Совершенный монастырь. Афонские рассказы

— Наверное… мне стоит пойти переодеться?

— Не надо. Старцы сказали привести тебя немедленно.

— Немедленно?! Хорошо, уже бегу.

Какой уж тут постриг, наверняка игумен скажет напутственное слово, а потом Стелиосу придется идти паковать чемоданы.

Подарят иконку на память и все — счастливого пути!

Стелиос побежал в гостиную старого корпуса, где его ждали старцы монастыря во главе с игуменом. Он уже был готов зароптать на игумена, который вчера уверил послушника в том, что он прощен.

Стелиос медленно поднимался по лестнице, ведущей в гостиную, его сердце трепетало, словно он был древним стариком, который не может вынести малейшей физической нагрузки. Наконец Стелиос вошел в древнюю гостиную, ее стены были расписаны византийскими фресками. Он оглядел знакомую обстановку: несколько шкафов с чашками и святоотеческой литературой, посередине большой стол, за ним сидели игумен монастыря и эконом. Больше в гостиной не было никого.

— Добрый день, Стелиос, — игумен и эконом монастыря, грузный отец Георгиос, выглядели недружелюбно и даже не предложили ему сесть. — Знаешь, зачем мы тебя вызвали?

— Догадываюсь, — послушник опустил глаза.

— Помнишь, как позавчера ты сделал доброе дело в Салониках, помог довезти человека с инсультом до больницы? Потом ты выказал к его судьбе большое участие, просидев с ним до утра. Так ты мне рассказывал?

— Да. Но это правда, геронта! Я понимаю, что солгал вам, когда просил отпустить меня в Салоники. Это было большой ошибкой, я не думал, что…

— Успокойся. Я знаю, что история с больным — чистая правда. Твои данные были записаны полицией.

— Полицией? — Стелиос вытер пот со лба. — Ничего не понимаю.

— Этому человеку назвал твое имя и данные полицейский, а затем больной по справочнику легко нашел телефон нашего монастыря, — вступил в разговор эконом.

— И позвонил, — игумен надел очки и достал тетрадь. Он что-то искал минуту. — Ага, вот. Клиника по оказанию неотложной помощи «Асклепиос», так?

— Так, — Стелиос почесал затылок. — И зачем этот человек вам звонил?

Эконом нахмурился и говорил будто через силу:

— Он хочет завещать тебе квартиру в центре Салоник и свой бизнес. У него небольшой магазин по продаже золотых изделий.

Стелиос сначала открыл рот от удивления, затем невольно улыбнулся:

— Так, значит, он хочет меня отблагодарить?

— Да. Но ты зря улыбаешься, послушник, — игумен вздохнул. — Теперь это не только твое искушение, а и наше тоже. Надо же что-то решать со всем этим.

— Простите…

— Бог простит. Ты понимаешь, что если ты хочешь остаться здесь, то должен завещать, точнее, подарить это имущество монастырю?

Стелиос ни секунды не думал, что ответить:

— Да, конечно.

— И это совсем не значит, что ты сделаешь монастырю какое-то благодеяние, из-за которого у тебя появится особый статус. Ты останешься таким же послушником, который может не пройти искус и отправиться домой. Поскольку ты еще не стал равнодушен к миру, я хочу задать тебе вопрос: уверен ли ты, что не хочешь заняться бизнесом, который собирается завещать тебе этот человек?

— Да нет, какой там бизнес… — Стелиос смутился и почесал нос. — Может быть, он еще и одумается? Мне кажется, что это несерьезно — отдавать все, что имел, в руки незнакомца. Тем более, что он в тот день еле вспомнил, как его зовут. Да и вообще, у него наверняка есть родственники, жена, дети, наконец.

Эконом осторожно посмотрел на игумена и ответил:

— Да, есть родная племянница, которая с больным давно не общается и, по его же словам, только и ждет его смерти, чтобы завладеть имуществом. Но он не хочет ей ничего отдавать. Она даже в больницу к нему не приехала. А врачи говорят, что человек этот при смерти и долго не протянет, — эконом обернулся к послушнику. — С такими вещами не шутят, Стелиос! Человек он серьезный, основательный, к тому же верующий. Может быть, он передумает, а может и нет. Скорее всего, нет. Не удивляйся, что я выяснил эти подробности: если ты остаешься в монастыре, тогда именно мне как эконому нужно будет решать разные юридические вопросы. Монастырь мог бы продать имущество этого человека во славу Божью и использовать вырученные деньги на благоустройство метохи в Салониках. А то у нас только одна квартира, неудобно перед гостями…

— Ну, я-то не против.

