Тайны Храмовой горы. Иерусалимские воспоминания

Отец Матта добрался до монастыря преподобного Георгия Хозевита и попросился на ночлег. Он ждал подходящего случая, чтобы приехать в Иерусалим. Через неделю на престольный праздник в эту обитель приехал Иерусалимский православный патриарх. Повинуясь странному внезапному приступу великодушия, он предложил копту занять пещеру рядом с этим древним монастырем и жить на полном монастырском довольстве. Игумен, хоть и был недоволен этим решением, но не мог сказать ничего против патриарха, и так в последнее время плохо настроенного против него.

Отец Матта увидел в происходящем перст Божий и принял это благословение. Так он поселился в пещере, где прожил семь долгих лет.

После этой истории с верблюдом монах уже не думал о каких-либо мирских делах, он реагировал на происходящее со здоровым равнодушием и не заботился ни о каких делах, кроме молитвы и о чистоте своих помыслов.

Ему уже не приходилось уродовать себя, как этому юноше, пытаясь приспособить свой ум под происходящее. Он просто не придавал значения событиям, которые происходили в этом мире. К этим мирским событиям он относил все, что происходило вокруг, — все, что не относилось к его внутреннему человеку. Монах научился просто видеть мир и не давать ничему оценку, ни хорошую, ни плохую. Ведь если ты оцениваешь что-либо, как хорошее, непременно появляется и плохое.

Отец Матта легко переносил гонения игумена, который первые три года его подвижничества в пещере всеми силами пытался выжить его с территории монастыря. Он переносил плохое отношение людей, насмешки, упреки и оскорбления так же, как мужественные люди переносят болезнь, безропотно и без боязни. Все его сомнения относительно того, как должны жить настоящие монахи, развеялись, как только он понял, что не несет никакой ответственности за происходящее в мире.

Так отец Матта достиг того же отношения к действительности, что и преподобный Аммоний. Но он не пытался показать свой духовный плод, впрочем, как и скрыть его от людей. Греки из монастыря считали, что в пещере живет не великий подвижник, а горделивый прельщенный копт, но отца Матту, по большому счету, их мнение не интересовало. Он просто молился и пытался очистить сердце от гнилых помышлений. Бог знает, правильно ли он поступал все эти годы. Сам коптский монах старался не думать об этом.

Теперь к нему пришел юноша, одержимый знакомыми ему помыслами, ропотом и неприятием современного монашества, но отец Матта не знал, как ему помочь. В подобной ситуации помочь может лишь сам Бог.

Воспоминание юноши о благодатном огне

Старый монах хотя бы добрым словом или пожеланием хотел облегчить страдания юноши и спросил его: — Скажи, дорогой мой, что тебя поразило больше всего за те годы, что ты провел на святой земле?

Юноша не колебался ни секунды. — Борьба. Разве Господь не призывал к миру? Блаженны миротворцы, ибо те сынами Божьими нарекутся. Что же я встретил на святой земле: христиане борются друг с другом с лицемерной улыбкой на устах и уверением друг друга в вечной дружбе. Это чудовищно!

— Посмотри ж на это и с другой стороны. Ведь Господь говорил также, что не мир он нам принес, а меч. Ведь доказать свою преданность Богу мы можем только в суровой борьбе.

— Может быть, и так. — Лев страдальчески произнес несколько слов по-армянски. — Вот только я этого не понимаю. Господь призывал нас к борьбе со страстями, а не со своими ближними. Ведь что изменилось с Его пришествием на землю? Люди как боролись за влияние, так и продолжают до сих пор. Христиане воистину с языческим усердием нападают и клевещут друг на друга. Как будто они верят лишь в земную силу. Митры и панагии наущают епископов, о чем подобает богословствовать. Тьма и невежество паствы соседствует с лукавой просвещенностью пастырей, тонко играющих на темных сторонах человеческой души. Истинно написано в Евангелии о том, что Свет пришел в мир, но мир Его не познал.

Старец помолчал, тщательно подбирая слова.

— Ты еще молод, Лев, и справедливо оцениваешь злобу мира. Но пойми — помимо всего того, что ты заметил, существует в каждой отдельной душе и невидимая борьба. Ее-то ты и при всем желании не сможешь увидеть. А что дела мира злы, так здесь же ты не Америку открываешь, это известный факт. Лучше не обращай на это внимание. Занимайся собственной душой.

Лев засмеялся.

— К этому сводятся все советы, которые я получал в последнее время. Обрати внимание на собственные грехи, и грехи ближних твоих станут незаметными. Но как это возможно?! В чем я виноват? Дело даже не в грехах всех этих людей, дело в том, что они хотят принудить меня к изменению сознания. Матери учили меня, что покаяние — есть изменение ума. Они хотят, чтобы я покаялся. Только разве это покаяние перед Богом, а не перед миром?

