Совершенный монастырь. Афонские рассказы

Старец даже глазом не моргнул, игнорируя гнев брокера.

— Я лишь сказал ей, чтобы больше занималась домашним хозяйством, а богословие — дело сугубо мужское. Так гласит наша традиция, значит, и ее тоже. Чем же я ее оскорбил?

Будущий монах Серафим минуту подумал.

— Что ж… Может быть, вы и правы. Но она — лишь слабая женщина, — брокер усмехнулся. — Короче, закончим это дело. Я дам двойную сумму, гораздо больше, чем она обещала вам. Только извинитесь перед ней, как я вас прошу.

— Хорошо, — старец легонько хлопнул ладонью по столу. — Передайте ей мои извинения и заверения в моем глубоком к ней почтении. Только денег мне не надо, чтобы вы не думали, что мои извинения куплены вами. Слава Богу, Он еще заботится о нас.

Но вам, как мужу, хочу сказать — мои извинения неискренни, вы вынуждаете меня кривить душой, и я иду на это только ради сохранения мира. Что же касается завтрашнего дня, то ваша достопочтенная супруга не сможет ко мне попасть, потому что я уезжаю сегодня вечером обратно на Афон, — старец легко поклонился. — Бог да благословит вас.

Брокер тяжело выдохнул, похмелье все еще мучило его, и все же он устыдился своих слов.

— Спасибо за благословение. Простите, отец. Понимаете, ничего личного. Но наша семейная жизнь оставляет желать лучшего… сын наркоман. Если мы будем еще и из-за вас ругаться, то все станет совсем невыносимым.

— Невыносимым? — старец усмехнулся. — Вот если попадете в ад, тогда ваше существование станет невыносимым. Сделайте все возможное, чтобы не попасть туда.

Будущий монах задумался. В книге «Мифы Древней Греции» описывалось такое место — Аид. Всякий смертный попадал туда и существовал в виде тени. Унылое, ужасное и бесцельное существование. Гомер называл одноименного бога этого места, Аида, «щедрым» и «гостеприимным». Еще бы: смертная участь не минует ни одного человека, даже такого богатого, как его знакомый олигарх, мнивший себя Зевсом! Да, не хотелось бы туда попасть… Невольно он произнес вслух, то о чем думал:

— Не хотелось бы…

— Вот что, — вдруг сказал старец, — приезжайте ко мне в гости. Я живу на Афоне в келье вблизи монастыря Филофей. Там мы с вами поговорим, и я подробно расскажу вам, как избежать этого мрачного места. А сейчас у меня нет времени для разговора с вами, потому что еще многие хотят попрощаться со мной. Хорошо? Мой адрес вы можете взять у владыки Антония. До свидания.

Брокер поднялся.

— Хорошо, святой отец, я передам ваши извинения жене. До свиданья.

— Никто не свят, только Господь, — отозвался старец.

— Понятно, я в этих вещах не силен. Всего хорошего! — брокер повернулся и вышел из кельи.

Вслед ему прозвучало:

— Вы все-таки приедете ко мне.

Брокер не придал этим словам никакого значения, хотя все сбылось так, как сказал старец. А тогда он просто поехал к жене и передал извинения старца. Она умерила свой пыл и перестала злиться, хоть и дулась еще почти неделю, но потом владыка Антоний утешил ее, и все вернулось на круги своя. Жена ездила по Европе в паломничества, он, кроме биржи, почти нигде не бывал. Дочь перешла на следующий курс колледжа, а сына отправили в закрытую клинику лечиться от наркомании.

Жизнь текла своим чередом, но однажды ночью брокер проснулся в диком страхе: его сердце билось будто загнанный заяц, мысли путались, а во рту пересохло, как с глубочайшего похмелья. Виной тому был тяжелый кошмар, словно сжавший в кулак его душу: ему привиделось, что он находится на берегу Ахерона. Рядом, возле черной ладьи, стоял перевозчик Харон, который удивительно напоминал украинского банкира-олимпийца:

— Ну, все, пора кончать с этим беспределом! — гулко и страшно прохрипел Харон и велел ему садиться в ладью. — Давай плату за переезд.

Вдали за огненным Ахероном виднелся Аид.

— Но я не хочу в Аид! — сказал брокер.