— Есть, правда, одна проблема. Я уже звонил нашим юристам. Они полагают, что племянница может попытаться отсудить имущество. Завещание — вещь в данном случае ненадежная. Все проблемы решит только дарственная. Поэтому…

— Подожди, Георгиос! — игумен с некоторым раздражением остановил эконома. — Сперва нужно выяснить, хочет ли сам Стелиос оставить монастырю это имущество.

Сейчас он говорит одно, а выйдет из гостиной — у него того и гляди другие мысли появятся. Мы уже с этим столкнулись недавно.

Стелиос покраснел от стыда. Как он мог так легко попасться на уловку дьявола? Еще и про бабушку при смерти выдумал. А тут вот действительно человек при смерти. Как мог без зазрения совести он обмануть своего духовного отца? И как можно теперь верить его словам?

Игумен говорил все это отцу Георгиосу громко, как диктовал, чтобы послушник хорошо слышал:

— Ведь в случае чего оформлять дарственную мы будем не на него, а сразу на обитель. Но, предположим, Стелиос потом уйдет по какой-либо причине из монастыря и будет всю жизнь роптать на нас, что мы лишили его законного состояния. Что тогда? Будет еще говорить, что его обокрали. Нет. Мы должны беречь свое имя.

Эконом нахмурился.

— Я не знаю, геронта, — он указал на послушника пальцем. — Решать тебе, Стелиос. Никто тебя ни к чему не принуждает. Ты уже не мальчик и должен сам принять решение.

— Мало того, — игумен закрыл тетрадь и снял очки. — Ты должен принять и ответственность за свое решение. Вот как. Тебе нужно время, чтобы подумать?

— Геронта! — эконом с Легким укором посмотрел на игумена. — Времени уже нет. Больной может умереть в любую секунду. Я понимаю, что все это звучит некрасиво, но мы должны поторопиться.

— Хорошо, отцы… я приму… принял решение, — Стелиос приложил руку к сердцу.

— И что ты решил? — эконом достал из кармана рясы мобильный телефон.

— Я остаюсь в монастыре.

— Ты точно так решил? — переспросил игумен.

— Да.

Эконом стал набирать какой-то номер.

— То есть, имущество этого человека, в случае его согласия, отойдет монастырю?

— Конечно.

— Не пожалеешь об этом потом? — игумен смотрел строго и серьезно.

— Постараюсь не пожалеть… — Стелиос быстро поднял вверх правую руку. — То есть, нет, не пожалею.

— Хорошо, — эконом позвонил в клинику и справился о здоровье пациента.

Затем долго слушал, его лицо не выражало никаких эмоций. Когда разговор закончился, он тихо сказал:

— Помолитесь, отцы. Человек, обещавший завещать нам свое имущество, два часа назад скончался. Конечно, никакого завещания он составить не успел. Его звали Петрос.

Монахи перекрестились. Стелиос стоял неподвижно и не знал что делать. Игумен махнул головой.

— Ну что ты стоишь? Иди на послушание.

— Да-да, благословите, — Стелиос поклонился и пошел в сад.

Взяв в руки старые садовые ножницы, послушник тяжело вздохнул и начал свою работу. Он не знал, что значило для него это искушение. Кто его проверял — Господь или монастырские старцы? Впрочем, для него как для послушника это было равнозначно.

На Благовещение Стелиос был пострижен в рясофор с именем Петрос в честь святого Петра Афонского. Для послушника это было неожиданное и очень радостное событие. Новорожденный инок возблагодарил Матерь Божью за то, что она помогла ему преодолеть постовое искушение и войти в число афонских монахов. Он занес почившего раба Божьего тезоименитого ему Петроса в поминальный синодик, решив, что молитва о нем будет лучшим напоминанием о перенесенном искушении.

Теперь ему нужно быть еще более внимательным и осторожным к своим мыслям. Ведь дьявол никогда не спит, и нет для него большей радости, как сбить инока с избранного пути. Да убережет от этого всю монашескую братию милостивый Господь!