— Ладно, Лев! — Старец хлопнул в ладоши. — Я тебя понял и теперь хочу спросить тебя немного по-другому. — Видишь ли, сынок… Это твое беспокойство и страдание происходит от Святого Духа?

Юноша думал недолго.

— Нет… конечно же, нет. Это же все лишь тягость и сомнения…

— Вот-вот! — Обрадовался старец. — Эти колебания и душевные терзания — твоя главная нерешенная задача на сегодняшний день. Вот и решай ее любыми способами. Здесь в этой борьбе все полезно. Гони прочь уныние или сомнение, а не то тьма поглотит тебя без остатка. Дело совсем не в том, что ты должен якобы покаяться перед миром — ты должен преодолеть сомнения и жестокие колебания ума любыми способами, чтобы тебе и на самом деле не сойти с ума. — Отец Матта немного помолчал. — А как ты сам ответишь на свой вопрос: что изменилось с пришествием Христа на земле? По твоим словам, оно было ненужным, раз люди его не приняли. Выходит, Бог не знал, что делал? А? — Старец, наблюдая за реакцией юноши, веселел на глазах. — Вот-вот. Если ты примешь эти темные помыслы, в твоей душе больше не будет места для Христа. Ведь его пришествие, как ты только что изволил выразиться, ничего не изменило в заведенном на земле порядке вещей. — Старец примирительно улыбнулся, чтобы смягчить целительную боль следующей фразы:

— Ты вообще, христианин? Или кто ты? — Отец Матта хлопнул молодого подвижника по плечу. — Скажи мне, что больше всего поразило твое воображение и повлияло на твое сегодняшнее мировоззрение?

Юноша задумался.

— Великая суббота в Храме Гроба Господня. Те часы, которые предшествовали схождению Святого Света.

Старец немало удивился.

— Ты не похож на неблагоговейного, скорее наоборот. Не крути эти помыслы в голове. Дитя, тебя, видно, мучат сомнения, истинен ли этот свет? Выбрось это из головы. В любом случае лишь маловерам нужны знамения или чудеса, а для истинной веры это совсем не важно.

Юноша взял старца за руку.

— А вы верите в благодатную нетварную природу Света?

Отец Матта ответил, нисколько не сомневаясь.

— Я не придаю всему этому большого значения. Когда верующие радуются схождению огня и весь величественный храм лучится светом и ликованием, я радуюсь вместе со всеми. Но если я когда-нибудь доподлинно узнаю, что все это — благочестивая ложь и хитрый трюк, то это нисколько не смутит меня, потому что в основании моей веры положены не чудеса, а глубокое знание. Да и в любом случае, огонь освящается патриархом, поэтому уже является святыней.

Ответ старца поразил юношу.

— Отец Матта! Вы же не верите в Святой Свет!

— Ты имеешь в виду пасхальное чудо схождения Света? Хм. Не знаю, что тебе и сказать. — Он помолчал собираясь с духом. — Думай, что хочешь, сынок… А я и не обязан в него верить! То есть я верю, что Бог является Святым Светом. Я верю в Бога и церковные догматы. Этого, вкупе с покаянием и добрыми делами, достаточно для спасения.

— А я, всею своей душой, верю в Святой Свет!

— Очень хорошо. — Торопливо ответил старец. — Это заслуживает с моей стороны только уважение.

— Впервые я услышал о Святом Свете от моей старицы Фамари. Она была не только благочестивой, но и очень образованной монахиней. Она мне рассказала историю, откуда взялся этот Свет. У меня очень хорошая память, и я отлично помню содержание слов старицы. Эта история тесно связана с именем великого просветителя Григория. Если следовать исторической правде, подлинное имя Григора (это его христианское имя) — Пиран Гушнасп. Он был марзбаном Грузии и Армении, то есть правителем и был одним из видных представителей Михранидов. Этот знаменитый род занимал высокое положение в империи Сасанидов. Некоторые считают, что Михраниды были даже родственны Сасанидам по крови. Этому роду принадлежали самые известные и почитаемые Храмы Огня. Григора с детства изучил обряды и религию зороастрийцев. Среди персов тогда бытовали поверья, что в некоторых известных святилищах Ормузда с неба снисходил особый огонь, который приходил во время молитв. Скорее всего, персы-жрецы при совершении чуда использовали магию или достижения персидской пиротехнической науки.

Чудо схождения огня считалось подтверждением веры персов и держало фанатичный и невежественный народ империи в благоговейном страхе. Недаром другое название зороастрийцев — огнепоклонники. Но еще в юношестве Григорий отошел от веры своих предков и принял христианство в Кесарии Каппадокийской. Но я не буду полностью пересказывать житие святого, не потому что не хочу этого, а потому как жалею ваше время.