— А кто тебя спрашивает?! — страшное, одутловатое как у жабы лицо то ли банкира, то ли Харона расплылось в улыбке. — Мы с тобой в одной лодке поплывем…

Кошмар был на удивление реален. Брокер, проснувшись, долго не мог от него отойти. Он принял душ и выпил сто граммов коньяка. Странное видение! До самого утра, стараясь отвлечься, он занимался бумагами. А утром ему позвонил тот самый банкир-олимпиец:

— Мне нужно с тобой поговорить. Есть выгодное дельце. Жду тебя в Сити через пару часов.

Он не спрашивал, может ли брокер приехать. Разве Зевс спрашивает богов низшего порядка? Он просто приказывает.

Через два часа он был в офисе у Жабы — так брокер про себя прозвал олигарха. Его офис был простым на вид и не поражал роскошью; лишь по количеству охраны можно было определить, что Жаба — серьезный человек.

— Значит так, присаживайся! Пора кончать с этим беспределом!

Брокер сразу вспомнил ночной кошмар, где на берегу Ахерона Харон-Жаба сказал эти же самые слова.

А тот продолжил свою мысль:

— С этим «Инвест-билдингом» пора заканчивать! Сейчас у меня есть реальная возможность подмять этот банк! И ты, брат мой, — Жаба ткнул в брокера пальцем, — должен мне в этом помочь.

Брокер замялся:

— Я занимаюсь другими делами: ценные бумаги, фьючерсы, трейдинг… Как я могу тебе помочь? «Инвест-билдинг» — крупная рыба, не по моим зубам…

— Зато по моим! — Жаба ощерился, обнажая желтоватые клыки. — По моим зубам! Я запросто проглочу этот банк со всеми его миллионами фунтов. А ты, брат, просто поможешь мне эту рыбу загнать в сети. Выкупишь часть активов через мое доверенное лицо. Он среди крупных акционеров банка. Я все просчитал. Кого-то купим, кого-то запугаем, а кого-то и уберем. Бадрика уже подключили, он в курсе. А как ты хотел? Это дело серьезное. Позднее войдешь в совет директоров. Сам станешь крупной рыбой. Ты быстро растешь, дорогой мой, хватит уже заниматься всякой ерундой. Будешь выполнять мои указания — через какое-то время возглавишь совет директоров. Возглавишь совет директоров — удвоишь свое состояние.

Жаба встал, прошелся по кабинету и, снова ощерившись, сказал:

— Мы с тобой в одной лодке поплывем…

Снова всплыл ночной кошмар и слова призрачного Харона. На лбу брокера выступил холодный пот. Отказываться от столь лестного предложения Жабы было нельзя, иначе он обидел бы собственного покровителя. А обижать Жабу было нельзя, поскольку тот не прощал обид. Недавний кошмар и реальность перемешались в коктейле, вот уж действительно аидском.

Брокер прекрасно понимал, что после того как «Инвест-билдинг» будет подмят Жабой, его самого могут убрать. В принципе, он был нужен только на начальных этапах рейдерской атаки. Потом, скорее всего, брокер перепишет акции на другого человека, а вернее всего, на самого Жабу, добровольно или под дулом пистолета. Жабе на людей было глубоко плевать. Он устранял конкурентов с каким-то сладострастием, входил в раж, иногда погибали непричастные к делу люди. Будучи настоящим параноиком, он повсюду видел козни, и работать с ним было невозможно, как и невозможно было понять, что у него в голове. Поэтому сегодняшний сон вполне мог оказаться пророческим.

Брокер согласился на все, но первые сделки должны были пойти только через пару месяцев. Поэтому у него еще было время. И тогда он решил обратиться к специалистам — не к психоаналитикам, умело опустошавшим его карманы, а духовным людям. Брокер решил поехать на Афон к надерзившему его жене старцу и все тому рассказать. Кроме этого, были у него и другие дела в Греции — кое-какая недвижимость, деловые встречи… Владыке Антонию он не очень-то доверял, потому что не знал его хорошо. Епископ жил в Лондоне, мало ли какие у него могли быть знакомые?

Через несколько дней он в сопровождении охранника вылетел бизнес-классом в Салоники. Афон ему понравился: здесь было тихо, а люди приветливы. Старец, к которому была небольшая очередь, долго делал вид, что не узнает его. Затем, как и в Лондоне, предложил ему лукум, только вместо чая на этот раз был кофе.

Брокер рассказал ему все: про кошмар с Хароном и рекой Ахерон, про предложение олигарха и про возможные последствия рейдерского захвата банка «Инвест-билдинг». Старец многих деталей не понял, зато уловил суть:

— Вот что, друг. Если свяжешься с Жабой, тебя, скорее всего, убьют и тебе придется все-таки переплыть эту огненную реку и оказаться в Аиде, от чего убережет нас всех милосердный Господь.