Незваные гости

Послушник Марчел, родом из Бухареста, пришел в скит Продромос года два назад. Он не перенял нравов современной молодежи, потому что был сыном священника и принадлежал к старому священническому роду. Отец его был строгим, но справедливым. Более справедливым, чем строгим. У них была большая семья. Марчел был старшим сыном, и отец воспитал его в большей строгости, чем остальных детей. От природы Марчел обладал богатырским здоровьем. Когда он учился в школе, его постоянно приглашали заниматься в различные спортивные секции, но отец всегда был против. Отец считал, что Марчел должен стать священником; режим Чаушеску уже пал, и была большая нужда в новых священнослужителях. Но самому Марчелу решение отца не нравилось. Он мечтал стать архитектором и молился, чтобы отец одобрил его выбор. В детстве Марчел любил строить бумажные храмики и у него это неплохо получалось. Отец с гордостью показывал эти раскрашенные фломастерами сооружения гостям. Для отца такое увлечение было всего лишь подтверждением того, что Марчел избран Богом, чтобы стать священником. А когда сын, наконец, признался отцу, что мечтает быть архитектором, тот сказал, чтобы Марчел и не мечтал об архитектуре. Его ждет рукоположение и служение Господу, а эти мысли о земных занятиях — лишь дьявольское искушение. Марчел очень расстроился в тот вечер, но постарался не подавать виду, чтобы не огорчать отца. С тех пор он гнал от себя всякие мысли об архитектуре. Однажды он собрал все свои детские поделки в мешок, унес в лес и сжег. Марчел смотрел на догорающие бумажные храмики и думал, о том, как было бы хорошо, если бы можно было так же легко справляться с неправильными желаниями и глупыми мыслями…

Окончив школу, он, не раздумывая, поступил в семинарию. Разве его отец когда-нибудь был не прав? Марчел никогда не спорил с отцом, но постепенно в его душе зарождалось сомнение в правильности сделанного выбора. Не в силах с ним справиться, он ушел с третьего курса семинарии в скит Продромос, что на Святой Горе. Это было единственным серьезным самостоятельным решением Марчела, которое отец не мог оспорить. Еще бы — сын превзошел отца! Презрев мирские радости, которые доступны обычному священнику, он удалился в святая святых монашества — на Афон. Хотя в глубине души отец понимал, что сын в данном случае проявил великое непослушание. Но поступок Марчела был слишком правильным, чтобы он мог воспрепятствовать сыну.

Прожив большую часть жизни в подчинении отцу, Марчел легко прижился в монастыре — ему без труда давалось послушание, а физическая сила помогала переносить все тяготы монашеской жизни. Он обладал мягким нравом и, несмотря на свою телесную мощь, никогда не пользовался ею, даже для устрашения обидчика. Мало того, он ни разу в жизни не подрался. Марчел всегда сам старался примириться с обидчиком, иначе он чувствовал, что его совесть неспокойна. Игумен полюбил Марчела и стал ему вторым отцом. Духовный отец объяснял аскетическую науку, которой нельзя научится в семинарии — науку борьбы с нечистыми помыслами. В монастыре было все построено на строгой дисциплине, но Марчел чувствовал себя здесь гораздо свободнее, чем дома в Бухаресте. С каждым прожитым днем, с каждым перенесенным искушением он освобождался от мучительных страстей и похотей.

В этом рассказе уже сказано много слов о добронравии Марчела. Но при всех его добродетелях была у него одна серьезная проблема. Еще в миру он с трудом справлялся с обуревающими его блудными помыслами. Отец, который был и духовником Марчела, часто бранил и наказывал его за нечистоту. Марчел с подросткового возраста боролся с этими помыслами и за долгие годы борьбы успел их возненавидеть. Это было одной из причин, по которой он не женился, а ушел в монастырь, и именно на Афон.

И правда — в монастыре ему стало легче. Женщин здесь не было, пост и постоянное недосыпание делали свое дело. И самое главное — помогала молитва, которой учил Марчела игумен. Старец говорил, что молитва — главное лекарство для души: «Молись непрестанно. Когда работаешь, когда поешь на клиросе, когда ешь — молись непрестанно. Если будешь так делать, с годами придет навык. Тогда и во сне будешь молиться. Если в сердце твоем поселится непрестанная молитва, демоны не смогут и близко к тебе подойти, как волки к огню».

Марчел пробовал молиться непрестанно и старался не забывать об этом основном завете святых отцов, но пока что у него ничего не получалось. Мало того, что блудные помыслы продолжали его мучить, к ним прибавилось множество других помыслов. Когда он стоял на молитве или пел в храме, его ум смущался от обилия совершенно ненужных мыслей. Наконец он ясно понял, что не является хозяином самому себе. Помыслы быстро осаждали его ум, как неохраняемую крепость, врывались в его голову, устраивая там разбойничий вертеп.