Там, в горах, мать Фамарь благоговейно читала мне это житие не один раз, и я помню его почти наизусть. В повествовании есть один момент, когда святой Григора приходит в Иерусалим. Считая себя недостойным войти в Гроб Господень, Просветитель спустился в близлежащие пещеры, где долго молился. Сегодня на месте его молитвы армянский придел Храма Гроба Господня, который так и называется — Св. Григорий Просветитель. В Великую субботу за день до Пасхи он вошел в Гроб, где чудесным образом зажглись все свечи и лампады, после чего он более назвался Просветителем. В это время Святитель, по особому наитию, запел духовную песню «Луйс Зварт» (Святой Свет), которую армяне поют каждую субботнюю вечернюю службу — в это время на престоле зажигают все свечи в память о том знаменательном дне. Так, в Иерусалиме, святой Григорий обнаружил истинный Святой Свет, который превозмогал всю магию огнепоклонников.

Свет вообще играет важную роль в понимании Христа армянами. Согласно древней легенде, перед смертью святой Григорий Просветитель установил на вершине Арагаца вечную лампаду, которая не угасает и сейчас, — источник света и надежды. В тяжелые моменты своей истории взоры армян устремляются к Арагацу, это придает им сил и надежды.

Мать Фамарь рассказала мне также и о том, что у великого Храма Господня до сих пор видны обожженные и почерневшие колонны. Она сказала, что Святой Свет сходил через них.

Когда-то давно снаружи Храма Гроба Господня остались нищие богомольцы, у которых совсем не было денег. А раньше, в благословенные Средние века, на схождение Света пускали лишь за определенную входную плату. Так нищие были лишены людьми Святого Света. Но когда появился Свет, он сперва устремился для нищих наружу и сжег верхушки мраморных колонн по обе стороны двери. Так неподкупный Христос восстановил справедливость. Многие, кто видел это, воздали славу всемогущему Богу. До сих пор видны места, охваченные огнем. Сообщили об этом соответствующему начальнику, и он, пораженный этим чудом, послал в Иерусалим указ и грамоту, что если нищие не будут иметь денег и поклянутся на кресте, что не имеют, впускать их внутрь храма, чтобы и они не лишились Света.

Когда я прибыл в Иерусалим, братья из монашеского братства Армянской Патриархии Святого града подтвердили слова матушки Фамари, но при этом они что-то недоговаривали, словно стыдились чего-то. Когда я расспрашивал их, почему они так неуверенны, братья отмалчивались или говорили, что я скоро все узнаю сам.

Наконец, наступила моя первая Пасха в Святом граде. Мусульмане из семьи Мусеба — хранителей ключей, как это положено по древнему закону, которому уже больше тысячи лет, передали ключ от Храма Гроба Господня Армянскому патриарху, и мы, с всем монашеским братством, в Великую субботу все вместе пошли отворять врата. Моя радость постепенно сменилась странным беспокойством. Такого столпотворения я еще никогда не видел. Люди разных национальностей, христиан всех цветов кожи пытались первыми пробраться в храм и занять места. Вокруг везде была израильская полиция, люди в форме грубо отталкивали излишне рвущихся паломников.

Подошли и греки, они смотрели на нашу процессию с каким-то недоверием и, я сказал бы даже, с презрением. Сам я, как уже говорил, не знаю собственной национальности и воспитывался двумя монахинями — армянкой и гречанкой. Для меня было непреложной истиной, что два этих многострадальных народа, которые многие века тиранились турками, являются братьями.

Но вот в реальности я увидел совсем другое: греки смотрели на армян совсем не как на братьев, а как на врагов христианской веры. Я поначалу пытался списать все на усталость, но напряжение усиливалось и даже мне становилось понятным, что усталость тут вовсе ни при чем. Мы прошли в храм и заняли свои места, армянский архимандрит отец Баграт стал готовиться зайти в храм вместе с Греческим патриархом. Я спросил, почему наш Патриарх сел на свое место в приделе святого Григория Просветителя, а не пошел в алтарь молиться о нисхождении Святого Света?

Мне ответили, что греки не пускают армянского Патриарха к самому Гробу. Он может молиться только в соседнем приделе Ангела и принимать свечи только из рук греческого Патриарха. Этим как бы доказывается превосходство греков. Поэтому, чтобы не унижать григорианскую Церковь, Армянский патриарх благословил достойного архимандрита заменить его в этом таинстве.