— Это я уже начинаю понимать… — брокер нахмурился. — Но ведь если я откажу Жабе, меня тоже убьют. Этот человек не из тех, кому можно сказать «нет».

Старец улыбнулся.

— Тебе в любом случае придется ему отказать. При этом необязательно говорить «нет». Ты можешь просто взять и исчезнуть.

— Исчезнуть? Хм. А как же мои дела? Мои дома в Лондоне? Моя семья, наконец? Они тоже должны исчезнуть? Моя дочь нуждается в родительской опеке, сын может погибнуть от героина. Как я их всех оставлю?

— Если ты не откажешь Жабе — умрешь; если откажешь — тоже умрешь. Так или иначе, твоя семья останется без тебя или, и того хуже, они будут отвечать за тебя. Какого совета ты ждешь от меня?

Брокер замялся:

— Ну, помолитесь там, свечу запалите перед чудотворной иконой. Я в долгу не останусь. Есть же какие-то духовные методы…

— Хорошо-хорошо, я помолюсь. Иди, — старец отвернулся и сказал своему келейнику по-гречески:

— Следующий.

— Постойте. Что вы мне посоветуете? — брокер опустил глаза и сложил руки в молитвенном жесте. — У меня действительно безвыходная ситуация.

— Знаешь, что я тебе скажу? — старец прищурился и кашлянул в кулак. — Поживи в монастыре Филофей месяцок, это здесь, рядышком. Никому ничего об этом не говори, только жене, чтобы не волновалась. Через месяц будет праздник Преображения Господня. Поднимись на гору, помолись в храме, приобщись Святым Тайнам и ничего не бойся. Верь мне: твоя жизнь изменится к лучшему.

Будущий монах Серафим хотел было что-то возразить, но передумал. Обращение к старцу показывало, что у него самого не хватает ни смелости, ни силы, чтобы справиться с искушением. А спорить с монахом и настаивать на своем было подобно тому, как если б этот старец пришел к нему на биржу и стал учить, как лучше играть на повышение или какие акции лучше покупать. Раз он решил обратиться к духовному специалисту — значит нужно выполнять его указания и советы.

Переборов себя, брокер пришел к игумену Филофея и попросился у него разрешение пожить до Преображения Господня. Ему понравилась монашеская жизнь. Когда после литургии, причастившись Святых Таин, брокер смотрел с вершины Афона на виднеющийся вдали Олимп, где обитали призрачные олимпийцы, на которых равнялся Жаба, он постепенно начал понимать, где на самом деле находится истинная радость.

По приезде в Лондон он вернулся на биржу. Но как только он начинал втягиваться в прежнюю жизнь, его вновь принялся донимать Жаба, которому все-таки удалось подмять этот злополучный «Инвест-билдинг». Поглощенный успехом, он вполне удовлетворился отговоркой брокера о мнимой болезни, от которой он якобы лечился в Греции. Жаба лишь посмеялся над тем, в какую дыру брокер поехал лечить свою больную печень. Ведь в Греции одна из худших медицин Европы. «И одна из лучших духовных лечебниц мира — Афон», — подумал брокер. Но об этом он Жабе не сказал. После этого их пути начали постепенно расходиться.

Через какое-то время будущий монах Серафим возненавидел биржу и свою работу. Ему все чаще снился Афон и тихая монашеская служба. Он перестал вести светский образ жизни, расстался с любовницей, растерял прежних приятелей и лишился расположения Жабы. Удивительно, но жена поняла и с сочувствием отнеслась к происходившим в его душе изменениям. Она не препятствовала его частым поездкам на Афон за советом к старцу. Денег у них было достаточно, чтобы вести безбедную жизнь и не работать. Будущий монах оставил биржу и стал ездить по святым местам, очищая свою душу от грязи прежней жизни.

Однажды брокер остался на Афоне на несколько месяцев. Все это время он с ревностью неофита молился за детей и жену. И вот, как-то раз она сообщила ему по телефону, что сын избавился от пристрастия к героину, а дочь примерно учится в колледже и решила получить нормальную профессию. Это были хорошие новости.

Тогда бывший брокер спросил супругу, не против ли она, чтобы он остался в монастыре навсегда? А она неожиданно согласилась.

Вот и вся история отца Серафима, которую он тогда просил хранить в тайне. Сегодня я нарушаю его тайну с его же благословения, изменив места и другие детали.

