лет назад у меня была привилегия быть любимой Вами и что я, кратко говоря, принадлежу Вам таким образом, который исключает, чтобы Вы отпустили меня. Я перестану любить Вас только когда умру… Тысячу раз целую Вас и прошу быть уверенной в моей вечной и сердечной любви».

Это письмо помогает датировать и начало любовных отношений — 1645 год.

Католика Стольпе указанные письма убеждают только в том, что налицо истинное чувство, но проявление его было вполне платоническим. Он предлагает сделать скидку на языковую норму и стиль XVII века и не судить о выражениях Кристины с позиций нынешней морали и языка. То, что нам сегодня кажется выражением страсти и пылкой любви, во времена королевы Кристины считалось общепринятыми фигурами литературной речи и эпистолярного жанра. К тому же королева была воспитана в спартанском стоическом духе, а свободные французские нравы при шведском дворе стали появляться лишь в конце 1640-х годов.

Платонические отношения у королевы были, возможно, к Карлу Густаву или графу Магнусу, хотя на счёт последнего есть иное мнение, принадлежащее одному из самых внимательных и тактичных биографов королевы Кристины, барону Карлу де Бильдту, который полагал, что в романе с графом королева всё-таки перешла Рубикон. Любовный же роман с Эббой Спарре, вне всякого сомнения, был настоящим. Как выразился тогда один немецкий современник, отношения эти были так искусно замаскированы Кристиной, а большинство шведских аристократов были так наивны и необразованны, что нечто подобное им и в голову не приходило: «Шведы были слишком примитивны и глупы, чтобы понять её». Но всё это, разумеется, лишь умозрительные заключения. Истину в последней инстанции унесли с собой в могилу сама виновница спора и Эбба Спарре (Делагарди).

Глава пятая

СВЕЖИЕ ВЕТРЫ В СТОКГОЛЬМЕ

Все добродетели в глуши лесов живут, но редко им сродни роскошная порфира.

П. Ронсар

По выражению П. Энглунда, королева Кристина жила в мире, в котором женщина считалась человеком второго и гражданином третьего сорта. Если с античных времён аристотелевский миф о неполноценности женщины поддерживали философы, то в Средневековье его подхватили медики. Несовершенная анатомия женщины, утверждали они, не даёт оснований признавать её равноправной с мужчиной. Женщина слаба, подвержена влиянию, а потому нуждается в руководстве и контроле, и лучше её держать дома. Появление одинокой женщины на улицах города считалось неприличным. Её всегда должны были сопровождать слуги, компаньонки или члены семьи мужского пола. Королеву Кристину сначала не хотели пускать в риксдаг, а когда, наконец, согласились с её присутствием на его сессиях, всю её женскую свиту держали в соседних апартаментах.

На практике, однако, женщины играли достаточно весомую роль и в семье, и в обществе, в том числе и в Швеции. Во-первых, значительная часть производства осуществлялась женщинами — к примеру, на мануфактурах, связанных с изготовлением текстильных изделий, а также парусов, канатов, зеркал и даже на работах с металлом[38]. Во-вторых, вдовы после смерти мужей, как правило, брали в свои руки бразды правления и дома, и на производстве. Потери среди шведских мужчин в первой половине XVII века были значительными, поэтому вместо них за дело брались предприимчивые и отнюдь не робкие женщины. Таковые находились во всех социальных слоях населения[39].

Однако заниматься политикой и наукой считалось исключительной прерогативой сильного пола. Женщину готовили к браку, она должна была стать хорошей домохозяйкой и добродетельной матроной. Читать-писать? В самых скромных размерах, да и то им рекомендовалось чтение сугубо религиозной литературы.

Но время шло, менялись условия жизни, менялись и поведение женщин, и взгляды на их роль в обществе. В XVII столетии в Европе — в первую очередь во Франции — стали появляться грамотные, а потом образованные и высокообразованные женщины. Их было мало, они ещё не делали погоды, но они уже были. Они не удовлетворялись отведённой им ролью в обществе и видели своё предназначение в служении культуре в целом и в частности поэзии, театру, музыке, живописи, танцам, пению и…науке. У них развивалось тщеславие, не уступавшее мужскому, и оказалось, что оно во многих случаях было не лишено оснований. Табу на занятие политикой легко преодолевалось… через постель. Во Франции появились фаворитки, фактически управлявшие государством. Политика становилась их страстью, увлечением, хобби. «Ни одна порядочная женщина не станет спать со своим мужем, а кокотка — со своим любовником, если она днём не поговорит с ним о государственных делах! Они хотят всё видеть, всё знать и — что хуже всего — всё делать и всё приводить в порядок», — жаловался кардинал Мазарини, вероятно позабыв, что сам «пролез» на самый верх политического Олимпа Франции благодаря «тесной дружбе» с вдовой Людовика XIII королевой Анной Австрийской.

Женщин-вольнодумок критиковали и преследовали, им запрещали и грозили, их высмеивали и проклинали с амвонов, но всё было напрасно — запретный плод оказывался ещё более притягательным и вкусным. Женщины вырывались из средневековых пут и тянулись к свободе и образованию. В Европе повеяло свежим ветром вольнодумия, охватившим все слои общества. Людям надоело жить в косности и суеверии, церковные догмы подвергались сомнению, заколебалась вера в Бога.