Братья говорили, что это, в общем-то, нормальное дело. Даже опытные монахи часто блуждают в своих помыслах во время молитвы. Но Марчела не могли успокоить их слова, у него появилось чувство вины, которое все росло по мере того, как он пытался побороть свои помыслы. От этого Марчел становился с каждым месяцем все более угрюмым. Игумен скита решил не утешать послушника, рассудив, что столь серьезный подход к борьбе с помыслами рано или поздно обязательно принесет свои плоды.

Когда Марчел говорил духовнику на исповеди о своих помыслах, они отступали на какое-то время, но потом начинали мучить его с новой силой. Послушник стал частым гостем в монастырской библиотеке и прочел много святоотеческих книг на эту тему, пытаясь разобраться в том, что с ним происходит. Но вместо этого он еще больше запутался. Он пребывал в смущении и сомнениях.

Марчел, бывало, подходил к игумену по несколько раз за день, из-за чего по скиту начали ходить слухи, что Марчел доносчик. Хотя тот, согласно с писаниями святых отцов, просто исповедовал духовнику свои помыслы.

И вот однажды во время такой исповеди между игуменом и послушником произошел важный разговор. Марчел увидел, как старец прогуливается в оливковом саду, понурив голову, подошел к нему и принял благословение:

— Отче, меня страшно донимают нечистые мысли, они не только мешают мне думать о святых вещах, но и отравляют все мое существование. Вы об этом прекрасно знаете, я исповедую вам помыслы не первый месяц! Но я не получаю никакого облегчения, хотя святые отцы пишут, что исповеданный помысел более не должен мучить послушника. Как же это понимать? Неужели я делаю что-то не так?

— Нет, чадо! Все верно, ты правильно делаешь, что исповедуешь помыслы, — игумен похлопал его по плечу. — Не унывай… Игумен улыбнулся и, опираясь на старый посох, побрел к калитке.

Но Марчел не успокоился, а пошел вслед за игуменом и опять спросил:

— Но тогда почему я не пребываю в покое, как пишут святые отцы, а продолжаю смущаться и скорбеть?!

Игумен остановился и задумался:

— Марчел! Быть может, пока Богу угодны твои терзания и мучения больше, чем покой. Надо терпеть… Как знать, может Господь желает, чтобы ты сейчас мучился, чтобы, когда придет освобождение, ты ценил его и понимал, Кому ты этим обязан.

— Конечно… — послушник нахмурился. — Выходит, я не понимаю святых отцов. В одной книге так написано, в другой — совершенно иначе. Быть может, мне вообще не следует их читать?

Игумен рассмеялся:

— Эх, Марчел, я состарился в монашестве, да и то не дерзаю думать, что понял все, чему учат отцы. Но читать надо. Правда, не все подряд. Сейчас тебе лучше почитать преподобного Кассиана Римлянина. Чтобы правильно духовно развиваться, лучше спрашивай у меня, что читать. Пока ты молод, тебе нужно духовное млеко, а вот когда придешь в меру возраста Христова, тогда будешь питаться и твердой пищей.

— Хорошо, отче… — Марчел выглядел беспомощным и даже жалким. Было видно, что послушник близок к унынию — матери всех страстей.

Игумен тяжело вздохнул, погладил длинную седую бороду и неожиданно сказал:

— Вот что! Тебе нужно сходить к нашему старцу Дионисию. Только отправляйся туда с самого утра и обязательно иди пешком. После литургии поешь и сразу иди; к вечеру, Бог даст, дойдешь. Расскажи ему о своем смущении и попросись пожить у него несколько дней.

У старца Дионисия Марчел уже бывал. Старец был опытным и мудрым человеком, настоящим подвижником; таких звезд на небосклоне Афона сияло немного. Если игумен направляет его к старцу, значит, дело серьезное. Только вот почему пешком?

Марчел стал прикидывать в уме маршрут. «Ого! Путь неблизкий», — подумал послушник. Он посмотрел в глаза игумену:

— А если старец меня не примет? Я имею в виду, не разрешит остаться на несколько дней.

— Тогда возвращайся в Продром.

— Тоже пешком?

Игумен улыбнулся:

— Не обязательно. Как Бог даст!

— Хорошо, отче, тогда я пойду на кухню попрошу брынзы, хлеба и лука. Благословите?

— Конечно, иди.

Послушник почти вылетел из сада и вприпрыжку побежал на кухню. Завтра ему предстояло настоящее путешествие. Келья старца Дионисия находилась почти возле Карей, в середине Афона, а Продромос стоял на самом краю полуострова. Мозоли на ногах были ему обеспечены.