Но самую суть я оставил без изменения: есть люди, которые, вкусив олимпийской «амброзии» власти приносящей деньги, и удовольствий, меняют свои дворцы на монашеские кельи. Спустившись бегом с Олимпа, они медленно и с трудом поднимаются на Афон.

А иные, влача унылое нищенское существование, не способны переступить порог ближайшей церкви, где могут получить реальную духовную помощь. Ведь изменяя внутреннее, мы изменяем и внешнее. Многие и многие с завистью смотрят на жизнь людей подобных Жабе, считая гроши и бранясь с ближними. И если сердца их будут вместе с Жабой, поплывут они с ним в одной лодке в темный и мрачный Аид, от чего да упасет всех нас милосердный Господь!

Искушение во время поста

Шла третья седмица Великого поста, и послушник одного из святогорских монастырей Стелиос сильно заскучал. Уныние и слабость заставляли его часто звонить друзьям в Салоники и поэтому даже без благословения духовника завести собственный мобильный телефон.

Стелиос нес послушание на клиросе и помогал в саду. Раньше он редко скучал в монастыре, так как почти не имел свободного времени. А то время, что оставалось после послушаний и молитв, он старался заполнить душеполезным чтением святоотеческой литературы. К тому же он хотел за год-два выучить наизусть Псалтырь. Старая мирская жизнь не привлекала его. Стелиос проводил уже третий Великий пост в монастыре, и среди братии ходили слухи, что в этот пост игумен пострижет его в рясофор.

И вдруг его обуяла ужасная тоска. Но вместо того, чтобы со слезами исповедовать духовнику грех уныния, послушник стал искать развлечений. Он выпросил у одного рабочего пачку газет и принялся их читать, в то время как Псалтырь и Ефрем Сирин оставались лежать на столе, открытыми на тех же страницах, что и неделю назад. Такое развлечение спасало на время от скуки, но расслабляло душу, которая в пост подвергалась дьявольским нападкам еще сильнее, чем в обычное время и не имела сил противостоять греху.

Один грех порождает другой: Стелиос решил просить у игумена благословение на поездку в Салоники. Для этого необходимо было выдумать благовидный предлог — проще говоря, красиво солгать, то есть поступить совсем уж некрасиво. Стелиос обманул игумена, сказав, что его бабушка при смерти и хочет с ним повидаться. В другом монастыре его могли бы не отпустить даже на похороны матери, но их игумен, по сравнению с игуменами других монастырей, давал послушникам большую свободу, полагая, что нельзя принудить к исполнению монашеского долга силою и выбор послушника должен основываться на его доброй воле.

Игумен, конечно, посоветовал Стелиосу помолиться о здоровье бабушки, не выходя из монастыря, потому что пост — время особых искушений. Но когда Стелиос начал настаивать на своем, игумен смирился и отпустил его, попросив никуда, кроме больницы, где лежала бабушка, не ходить. Послушник обещал исполнить его просьбу.

— Дай Бог, чтобы так и было, — отечески благословил послушника игумен, но в его словах ощущалась тревога. От него не укрылось, что Стелиос пребывает в искушении, но на сердце ему легло, что эта поездка может послушника чему-то научить. Сам же игумен решил в день поездки усердно помолиться за Стелиоса.

Вот он уже плыл на пароме, встречая знакомых монахов, в основном келиотов, которые тоже ехали в Салоники. «А что тут такого? Правильно я поступил, — думал Стелиос. — Лучше, чем если бы когда-нибудь не выдержал скуки и сорвался. А тут и благословение игумена получил…» Про свою ложь он старался забыть, внушая себе, что это «ложь во спасение». Ведь он не будет шататься по барам и есть мясо, запивая его вином, а посетит базилику Дмитрия Солунского, приложится к святым мощам, переночует у бабушки, которая действительно болела, хотя при смерти, конечно же, не была. Уж как она рада будет увидеть своего внука! А на следующий день он первым же автобусом вернется в монастырь и продолжит читать Ефрема Сирина и учить девятую кафизму.

К тому времени как паром причалил в Уранополисе, Стелиос полностью утвердился в своем выборе, все еще не осознавая, кто ему нашептал все эти «правильные мысли».

Он зашел в один ресторанчик и заказал себе овощное рагу. Потом кофе, потом чорбу из фасоли, потом опять кофе с лукумом… — до автобуса было еще много времени. Ему стало весело и радостно на душе — уныние ослабило хватку, демон на какое-то время отошел в сторону, наблюдая, как старательно Стелиос следует его указаниям.