Затем я услышал и еще одну легенду, объясняющую появление обожженных трещин в колоннах храма. Считают, что некогда армяне решили выгнать греков, чтобы доказать превосходство своей веры. Они подкупили власти и заняли все места в храме. Тем временем Армянский патриарх зашел в Гроб и начал молитву. Православные же столпились на площади у храма и смиренно желали получить Свет хотя бы из рук армян. Но Бог посрамил их, и Святой Свет сошел через эти колонны прямо в руки Православных. — Юноша помолчал с минуту. — Это известная греческая версия, объясняющая появление обожженных трещин.

Старец поморщился с безобидной улыбкой.

— Что ж, я тебя понимаю, греки умеют сочинять правдивые истории. — Он засмеялся: — И что, тебе обидно за армян, ты считаешь, что верна история, которую тебе рассказывала мать Фамарь, а греки, как обычно, все выдумали, чтобы подчеркнуть истинность своей веры? Просто не думай об этом.

Лев спокойно ответил.

— Нет, отче. Я уже познал жизнь, как она есть, и поэтому считаю греческую версию правильной. В жизни именно так и происходит — сильный навязывает свои условия слабому, но Бог всегда восстанавливает справедливость.

Старец улыбнулся на этот раз безо всякой иронии.

— У тебя правильные помыслы, чадо. Отчего же тебя поразило схождение Света? Тем более, что тебя не беспокоят сомнения по поводу, откуда Свет берется.

Юноша удивился.

— Правильные помыслы?! Ну не знаю! Дело в том, что единственным способом, которым армяне могли бы доказать, верна ли их вера, было позволить грекам выгнать их со службы, как некогда сами армяне, по старой легенде, выгнали греков.

И в ту самую Пасху, когда мы вместе зашли в Храм Гроба Господня, такая возможность для армян представилась: Греческий патриарх попытался выдворить архимандрита Баграта из придела Ангела. Он объяснял свое поведение тем, что по древнему закону не какой-нибудь архимандрит, а сам Армянский патриарх должен принимать свечи из рук Греческого патриарха. Армянский патриарх не спорил и соглашался с доводами греков, но настаивал, что, в таком случае, он должен молиться с Греческим патриархом у самого Гроба, а не в приделе Ангела. Мирный спор постепенно переходил в стадию бросания друг в друга упреков и оскорблений. Но и этим восточные монахи не удовлетворились. Завязалась настоящая потасовка, в которой активно принимало участие духовенство обеих враждующих сторон. Наконец, вмешалась израильская полиция, и отца Баграта, используя грубую силу, вернули в придел Ангела. Среди греков с тех пор прошел слух, что армяне снова подкупили евреев, когда как они просто защищали свои права.

Услышав шум и крики, я стал расспрашивать одного армянского монаха, что, собственно, происходит. Он в простой доступной форме объяснил мне, что между Греческой и Армянской патриархиями святого града существует тысячелетнее противостояние. Особенно это противостояние проявляется, когда наступает Пасха. Сейчас армяне гораздо слабее греков в святом граде, поэтому приходиться прилагать много усилий для того, чтобы хотя бы сохранить статус-кво. Иногда это противостояние выливается и в настоящие потасовки, как сейчас.

Тогда я спросил собеседника, почему бы не позволить грекам выгнать армян из храма? Ведь в таком случае Господь и святой Григорий Просветитель увидят с небес несправедливость и покарают греков, а армян напротив — прославят. То, что ответил мне армянский священник, поразило меня до глубины души.

Он тогда с умилением посмотрел на меня, как на малое дитя, и сказал, что вопрос снисхождения Огня имеет большое политическое значение. Миллионы верят, что, если Святой Свет не снизойдет на очередную Пасху, произойдет конец света, Храм Гроба Господня рухнет первым и все молящиеся в нем погибнут.

По мнению этого священнослужителя, греки ни в коем случае не допустят того, чтобы огонь не снизошел. В их арсенале, дескать, достаточно средств, чтобы произвести огонь и без божественного вмешательства. Мало того, этого не допустят и сами евреи, которым совершенно не нужны беспорядки в Иерусалиме. Тем более что они боятся усиления ислама за счет потери авторитета христианства. И, конечно, для евреев приток христиан к своим святыням не более чем туристический бизнес, на который правительство сделало ставку.

Чем больше я слушал речи этого образованного монаха, тем сильнее понимал, что, на самом деле, среди святогробского духовенства уже никто не верит в существование чуда. Здесь никто уже не верит в то, что благодатный Свет снисходит с небес!

Копт улыбнулся.

— Опять ты, дитя, пытаешься открыть Америку. В этом нет ничего необычного. Чем ближе к святыне, тем меньше веры в нее — это давно известно. Люди, которые добираются сюда с разных концов планеты, чтобы только стать свидетелем чуда, и люди, что имеют к чуду самое непосредственное значение, по-разному смотрят на него. Но ведь ты сам веришь в Свет? Ведь так?