Но, тем не менее, Марчел радовался: игумен, наверное, хотел утомить послушника долгим переходом, потому что помыслы меньше действуют, когда плоть ослаблена. Заодно он немного развеется, и хуже ему от этого точно не будет, потому что благословение игумена хранит послушников, да и цель его похода была благая — посоветоваться со старцем, который был настоящим отцом для всех румын Святой Горы, да и не только для румын.

После вечерней трапезы Марчел пошел на берег полюбоваться закатом и помолиться. Он любил перед повечерием гулять по берегу, смотреть на шумящее море и творить Иисусову молитву.

Игумен рассказывал, что в этом самом месте, еще в пятом веке до Рождества Христова, персидская армия, через Геллеспонт вторгшаяся в Грецию, попыталась захватить северное побережье Эгейского моря. Но была вынуждена вернуться обратно: здесь во время бури погиб персидский флот — около 300 кораблей и двадцать тысяч человек. Такие бури у берегов Афона не редкость, бывают они и до сих пор. Это был огромный флот с припасами, снаряжением и продовольствием, он сопровождал сухопутное войско. Персам удалось подчинить прибережные греческие города, южные фракийские племена и остров Тасос; покорность обнаружил и македонский царь Александр. Но там, где сейчас стоял Марчел, в те древние времена поднялась «фортуна» — сильный южный ветер — и прибила корабли прямо к крутому берегу. Жители эллинского Афона видели, как барахтались в море персы, а из пучины показывали зубастые пасти огромные акулы, на этот раз заключившие перемирие со своими извечными врагами — спрутами. Вместе они пожирали отчаянно вопящих персидских воинов. Это был настоящий пир чудовищ. Разбушевавшаяся стихия превратила воду в огонь, безжалостно истребляющий корабли. Шторм размалывал палубы в щепки. Все дети, видевшие эту катастрофу, стали мудрее своих сверстников, осознав бессилие человека перед провидением. Тысячи людей поглотила страшная бездна. А тех, кого не съели морские животные, убил холод. Кое-кто все же остался в живых — нескольким десяткам персов удалось закрепиться на утесах. Они проклинали морского дьявола Аримана и благодарили Ормузда за чудесное спасение, но, выкарабкавшись, были тут же схвачены эллинами.

Уже давно археологи и океанологи хотят получить разрешение исследовать водные пучины близ Продрома. Они стучатся во все инстанции, но последней инстанцией является Протат[11].

Не сумев добиться разрешения, они клевещут на афонское правительство всевозможным правозащитным организациям. Но там лишь разводят руками: мол, знают, что на Афоне «вопиющим образом нарушают права человека», прежде всего женщин. Дескать, работаем над отменой аватона[12].

Послышался звон колокола, благовестившего к повечерию. Марчел вздохнул — опять время прошло даром: вместо упражнения в молитве он думал про погибший флот Мардония и про исследователей моря. Понурив голову, послушник пошел в храм, где постарался углубиться в молитву. Но опять все было тщетно — из головы не выходил предстоящий поход к старцу: «Келья старца Дионисия находится недалеко от монастыря Кутлумуш, возле Кареи. Сначала нужно идти к Великой лавре, потом по берегу до Каракалла, потом в гору до Филофея. А от Филофея уже петлять тропами до Кареи. Как все пройдет? Разрешит ли старец ему остаться на несколько дней или нет?» Марчел тяжело вздыхал, но не мог ничего поделать с помыслами. Сегодня он думает о завтрашнем дне, а обычно думал о прошедшем — со всеми его событиями. Ум занимается всем чем угодно, но только не молитвой.

Наутро после трапезы Марчел взял торбу, где лежали молитвослов с Псалтирью, лук, брынза, пластмассовая бутылка с родниковой водой и ржаной хлеб, и пустился в путь. Стояло жаркое лето, самый разгар июля, и по лбу послушника струился пот. До лавры он шел минут сорок. Зашел в храм, приложился к иконам и пошел дальше по тропе. Было так жарко, что пока Марчел дошел до Агиасмы, выпил всю свою воду. На Агиасме он помолился и налил в бутылку воды из святого источника, где, по преданию, святому Афанасию Афонскому явилась Матерь Божия.

Марчел сильно утомился, пока дошел до Каракалла. До этого он шел вдоль берега, а теперь предстоял подъем в гору. Солнце уже было в зените. Время от времени он присаживался где-нибудь и читал по кафизме Псалтирь. В Филофее Марчел встретил знакомого паломника из Бухареста, друга семьи, с которым проговорил часа полтора. Оказывается, отца перевели на служение в собор, а он этого даже не знал.