Ехать до Салоников несколько часов в переполненном автобусе было утомительно, но Стелиос радовался и этому. После монастырского однообразия мирская сутолока казалась приятным развлечением. Пассажиры болтали по-гречески темпераментно, громко перебивая друг друга, монашествующие больше дремали или молились по четкам. Но Стелиос не относился к их числу.

Он смотрел из окна, как удаляется гора Афон, освещенная вечерними солнечными лучами. Над вершиной горы, где находился храм Преображения, Стелиос заметил небольшое облачко. Закат золотил землю, а небо отливало пурпурным цветом. «Как же красив мой дом, — подумал послушник с теплотой, — сам вид его олицетворяет покой и силу…» В этот момент дорога начала петлять в ущелье, и Афон исчез из вида. Затем гора вновь показалась в ином ракурсе, она была так же величественна и прекрасна, только облачка не было. Его развеял внезапно набежавший февральский ветер. Солнце уже было у горизонта, приближалась темнота.

Стелиосу стало страшно, сердце сжалась от непонятной тревоги. Что, если Всесвятая накажет его за ложь игумену и не пустит обратно? Что, если в Салониках его настигнет какое-нибудь страшное искушение? Он стал гнать эти мысли, как будто они были хульными или блудными. Через какое-то время тревога ушла, но оставила в душе неприятный холод. Стелиос почувствовал, как его душа перевернулась, и вдруг увидел ясно, как он сам изменился за эту неделю. Стелиос понял, что все те «правильные мысли», которые крутились последнее время в его голове, нашептывал ему дьявол.

Послушник не знал, что в это время игумен бил за него поклоны, прося Пречистую спасти Стелиоса от искушения.

Теперь послушник, молитвами старца, понял, что поступил неправильно, но поворачивать назад было уже поздно. Если бы душевные перемены случились с ним еще в Уранополисе, он без колебания вернулся бы на Афон, даже вызвал бы водное такси, если бы паром уже ушел.

Но теперь нужно было посетить базилику и попросить святого покровителя города — Димитрия Солунского — оградить его от искушения, которое ему наверняка приготовил лукавый. Стелиос твердо решил что, вернувшись на Гору, он исповедует духовнику все, что происходило с ним в эту седмицу когда из алтаря выносится крест для укрепления верующих. А он, Стелиос, захотел сойти со своего креста, так, «на минутку». А ведь его хотели постом постричь в рясофор! Но теперь стало ясно, что он к этому совсем не готов. Стелиос тяжело вздохнул. Теперь у него в голове были действительно правильные мысли.

Автобус, наконец, прибыл к отелю «Халкидики». Стелиосу было настолько плохо, что он было решил переночевать в этом отеле и никуда не ходить, чтобы не опоздать на первый автобус. Но затем он рассудил, что посетить базилику святого все же стоит.

Стелиос без затруднений добрался до базилики, помолился, приложился к святым мощам, попросил угодников Божьих и Пресвятую Деву помочь ему и оградить от козней лукавого. Послушник решил не усугублять ситуацию поездкой к бабушке, которую он ранее хотел обрадовать своим внезапным появлением. Кто знает, к добру ли такая радость? Слава Богу, что у нее еще не было мобильного телефона, а то бы он уже давно ей позвонил и предупредил о своем приезде. Стелиос подумал-подумал — и отдал свой мобильник цыгану-попрошайке, пристававшему к людям на остановке. Цыган обрадовался и сразу же ушел, словно опасаясь, что Стелиос передумает. Люди на остановке посмотрели на послушника с уважением.

В Греции уважали священников и монашествующих, всегда старались уступить им место в автобусе. Стелиос несколько раз отказался сесть на предложенное ему место, лишь поставил сумку на свободное сиденье.

Через несколько остановок — «Халкидики», хороший, недорогой и спокойный отель. В нем обычно останавливались священники и паломники, желающие посетить Афон. Стелиос решил, что снимет номер и попросит персонал разбудить его рано утром. Затем запрется в номере, усердно помолится и ляжет спать.

Внезапно Стелиос почувствовал, что к нему прислонился какой-то человек. Сначала он подумал, что это пьяный, и хотел посадить его на сиденье. Но потом понял, что этому человеку плохо. Водителя попросили остановиться. Стелиос помог вынести больного на улицу и уложить его на скамейку. Пожилой человек благообразной наружности был уже без сознания. Кто-то вызвал «скорую». Постепенно люди разошлись, остался только Стелиос. Он то и дело проверял пульс старика; сердце билось, но очень слабо.