— Да. Несмотря ни на какие доводы, от кого бы они ни исходили, я верю в Свет!

Старец задумался и стал вести беседу в ненавязчивой, примиряющей манере.

— Может быть, это я слишком недоверчив. Когда сталкиваешься каждый день с чудом, мало-помалу перестаешь в него верить. Не обращай на меня внимание. Когда ты веришь в него, Свет становится реальностью. Ведь именно вера производит все эти чудеса.

— Да, это так. Но меня волнует совсем не это. Когда я понял, что иерусалимские армяне верят не в чудо, а что греки сами зажигают огонь на Пасху, во мне словно что-то подломилось. Мол, поэтому Греческий патриарх и не допускает Армянского к Гробу, чтобы тот не смог узнать тайну, как зажигается огонь.

И все армянское монашеское братство, будучи на словах уверенным в истинности их веры, на деле доказывает обратное — огонь снизойдет, по их мнению, даже если армян с позором выдворят из храма. Ведь это уже вопрос не веры, а большой политики. Понимаете, о чем я? Вера становиться уделом простых смертных, как и невежество, а просвещенные священнослужители верят все больше в политику, чем в чудо. — Юноша стал изъясняться все более эмоционально. — И что бы вы ни говорили мне, как бы ни объясняли все, я знаю, что это чудовищно!

Копт не знал, что и ответить. У него не было настоящего духовного отца, который мог ему все объяснить. До многого отец Матта дошел сам. Теперь он находился в роли отца и должен воспитывать сына, но он не имел понятия, как это делать, потому что сам был духовным сиротой.

Перед его внутреннем взором опять всплыл старый разговор с отцом Шенудой, когда друг спрашивал его об отношении к церковной политике, он тогда дерзновенно говорил, что к делам Божьим не приложима дипломатия. Как же этот юноша похож на него, много лет назад!

Что он мог ему сейчас сказать? Терпи, мол, люди слабы, и мало кто может сегодня справиться с искушением властью. Какой-то страх потерять свою власть или оказаться на задворках истории заставляют людей не просто бороться друг с другом, но пытаться опередить врагов на шаг, сделать предупреждающий удар.

И религиозная борьба отличается от любой мирской особой напряженностью и продолжительностью. Но даже когда цивилизованная половина мира провозгласила свою независимость от религий, основной мировой конфликт все-таки имеет религиозную окраску.

Юноша болен священной болезнью, но от этой болезни может вылечить только терпение и время. Старец закрыл глаза и с чувством начал говорить.

— Послушай меня, Лев. Послушай, что я скажу тебе. В твоем рассказе есть одна очень важная деталь — несмотря ни на что ты все-таки сохранил веру в Святой Свет. И эта вера для тебя не нуждается в подтверждении, ты просто пьешь из чистого источника, который затерян далеко в горах Турции, близ озера Ван.

Если ты выпьешь новой воды, то вместе с другими потеряешь веру в Святой Свет. Помни слова апостола о том, что вся мирская мудрость и политика — безумие в глазах Господа. И наоборот — мудрость Христова является настоящим безумием для мира. Если ты действительно веришь, твоя вера поможет тебе выбраться из этого затруднительного положения и Господь, наконец, откроет и твой особенный путь.

Ты воспитан в уникальном месте, тебя не отравляли дела и поступки этого мира. Матери, да благословит их Господь, не прививали тебе никакой враждебности, и ты вырос в настоящем свете Христовой любви. Сейчас тьма пытается поглотить твой свет, оттого все твои мучения. Но ты не отчаивайся и молись, Господь всегда пошлет тебе помощь.

Юноша поцеловал руку старца, попросил благословения и быстро растворился среди иерусалимских улиц.

Воспоминание стража о храмовой горе

Солнце зависло в небе, раскаляя камни и высушивая одежду бедных. Харам-эш-Шериф — Священный двор — накрыла полдневная восточная жара. Эфиопский монах любил это арабское название Храмовой горы, точно отображающее ее суть. Священный двор! Как еще можно назвать знаменитую Храмовую гору. Магрибские ворота — единственный путь, отведенный мусульманами для неверных — скоро должны были снова открыть.

Монах стоял в благоговейном трепете, ожидая, что сейчас он поднимется на место, где был Храм Соломона, затем византийская базилика Неа, а теперь вот две знаменитых исламских мечети. Его паломничество на святую землю должно закончиться уже через несколько дней, а завтра вечером он должен уже покинуть Иерусалим, поэтому он волновался. Монах боялся что стражники под каким-либо предлогом не пустят его на Харам-эш-Шериф. Мусульмане запрещали неверным молиться на этом месте, считая, что любая молитва здесь обретает силу, не сравнимую с тысячами простых молитв. Какой-то богослов вычислил даже точную цифру, во сколько раз намаз, проводимый здесь, «сильнее» намаза в обычной мечети.

Враги Аллаха, по их мнению, могут воспользоваться такой возможностью и просить о низложении ислама. Хотя Всевышний и не будет отвечать на их просьбы, эти молитвы неверных гяуров будут осквернять святое место. Но подвижник, принадлежавший древней эфиопской Церкви, хотел помолиться совсем не о низложении ислама, он хотел своей душой ощутить, что творится на Храмовой горе. Какое это место — мерзость запустения или на самом деле священный двор Харам-эш-Шериф? В Эфиопии он не нашел однозначного ответа на этот вопрос. У него создалось ощущение, что категорически не признать святость Храмовой горы христиане не могут, но и признавать ее тоже не хотят по целому ряду не зависящих друг от друга причин.

А вот его старец признавал святость Харам-эш-Шериф, хотя его мало кто в этом поддерживал. Греки называют это теологуменом — частным богословским мнением. Как относиться к Храмовой горе, христианин должен решить для себя сам…

Монаха-паломника звали Лалибела, он принял монашеский постриг не так давно — пять лет назад и был еще преисполнен мирского мудрования и печали. Он прибыл в Эфиопию десять лет назад, уже после падения коммунистического режима. Его настоящей родиной была Ямайка, но он сейчас старался ничего не помнить о своем родном острове, ни хорошего, ни плохого. Гораздо чаще Лалибела вспоминал, как в знаменательный день своего пострига он тщательно помылся и исповедовал все свои грехи, которые помнил от рождения. Эта исповедь длилась более трех часов. Старец выслушал его, не задавая вопросов. Затем, завернутый в белоснежный погребальный саван, он лег на мраморный пол храма. Братья два часа читали над ним псалтирь, как над усопшим. В это время он старался не шевелиться и представлял, что он и на самом деле умер для всего земного. Затем настоятель древнего монастыря постриг его в монахи. Этот настоятель, настоящий раб Божий, был родом из Эритреи, но братья и монахи монастыря уважали его как родного отца. Этот старец и стал его восприемником в монашестве и духовным отцом. Новорожденный монах Лалибела получил от него свое правило и большие четки, плетеные из верблюжьей шерсти. Эфиопская православная церковь к тому времени переживала период возрождения после яростных преследований коммунистического режима и боролась с увеличивающимся влиянием ислама.

Отец Лалибела проявил себя как благоговейный и ревностный монах. Поэтому настоятель, который обладал большим духовным авторитетом, порекомендовал его кандидатуру Святейшему Патриарху на должность нового стража священного ковчега завета в Аксуме. О, священный Аксум — столица древнего савейского царства! Старый страж — хранитель ковчега — был уже совсем плох. Он уже не мог разливать по вечерам священную воду из чайника многочисленным паломникам. Старый хранитель имел какое-то необычное для эфиопа светлое, почти лучезарное лицо, радость, как жидкое золото, передавалась от его черных грубых рук в руки паломников, желающих хотя бы коснуться одежд стража и получить от него благодать.

По древнему обычаю хранитель ковчега избирался пожизненно и не мог покинуть свое место или выйти на пенсию. Также хранитель до самой смерти не должен оставлять священную территорию часовни завета, которая была огорожена двухметровым чугунным решетчатым забором. Это был эфиопский Харам-эш-Шериф. Так он становился добровольным отшельником на всю жизнь. Это был тяжкий крест, но и святой. Хранитель ковчега почитался эфиопами-христианами наравне с Патриархом. У Лалибелы была горячая вера и духовная сила, что могли бы позволить ему защитить эту святыню нового Сиона — святой Эфиопии.

Эфиопская Православная Церковь еще насчитывала в своих рядах около сорока миллионов верующих и была самой крупной по численности после русской среди всех Христианских Церквей восточного обряда. Современный дух неверия почти не коснулся этой земли. Десятая часть всех эфиопов были либо священниками, либо монахами. Лалибела не верил, что где-нибудь еще на земле возможна такая вера.

В последнее время эфиопские монастыри заполнялись прибывающими из Ямайки и других стран Нового Света чернокожими христианами. Это было связано с религиозно-политическим движением растафари, которое, более чем другие, напоминало еврейский сионизм.

Лалибела тоже был одним из таких репатриантов с Ямайки. Было время, когда на заре своей юности он увлекался вуду, курил гандж и даже проходил обучение у опытного бокора — черного колдуна. Он учился изменять свое сознание и входить в транс. Тот период жизни вспоминался ему сейчас как наполненный всевозможными видениями в агрессивном хаосе гаитянской музыки вуду. Период, навсегда изуродовавший его душу шрамами колдовства.

Так бы будущий монах Лалибела и погубил свою душу, если б в его жизнь не вмешался Творец. Однажды ему попались в руки возвышенные труды Маркуса Гарви, которые, уже в реальности его сознание, полностью и без опасения на возвращение к старому. Гарви предстал перед ним как великий пророк, как Моисей, Самим Богом призванный спасти его от порабощения. Черные рабы и их свободные потомки всегда ощущали свое духовное сходство и даже родство с обращенными в рабство древними евреями. Некоторые же довели эту мысль до ее логического завершения, объявив себя истинными евреями, противниками колена Иудова — узурпаторов Соломонова храма, — которые поплатились за свою гордыню разрушением государства. Говорят, что это движение возникло на принадлежащих евреям плантациях в южных штатах Америки, где рабы перенимали веру своих господ. Там, где рабы принимали христианство лишь внешне, родилась языческая религия вуду, наполненная магией и идолопоклонничеством. Но многие принимали христианство и иудаизм сердцем.

Маркус Гарви — великий пророк Ямайки, судя по историческим книгам, был смелым и ревностным политиком, выступавшим в первую очередь за экономическое равенство черной и белой рас. Но в религиозной устной традиции Ямайки он предстает в величественном образе, как помазанник Божий, пророк и предтеча императора Эфиопии Хайле Селасси. Вдобавок к многочисленным чудесам и пророчествам ему приписывают странное предсказание, что в Африке взойдет на престол «могущественный царь» и принесет мир враждующим, справедливость угнетенным и свободу рабам.

Когда эфиопский принц (Рас) Тафари был коронован в качестве императора Хайле Селасси I, духовные лидеры Ямайки и представители общины чернокожих в Америке объявили пророчество Маркуса Гарви свершившимся — так родилось могучее религиозно-политическое движение растафари. Это учение было несколько туманным.

В числе немногих постулатов, с которыми все старцы являли согласие, было то, что император Хайле Селасси I является «божественным». В среде ямайских старцев велись многочисленные споры, что конкретно это означает. Самое распространенное понимание божественности походило на понимание евреями мошиаха. Божественный император намеревается возвратить всех чернокожих людей Нового Света обратно в Африку. Хотя понятие репатриации носило скорее мистический характер, все старцы ожидали возвращения и в прямом смысле слова. Это придало растафари открыто политическую окраску: все растафарианцы без исключения хотели немедленно эмигрировать в Эфиопию. Это движение даже выливалось в столкновения с британцами и ряд кровопролитных восстаний. Создавшаяся ситуация ни на что так не походила, как на еврейский сионизм. А это уже было слишком для властей Ямайки, которые всеми силами стали сопротивляться эмиграции.

Репатриация шла своим ходом, и чернокожие люди, преодолевая все препятствия, во множестве прибывали в Африку. Но у них не было своего Холокоста, чтобы побудить мировую общественность поддержать движение. Трехсотпятидесятилетнее рабство в Новом Свете, как старцы расты ни старались, не принесло религиозному движению чернокожих никаких политических дивидендов. Белые власти, конечно, осуждали рабство, но в глубине души считали это вещью вполне нормальной для своего времени. Еще власти не понимали самой сути учения — это было отнюдь не революционное движение, требующее власти для тех или иных классов, наций или групп людей. Девизом расты было знаменитое «let my people go» («отпусти мой народ»).

Некоторые адепты-радикалы понимали это довольно необычным способом: последний император Эфиопии — живой бог, находящийся в мире. Хайле Селасси воистину всемогущ, ему подвластна любая энергия, включая и ядерную, поэтому не стоит бояться военного противостояния США и СССР.

Император в любом случае не допустит разрушения земли, пока не исполнятся все пророчества. Чернокожие — это эфиопы в изгнании, новое воплощение древних иудеев, избранный народ Израиля. Рай для черного человека не на небе, а здесь, на Земле — в Эфиопии. Главным моментом традиции раста является репатриация — возвращение черной расы на родину, на землю обетованную. Когда движение стало спадать, некоторые старцы стали учить, что было бы неправильно и даже наивно понимать репатриацию только как физическое переселение. Мол, когда Маркус Гарви предрек, что репатриация неизбежна, он имел в виду возрождение духовной культуры христианской Африки в душе каждого человека через возврат к его духовным корням, через возврат к древней религии эфиопов. Это в большей мере репатриация сознания, чем тела.

Ранний мистический опыт традиции раста, который долгое время изучал Лалибела, подчеркивал реальное присутствие Джа (Бога) внутри дрэда (богобоязненного человека). Понятие о верховном существе было выражено старцами с величайшей тонкостью. Старцы прежде всего учили верующих правильно различать сущность и энергию Джа, а потом уже пытаться установить контакт с верховным существом. Посредством мистического контакта, а потом и союза с Джа дрэд становится тем, кем он на самом деле и является. Установить союз с Джа можно только через раскаяние. По этой причине Раста никого не обращали в свою веру, но полагались на личное покаяние, ниспосланное Джа. Мистический союз с Джа выражался использованием местоимения местного диалекта английского языка, которое, по странной лингвистической иронии, может означать «я», «мы» или даже «ты», но так, что в этих «я», «мы», «ты» присутствует Джа или просто «Я». Все это трудно понять даже ученому лингвисту, но многие жители Ямайки хорошо знают эти тонкие различия.

Сейчас молодежь называет дрэдами патлы, которыми любят себя украшать чернокожие певцы, а «джа» для них лишь голландский сорт марихуаны. Мало кто знает, что раста было могучим движением христианского возрождения для всей черной расы. Эфиопия — земля обетованная…

…Таковы были возвышенные мечты его юности. В молодости он всеми силами пытался соединиться с Джа и поклонялся божественному императору. Эти священные идеи уже давно потеряли свою политическую силу: «божественный» Хайле Селасси передал в 1974 году власть диктатору, который огнем и мечом вводил в стране атеистическую коммунистическую идеологию. Это был удар для всего движения растафари, но оно не погибло, и раста продолжали прибывать на землю обетованную, в Эфиопию.

Прошло два безбожных десятилетия. Вот уже коммунисты пали и страной правит демократически избранный президент. Но и он все более опирается на арабский ислам, чем на православие. Лалибела уже отрекся от некоторых заблуждений своей юности и исповедовал обычное эфиопское христианство. Он не унывал, потому что знал, что Бог его любит и Христос, несмотря ни на что, есть истина и свет. Он прочувствовал это собственным сердцем, и ему не надо было приводить какие-нибудь доказательства истинности христианства. Он очень любил высказывание русского писателя Федора Достоевского о том, что, если бы тот когда-нибудь узнал, что истина находится вне Христа, он бы все равно предпочел Христа истине.

Лалибела всегда хотел увидеть Харам-эш-Шериф — святой двор, как называли его мусульмане. После пленения евреев Навуходоносором и уничтожения Соломонова храма, в котором явственно обитала благодать Божья, как видимое облако, бесследно пропал ковчег завета. Во втором храме, воздвигнутом при Зоровавеле, в Святая святых было уже пусто, не было ковчега завета, и облако божественной благодати не осенило этот храм. Эфиопы верят, что настоящий ковчег завета до сих пор находится у них, замурованный в камнях древней часовни. Той самой, что Лалибеле, возможно, придется охранять до конца своей жизни.

По древней легенде ковчег похитил из Иерусалима сын царя Соломона и царицы Савской. Принца звали Менелик, что на эфиопском языке означает «сын мудреца». Как гласит эта легенда, в Иерусалиме он был только зачат, а родился уже в Эфиопии, куда вернулась царица Савская, обнаружив, что беременна от царя Соломона. Когда Менелику исполнилось двадцать лет, он отправился в путешествие из Эфиопии и прибыл ко двору отца. Там его сразу же признали и оказали большие почести. Однако по прошествии года другие царские отпрыски и старейшины стали завидовать ему и жаловались на то, что Соломон оказывает Менелику чрезмерные милости. Старейшины во главе с Коэном-первосвященником стали требовать от царя, чтобы он отправил сына обратно в Эфиопию. Царь, скрепя сердце, согласился с этим, но поставил одно условие: старшие сыновья старейшин будут сопровождать его, чтобы удаление сына не выглядело как изгнание. Среди сопровождающих Менелика юношей был и Азария, сын первосвященника Израиля Садока и, по мнению многих эфиопских исследователей, именно Азария, а не Менелик украл ковчег завета из Святая святых храма. Молодые люди, которые, вопреки воспитанию, были атеистами и воинствующими безбожниками своего времени, рассказали Менелику о краже, когда они были уже далеко от Иерусалима. Умный Менелик понял, что они не преуспели бы в столь наглой краже, если бы того не пожелал Господь. Поэтому он согласился оставить ковчег у себя на родине. Так великая святыня была доставлена в Эфиопию, в священный город Аксум. Менелик стал родоначальником эфиопских царей, вплоть до императора Хайле Селасси. При наречении нового царя на его палец всегда надевалось так называемое кольцо Соломона.