Наконец приехала «скорая». У человека не было с собой документов, и Стелиоса как свидетеля попросили поехать в больницу — судя по всему, старик мог в любую минуту покинуть этот свет. Серьезный доктор-кардиолог расспросил послушника о деталях произошедшего. Больного тем временем увезли в реанимационную палату. Стелиос мог ехать в отель, но он все же решил остаться в больнице. Произошедшее со стариком произвело на послушника сильное впечатление, ведь несмотря ни на что, Стелиос был чутким и сердобольным человеком. Пациент, у которого, как выяснилось, случился инсульт, несколько раз приходил в себя, но не мог вспомнить, даже как его зовут. Молоденькая медсестра попросила послушника о помощи. И он несколько часов просидел с пациентом, пытаясь помочь ему вспомнить, что и почему с ним случилось. По этой причине Стелиос пропустил первый автобус и ему пришлось ехать на следующем.

По приезде на Афон Стелиос сразу же пошел к духовнику и попросил принять его. Духовник внимательно посмотрел ему в глаза:

— Стелиос, чадо, ну и как твоя бабушка?

Послушник устыдился, опустил глаза и не мог открыть рта. А игумен ласково, стараясь не обидеть Стелиоса, начал говорить:

— Свобода — великий дар Божий. Только человек никак не научится его ценить. «К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти…» (Гал. 5.13), — так нас учит святой апостол Павел. Поэтому и уходим мы в монастырь, добровольно лишая себя свободы мирской, чтобы приобрести свободу во Христе. Ты добровольно пришел в наш монастырь, за три года вполне ознакомился с уставом. Не можешь ты стоять одной ногой на Афоне, другой в Салониках. Это каким же великаном нужно быть! — игумен дружелюбно рассмеялся. — Так что выбирай, дорогой: или мир, или монастырь. И там и здесь можно духовно преуспевать. Но если ты хочешь жить в монастыре — будь добр, живи по монастырскому уставу.

— Я буду стараться, отче… — обещал Стелиос и во всех подробностях описал свое искушение и поездку в Салоники.

Игумен отпустил ему грехи и отправил в келью отдыхать до службы:

— Благодари Матерь Божью и святого великомученика Димитрия, что уберегли тебя от беды и даровали тебе вместо греха сотворить доброе дело. Все, иди учи свою кафизму!

Стелиос ушел в свою келью, почитал Ефрема Сирина, погоревал о том, что в этом году его уже не постригут, так как искушение показало, что у него недостаточно решимости принять постриг и остаться в монастыре навсегда. Бывает, послушники добиваются пострига, изо всех сил стараясь произвести благоприятное впечатление на старцев. Бывает, что и добиваются, но потом к ним подступает дьявол и колеблет их. Если не было у них настоящей готовности к монашеству, забирает он их души, как ветер семена, упавшие у дороги. Уходят монахи в мир, и становится им горше, чем было…

— Слава Богу за все! — думал Стелиос, читая ранним утром келейный канон по четкам. — Слава Пречистой, что искушение закончилось! Не знал послушник, что искушение только начиналось.

На следующий день после трапезы он переоделся и пошел в сад помогать старому иеродьякону Ираклию. И только начал он отрезать садовыми ножницами сухие ветви, в сад зашел помощник эконома — отец Василий. Он выглядел серьезным и тихо, чтобы не услышал отец Ираклий, сказал:

— Пойдем-ка, Стелиос, тебя вызывают старцы.

Стелиос насторожился. Что? Зачем? Как знать, может быть, игумен решил выгнать его из монастыря за ложь и старцы хотят сообщить об этом решении? Его сердце сжалось. Хотя игумен принял покаяние Стелиоса и дал ему шанс, его вполне могли благословить уйти из монастыря. Хотя старцы могли сообщить и совершенно другое — что ему надо готовиться к постригу в рясофор.

— Откуда я знаю?! — отвечал на все вопросы Стелиоса славившийся суровым характером отец Василий. — Сам думай, чего начудил. Ты ведь понимаешь, просто так они не вызывают.

— Знаю, — Стелиос положил на ящик садовые ножницы и спросил у садовника благословение отойти.

Отец Ираклий, как всегда, улыбнулся, кивнул и поправил свою седую бороду. Послушник со страхом посмотрел на отца Василия: