Китайская роза

Дорога поднималась куда-то вверх по соседней горе. Они перешли несколько мелких речушек, где вода бежала вниз по камням. Неожиданно им встретились узкие ступеньки, ведущие куда-то вверх, мимо огромных круто поднимающихся скал.

«Это строили руки человека!» – подумал с надеждой Вильям. Он шел позади, поднимаясь по ступенькам и делая небольшие перерывы, чтобы отдохнуть. Он не мог еще быстро и проворно передвигаться, так как его мышцы утратили былые физические качества. Роза же, то и дело, ловко перемещалась вокруг деревьев, она не пользовалась ступеньками, и шла между многочисленных кустарников, собирая по дороге различные ягоды. Иногда она ловко запрыгивала на деревья и в ожидании своего попутчика выглядывала из-за веток. Вильяму казалось, что он ее потерял, но как только он взволнованно оглядывался по сторонам, она тут же появлялась перед ним из ниоткуда. Спустя несколько часов пути они добрались до небольшого нижнего храма, что окружал верхушку скалы. Лучи солнца пробивались сквозь густые кроны деревьев и разливались на травянистой земле, игриво отбрасывая тени. Чем ближе они подходили к храму, тем больше опускался туман поглощающий скалу сверху. У самых стен некогда бывшего буддистского храма они увидели наполовину разбитые отдельные части различных храмовых сооружений. По-видимому, люди не унесли с собой красивые статуи и решили их разбить у стен храма. На земле валялись куски частей различных статуй монахов, богов, каких-то причудливых животных.

За практически уничтоженными стенами, храм раскрылся перед взором посетителей в своем былом, а ныне полуразрушенном великолепии. Удивлял сложный, до мельчайших деталей продуманный дизайн и великолепный орнамент на крышах и многочисленных перегородках. Храм являлся для монахов святым местом и его архитектор сделал все, чтобы это место успокаивало своим внешним видом сердце и, чтобы здесь земная душа могла найти покой и уединение с природой. Архитектурные сооружения делались так, что бы всюду была видна гармония человеческого искусства с природными ландшафтами гор, лесов, восходящего и заходящего солнца.

Пока Вильям, огорченный тем, что храм был пуст (в нем не было монахов), осматривал диковинные сооружения, Роза вошла внутрь какого-то помещения и скрылась в нем.

Несколько мартышек с красными мордами красовались на крыше одного из зданий. Увидев Вильяма, они ничуть не взволновались. «Они знают людей и были частыми посетителями этого опустевшего, местами унылого, произведения искусства», – размышлял Вильям, осматривая храмовые сооружения.

Он заметил несколько деревянных лестниц, ведущих в центр храма и поднимающихся вдоль стены куда-то вверх. «Наверное, там, на вершине скалы есть еще какое-то строение», – подумал Вильям, – «И, судя по небольшому диаметру основания, оно имеет небольшие размеры».

Вильям вытащил нож, чтобы отрезать небольшую деревянную голову льва, почти отломанную от крыши одного из сооружений. Несмотря на то, что дерево было старым, ему не удавалось отделить голову льва. Он уже почти дотянулся, опираясь носками о какую-то перегородку внизу, как вдруг покачнулся и, потеряв равновесие, спрыгнул на деревянный пол. Вильям был настойчив и решил довести дело до конца. В этот момент с крыши на землю по перегородкам спустилась одна из любопытных красномордых мартышек и, усевшись в трех метрах от Вильяма на землю, начала с интересом наблюдать за ним, словно находилась в первом ряду амфитеатра.

– Что? Интересно? – произнес Вильям.

Он поправил рубашку. Отложил ножик на одну из небольших скамеек, что находилась у входа в здание, и поднял с пола лежащую палку, которая была кем-то оторвана от стены. Затем он опять стал на носки, опираясь о небольшую перемычку в перилах входа, и потянулся к голове льва. Не успел он размахнуться палкой, чтобы сбить почти оторванную голову, как позади себя услышал тихие шаги. Он обернулся и увидел, как мартышка, покинувшая первый зрительный ряд, подошла к самым ногам Вильяма и совершенно спокойно и бесцеремонно, словно все было приготовлено для нее, подняла ножик, оставленный ошибочно Вильямом, и отошла с ним на свое прежнее место, рассматривая новый предмет.

– Эй! Ты! – закричал Вильям на мартышку. – Да, да, ты! – мартышка подняла голову в сторону Вильяма. – Ну-ка верни на место.

Но мартышка и не думала этого делать. Она спокойно, словно Вильяма и не было, сидела и рассматривала нож.

Вильям оставил свою бесплодную затею, спрыгнул вниз и, поправив растрепанную рубашку, вылезшую из-под разорванных брюк, направился к непокорной мартышке, которая не собиралась возвращать ему нож. Заметя приближающегося к ней человека, мартышка ловко залезла на крышу, используя перекладины и деревянные перегородки, расписанные и украшенные причудливыми рисунками.

– Ах, ты! – возмутился Вильям. – А ну отдай. Это не твое. Он махнул рукой, предлагая мартышке добровольно отдать украденную вещь. Но животное и не думало этого делать. Напротив, как только Вильям повысил голос и начал угрожающе махать руками, мартышка произнесла громкий и писклявый возглас, после чего стала протягивать нож в направлении Вильяма и махать им в разные стороны, словно дразня своего собеседника тем, что эта вещь уже не принадлежит ему. Наконец, под ласковые уговоры и свирепые запугивания Вильяма, она оскалила свои зубы до появления розовых десен, демонстрируя тем самым своему оппоненту, что ему не следовало разбрасывать свои вещи, где попало.

После десятиминутных уговоров Вильям сдался на волю победителя и опустил беспомощно руки. Он развернулся и уныло, нетвердой поступью, побрел к зданию, где скрылась Роза. Но, не дойдя до ступенек, увидел, как из здания выскочила Роза, ее зеленые глаза блеснули в лучах солнца. Она подбежала к скамейке, запрыгнула на нее и, посмотрев на крышу, что-то произнесла, издавая тихий и ласковый крик. Словно по волшебству обезьянка, что стащила нож у Вильяма, спрыгнула по доскам и перегородкам, как акробат в цирке, и вмиг оказалась у ног Розы. Она передала ей нож. Роза покрутила его перед глазами и взяла его так, как это делал Вильям, когда разделывал тушу убитого животного. Но перепутав лезвие с рукояткой, она резко отпустила нож, словно он ужалил ее, и вскричала. Она порезала лезвием ладонь. Вильям тут же подбежал к ней. Обезьянка испугалась и вновь забралась на крышу, на прежнее место. Из раны, от пореза ножом, текла темной струйкой кровь. Вильям поднял руку Розы, чтобы остановить прилив крови и перевязал руку у запястья частью своей рубашки, оторвав от нее рукав. Когда кровь остановилась, он зализал ей рану, как это делают животные, заботясь о себе подобных. Роза спокойно сидела и с любопытством смотрела на Вильяма, словно у нее не было раны. После того, как кровь перестала появляться, Вильям перевязал рану рукавом, сняв его с запястья.

Путешествие и знакомство с тем, что некогда было роскошным храмом, продолжилось. Теперь Вильям и Роза шли рядом. Они вошли в просторный зал, наполненный причудливыми, наполовину разбитыми, статуями, множеством самых разнообразных чаш и ваз; у стен были рядом выложены и развешаны небольшие колокольчики, украшенные сложнейшим и тонким орнаментом по наружным овальным стенкам. В центре зала находилась огромная, в человеческий рост, статуя Будды. Будда сидел в позиции скрещенных ног, и его взор уходил куда-то вдаль за бескрайний горизонт многочисленных гор и скал, частично укутанных тонкой вуалью расступающегося тумана и наступающих, словно тысячи стрел и копий, солнечных лучей. По периметру зала, возле расписанных стен, украшенных разноцветными красками сложных пейзажей, располагались небольшие бронзовые и металлические статуи монахов во всевозможных застывших причудливых позах. Часть монахов, сделанных из менее прочного материала: стекла, глины, фарфора, валялись разбитыми на полу.

Из зала выходило несколько дверей на узкий деревянный мостик, напоминающий ложу или балкон. По нему можно было, словно по открытому коридору, пройти в соседнее помещение. Вильям осторожно ступал по этому коридору, так как этот переходной путь был абсолютно открытым. Под этим мостиком находилась пропасть, она виднелась сквозь небольшие щели в поскрипывающем полу. Мостик был прикреплен к скале с одной стороны. Опираясь на перила второй открытой стороны, Вильям осторожно поглядывал вниз в пропасть, где виднелись верхушки разнообразных деревьев, и иногда поднимая голову, он всматривался в бесконечный горизонт горного хребта, где виднелись горы и скалы, покрытые зеленым, белым, желто-коричневым цветом, расписанные могучим и не видимым творцом.

На середине пути от моста уходило горизонтальное бревно, украшенное с не меньшим старанием и аккуратностью талантливых скульпторов и художников, и зависало над пропастью. На конце этого бревна виднелась голова какого-то животного похожего на дракона. Подойдя ближе, Вильям заметил на голове этого существа, выполненного из дерева и металла, небольшую чашу, внутри которой находилось несколько наполовину сожженных тонких свечей и благовоний.

Интересно, – подумал Вильям, – Как же монахи залезали на эту голову по бревну, чтобы поставить и зажечь на ней несколько свечей? Ведь опираться им не приходилось: справа и слева не было ни ручек, ни перил, на которые монахи могли опираться, ползя по горизонтальному бревну отдаляясь от скалы и моста, и зависая над пропастью. С другой стороны, он не мог понять, а собственно, каким же образом эти несчастные, кому выдалась доля выполнить этот ритуал, возвращались обратно. Ведь единственный путь был тот, каким они и добрались до головы дракона. Стало быть, они вынуждены были пятиться спиной обратно, после того, как установят свечи и благовонии в чашу.

«Нелегка порой жизнь монаха и даже опасна», – подумал Вильям.

Перейдя мост, Вильям и Роза оказались в небольшом коридоре с расписанными столбами драконами и тиграми. Пройдя по коридору, они вышли на небольшое плато, от которого поднимались каменные ступеньки ведущие к еще одному помещению, расположенному на самой вершине скалы. Вероятно, это помещение носило главный смысл всего архитектурного ансамбля, раз его поместили как можно выше.

Вильям вспомнил рассказ проводника Лей Юня о том, что монахи строили храмы как можно выше, чтобы быть поближе к богам, живущим на небесах.

«Какие же боги расположились там, в верхнем храме?» – думал Вильям, поднимаясь вместе с Розой по крутым ступенькам.

На небольшом плато, к удивлению Вильяма, он обнаружил крошечное помещение, украшенное со всех сторон, как и подобает верхнему храму, блестящими, напоминающими золото и серебро, желто-белыми росписями и изящным орнаментом, на котором красовались под самой синевой неба красные драконы, желтые львы и множество Будд, застывших в разнообразных позах.

Роза подбежала к обрыву и с интересом уставилась вниз, оглядывая крошечные верхушки деревьев, тонкие нити голубых и зеленоватых рек, желтые луга и белые вершины далеких гор. Этот незабываемый пейзаж, по-видимому, ее манил и удивлял сильней, чем архитектурные памятники китайских мастеров. Вильям, обойдя крошечный храм, размером десять квадратных метров, подошел к деревянной двери, на которой не было, как ни странно, ни одного иероглифа, ни одного рисунка или орнамента вырезанного на дереве. Деревянная дверь, которая являлась единственным входом в верхний храм, была чиста от изображений, дерево было даже не окрашено ни единой краской. Вильям тихонько отворил ее, она была не заперта, как и все двери храма, и всех его помещений. Оказавшись внутри, он заметил, что голова почти касается потолка, и слегка пригнувшись, он дошел до небольшого алтаря со множеством чаш и пиал. Свечи и благовония, находившиеся внутри сосудов, уже давно сгорели, оставив лишь небольшие полуистлевшие основания. Над алтарем виднелась статуя монаха в желтой мантии, капюшон которой скрывал голову.

Вильям удивился этой находке. Почему статуя была одета в желтую монашескую мантию, и зачем надо было закрывать капюшоном ее голову. Несколько минут его тревожно мучил этот вопрос. Его сердце внезапно, то ли от продолжительной мрачной тишины, то ли от непонятно откуда взявшегося дикого волнения и догадки, начало отбивать ровный ритм ударов барабана. Тело словно само хотело выскочить наружу и передать страшный сигнал своему хозяину: «Беги!» Но что-то удерживало Вильяма, что-то сковало его ноги и не давало перемещаться. Его мозг перестал соображать и замер в ожидании. Так, в полумраке, в попытках рассмотреть темную и странную статую, нависшую над алтарем, и сумрачных диких поисках выхода сознания из этого оцепенения, он простоял не шелохнувшись, несколько минут, казавшихся вечностью. Его душа хотела кричать, но голосовые связки, словно не принадлежали ему и потому не сокращались. Он судорожно сжал кулак, а затем припал на колено, то ли в знак покорности, то ли пытаясь всмотреться в темное, закрытое капюшоном, лицо монаха. Его глаза, уже привыкнув к темноте, стали отчетливо различать краешек носа, подбородок и щеки статуи. По-прежнему темные глаза монаха грозно смотрели из-под мантии, их нельзя было различить во мраке. Приблизившись еще на дюйм, Вильям увидел все выражение лица и ахнул от удивления. Пятясь назад, он судорожно отпихивал от себя лежащие повсюду сосуды и пиалы. Звон упавших и перевернувшихся предметов привлек внимание Розы. Она мигом подбежала к дверям храма и открыла их настежь.

Лучи солнца пробились сквозь густой мрак, раздвинув его в стороны. Причудливые тени разбежались по полу, прячась в углах и за алтарем. Вильям неотрывно, с диким, не человеческим выражением лица уставился на монаха в мантии. Перед ним сидела с умиротворенным лицом мумия старого давно погибшего и высохшего монаха. Его душа уже давно отошла в иной мир, а его тело застыло в последней позе отдающей дань богам и переправляющей, словно мост, в загробную жизнь. В такой странной позе монах решил увековечить свою жизнь и отдать дань богам принявшим его душу и поселившим ее в безмятежном раю умиротворенного покоя и тишины.

В пещеру они вернулись без приключений. Путь назад был легким, так как путники все время спускались по склонам горы. Весь путь Вильям был угрюм и молчалив, он вспоминал полуразрушенный храм, варварски разбитые многочисленные статуи и здания, также его мысли были заняты фантазией о жизни монахов. Почему они покинули свой храм? Почему один из монахов так и не ушел, а решил покончить с жизнью в вечной медитации перед взором богов на вершине горы в верхнем храме?

Золотые лучи вечернего солнца покрывали желтизной верхушки деревьев. Солнце опускалось, всё также прячась за горизонт, на смену свету и тени вступала в свои владения черная мгла, поднимая желтоватое блюдце луны и зажигая тысячи зерен белого риса – ярких мигающих звезд на темном небосклоне.

Не знаю почему, но на следующее утро мне вдруг вспомнилась одна настенная картина, изображенная в храме, на ней был изображен какой-то военачальник на коне, лихо размахивавший мечом и отбивающий вражеские стрелы. Я много раз со всех сторон размышлял над этим изображением древнего рисунка. И тут до меня дошел скрытый смысл, таившийся и мучающий меня весь день. Эта внезапно открывшаяся истина зажгла во мне какой-то тайный огонь древности. Я понял, что именно меня поразило и привлекло в этой работе художника. Его глаза. Генерал, изображенный на стене храма, имел зеленые глаза. Таким редким для китайцев цветом глаз обладала и Роза. Что общего было у них еще? Человек, носивший титул генерала или императора изображался с зелеными глазами. Почему? Я начал поглощаться этой мыслью, как вдруг мои раздумья были прерваны появлением Розы. Я еще раз посмотрел в ее глаза, словно не верил тому, что знал и так. Какое-то неуловимое и дальнее сходство с картиной меня потрясло.

Она обнюхала меня, как делала это всегда, когда возвращалась, словно повстречала меня в первый раз, затем взяла меня за руку и потянула за собой. Я последовал за приглашением. Мы расположились недалеко от пещеры, где вечернее солнце хорошо освещало поверхность небольшого плоского участка. Это было место, где мы с Розой рисовали на земле буквы. Почти с первых же дней моего пребывания и бодрого здорового присутствия рядом с ней, я задался идеей обучить красивую дикарку английскому языку. Уроки общения с ней не прерывались. Каждый день я не мог отказать себе в удовольствии обучать ее языку. Поначалу были трудности, она восприняла мою затею, как игру. Затем, я решил пойти по ее пути и предложил обучение на основе ею принятой игры. Мы играли, обучаясь. Спустя несколько недель она могла произносить отдельные слоги и узнавать некоторые буквы. Я искренне радовался своим достижениям. Еще бы, иначе и не могло быть, ведь мне попалась отличная ученица. Спустя еще неделю я мог, как проворный труженик и пахарь, который хорошо и добротно вспахал землю, а затем засеял ее, собирать урожай. И этими плодами моей работы были ее первые самостоятельные слова. Она начала называть меня по имени, но в сокращенном и удобном для нее варианте: «Вил». С письмом дело обстояло хуже, чем я рассчитывал. Мне удалось достигнуть лишь уровня узнавания и произнесения десяти букв, остальные буквы ее мозг не желал воспринимать и сравнивал с уже известными ей.

Однажды я смастерил из веток небольшое кольцо с цветком в центре, похожем на розу, и надел ей на указательный палец. Она долго рассматривала свой новый подарок, поднимая палец высоко вверх, то перекручивая его, то обнюхивая, пытаясь уловить новые запахи и необычные для себя ощущения. Это кольцо, сделанное мной из молодых веток какого-то цветущего растения, я не раз видел среди ее вещей, что были дороги для нее, позднее. Вещи, купленные в дорогих магазинах и модных ювелирных салонах никогда не станут бесценными, как те, что мы невольно открываем для себя, оказываясь наедине с природой и ее несметными богатствами, с неописуемыми пейзажами. В мягких весенних ласкающих лучах заходящего солнца ее тело, окрашенное ровным светом, казалось нежным и чистым, отражающим тепло и неотразимую привлекательность, какую никогда не встретишь в грязном, полном пороков и убогой нравственностью городе.

Благодаря моим стараниям мы начали понемногу общаться. Она понимала меня, а я ее. Как то вечером, в ожидании ее возвращения, я все еще осторожно прогуливался около пещеры. Мне хотелось подняться выше на гору, где, несмотря на потепление с приходом весны, держались снежные покровы, окутав верхушки гор, будто остановившейся белой тучей, нависшей над зеленым гигантом. Не успел я и сотни метров пройти вверх, как мое внимание привлекли небольшие следы какого-то хищника. Невольно я вспомнил о снежном барсе. Неужели опять он? Следы были похожи на животное из семейства кошачьих. «Боже мой, сколько же их здесь?» – задал вопрос мой внутренний взволнованный голос. Мои глаза инстинктивно начали искать палку или камень для защиты. Но, как назло, под рукой ничего не было, лишь небольшие земляные камни, которые рассыпались у меня в руке, стоило мне лишь прикоснуться к ним. Я был серьезно этим встревожен и решил возвращаться обратно, там внизу, в пещере я уже давно приготовил для защиты небольшую дубинку. На всякий случай, я пригнулся к земле, чтобы хищник, если он был поблизости, не заметил моего присутствия. «Запах? О, нет! Этот запах», – подумал я.

Ведь все звери обладают универсальным чувством обоняния, не то, что люди. Если здесь прошел хищник и не ушел далеко, то он мог меня давно уже учуять. Я насторожился и начал прислушиваться, не крадется ли кто позади меня, а быть может, засада мне уготована где-нибудь на обратном пути. «Как хорошо, если бы рядом была она», – подумал я, – «как тогда, когда я повстречал этого ужасного барса, и когда она спасла меня». Я ведь не обладал ловкостью и силой, храбростью дикого доисторического человека.

Нагнувшись при этих мыслях ниже, я почти вплотную наклонился к следам, рассматривая и изучая их. А мне приходилось исследовать следы, оставленные различными животными с того момента, как я начал помогать Розе в охоте. Я обнаружил, что примятые травинки все еще тянулись и выпрямлялись, поднимаясь из притоптанного снега вверх. «Свежие», – меня как громом оглушило это слово. Я находился в опасности, хотя по-прежнему никого не замечал. Птицы пели и трещали, как и прежде, заботливо решая свои дневные птичьи дела. Именно птицы являлись первыми вестниками опасности, особенно для человека, не обладавшего иными сверх острыми чувствами, кроме одного – умения анализировать. Но здесь, среди дикой природы, мой анализ и логические рассуждения меньше всего пригодны. Разве что для написания стихов о красивых пейзажах. Пригнувшись и не поднимая головы, словно провинившийся раб перед своим владыкой, я побрел вниз, осторожно и почти, как я полагал, бесшумно, мягко ступая по предательски хрустящему тонкому слою снега. Иногда, когда звуки разламывающейся корки застывшего снега, были особенно слышны, я останавливался и прислушивался.

Мое сердце стучало так, что мне казалось, оно вот-вот выскочит из груди и пойдет дальше без меня. Порой я слышал его биение еще громче, чем шум у меня под ногами.

Все прекратилось внезапно, как и началось: с появлением первых следов. Передо мной вдруг ниоткуда вырос бюст пятнистого животного. Его огромные глаза спокойно смотрели на меня. Животное сидело и, казалось, изучало меня. Раскрыв пасть, оно словно улыбнулось мне. Его розовый язык вывалился наружу и из пасти появился легкий пар. Это был достаточно крупный леопард. Он все еще осматривал меня, словно встретил старого, давно забытого, знакомого. Я же, тем временем, поднялся на ноги, выпрямился во весь рост, чтобы показать свое значительное превосходство в росте. Для убедительности я поставил руки на пояс, чтобы увеличить себя в ширину, в глазах хищника. Я наивно рассчитывал, что животное не станет на меня нападать, сопоставив наши размеры. Несмотря на мой грозный вид, сердце мое колотилось все сильнее и сильнее, но я знал, что нельзя показать животному, что я слабее. Началась игра силы духа. Кто окажется более смелым и отважным, не проявив слабости в поведении, тот и выиграет. Несмотря на все мои старания, животное спокойно сидело на земле и, высунув розовый язык, пускало из пасти теплые пары, непрерывно следя за мной. Теперь я понял, насколько сложна для меня эта роль. Мои глаза начали уставать и постоянно отворачивались от сосредоточенного взгляда леопарда. Мое тело не чувствовало холода, потому что в битве взглядов я проиграл. Мое тело все покрылось потом от страха. Это были все еще теплые ощущения, но я вскоре начал чувствовать, как вместе с проигрышем, на смену тепла пришел холод. По телу поползли холодные, пронизывающие до костей, мурашки. Наконец, я стал чувствовать, как они, проникая вглубь моего тела, незаметно пробирались до глубин последней баррикады защитников, ведущих незримую и неутомимую борьбу, моего сознания. И, как последние не сдавшиеся, но уже покоренные защитники моей цитадели, сознание издавало последние барабанные мотивы моего сердца, выбрасывая белый флаг.

И в этот самый момент торжества победителя и барабанных звуков проигрыша, на поле битвы появляется новая действующая сила. Позади леопарда я с великим облегчением увидел Розу.

Заметив ее, леопард быстро поднялся и, семеня, подошел ко мне. Я замер в ожидании наихудшего. Но, к моему величайшему удивлению и облегчению, леопард лишь обнюхал мои ноги, затем обошел меня и уселся рядом. Роза улыбнулась и подбежала ко мне.

– Друг, – произнесла Роза, нежно касаясь рукой головы леопарда. Она гладила шерсть у него на спине и ласково говорила, словно пела: «Друг».

– Это – твой друг? – удивленно и, уже успокоившись, спросил я.

– Друг. – спокойно улыбаясь, по-дружески и с теплом произнесла она.

Леопард почувствовал ласку, расслабился и начал тихо про себя мягко рычать.

Это не был свирепый голос. Скорее, это было рычание напоминающее звуки маленького месячного звереныша, который увидел свою мать и ласково ворковал при ее теплом и нежном касании.

Леопард, при непрерывных ласкающих движениях руки Розы, разлегся и вытянулся во весь рост, издавая нежное рычание. Я был поражен этим поведением хищника, способного своими острыми, как кинжалы, зубами за считанные секунды разорвать любую плоть, будь-то животное или человек. Рядом с Розой этот свирепый хищник казался мягким и добродушным котенком с пушистой шерсткой, того глядишь и замурлычет какую-нибудь песенку из кошачьего репертуара.

Я протянул руку к спокойно лежащему леопарду, но не смог дотронуться до него. Недавний страх все еще держал меня в своих крепких объятиях.

Роза взяла мою руку и нежно прижала ее к шерсти животного.

– Друг, – еще раз повторила она мне.

– Я понял, это твой друг, – не веря своим словам и действиям, я все же не отдернул руки и медленно провел ей по теплой, нагретой солнечными лучами и удивительно мягкой шерсти животного. Я чувствовал сквозь пушистый слой шерсти дыхание этого дикого хищника. Он позволил мне дотронуться до него, и в этот самый момент, я почувствовал, что касаюсь не леопарда, а нарушив или преодолев невидимую грань, разделяющую человеческое непонимание и боязнь перед природой, ее могущественными силами, я проник в ее объятия, перейдя эту границу внутри себя, начертанную и возведенную человеческими предрассудками и страхами перед непонятными для нас явлениями. Я оказался в самой ее середине, в пучине тишины и покоя, доступного лишь тем, кто преодолел в себе страх, пороки и с головой, и жгучим сердцем погрузился в безграничные, богатые ее владения. Так, я прикоснулся к живой и дикой природе, оказавшись в ее мудрых и нежных объятиях, где нет предрассудков, пороков, зависти, свойственной человеческой натуре, стремящихся все покорить и затоптать под себя, указывая всем на появление новой всемогущей и всех покоряющей, кто восстает против ее воли, твари.

На следующий день, во время обучения языку, Роза неожиданно спросила меня о кольце, которое я ей подарил. Она подняла правую руку и произнесла: «Роза».

– Да, этот цветок похож на Розу, – ответил я.

– Роза, – указала она на себя. – Цветок?

– Ну, как тебе объяснить, неуверенно и смущенно проговорил я тихим голосом.

– Роза – это цветок. А ты очень красивая. Словно дикий цветок. Как роза, – добавил я.

– Цветок… красиво, – как бы соглашаясь, и вместе с тем, осознавая мои слова, повторила она за мной.

В полдень она учила меня ловить рыбу. В пруду, который я окрестил «бассейном» из-за его размеров и форм плавали рыбы. Они попадали в этот пруд, где часто любила купаться Роза, благодаря небольшому водопаду высотой всего в метр. По речке с горы вода подходила к уступу и падала в небольшой пруд, в форме овала. Таким образом, некоторые рыбы попадали в этот водоем, который выстроила сама природа. Я пытался поймать рыбу рукой. Но она каждый раз ускользала от меня, заметив в воде или над водой мои руки, рыба мигом исчезала из поля зрения. Изрядно намучившись, и несколько раз окунувшись в пруд по вине моей неосторожности и неловкости, я наконец решил оставить это безнадежное дело. Роза, что находилась неподалеку от меня и внимательно следила за моими попытками поймать рыбешку, несколько раз усмехнулась тому, как я пытался поймать, не удержался и искупался в воде. И когда я решил закончить сей неблагодарный труд, она подошла ко мне и, улыбаясь, передала мне какую-то особую палку, показывая, как надо ловить рыбу.

– Для Вила, – произнесла она, протягивая мне предмет для ловли рыбы.

Я взял эту палку, покрутил ее в руке, но так и не понял, как ее использовать. Тогда она взяла палку и продемонстрировала мне, как надо это делать.

– Я вряд ли смогу. Рыбы быстрее меня, – сказал, я отказываясь поймать рыбу таким способом. Тогда Роза подошла к воде, слегка наклонившись, занесла копье над гладью пруда и застыла. Не прошло и десяти секунд, как небольшая красная рыбешка висела на палке.

Меня поразила скорость движения ее рук, с которой она молниеносно накалывала рыбу на небольшое копье.

Вероятно, я слишком был подвижен и нетерпелив, чтобы поймать так ловко рыбу. Движения же Розы были спокойные, уравновешенные, и вместе с этим – молниеносны, ловки и своевременны. Казалось, она не торопится, и тем не менее, осуществляет свою цель, выполняя поставленную задачу.

Вечером после ужина, когда солнечные лучи осветили гладь пруда и падали под острым углом, позолотив берег пруда и стены скалы водопада, превратив водную гладь в голубые оттенки, Роза спустилась к пруду и присела на большой и плоский камень, который выходил, словно причал, в пруд. Поджав ноги и опершись руками о камень, она смотрела куда-то вдаль, где постепенно опускаясь, скрывалось за горами солнце.

Я стоял у берега и смотрел на этот дивный закат, на яркие вечерние цвета играющих солнечный лучей, превращающих тени предметов, по своему вкусу, в разнообразные оттенки цветов, разукрашивая их. Глядя на синеву водной глади пруда, я заметил, что вода в «бассейне» была настолько чистой, насколько чиста душа монаха отдавшего свою жизнь служению богов.

Больше всего в этой красоте природы меня удивляла Роза. Девственность ее взгляда полного чистоты разума и спокойного сердца, наполняла мои чувства нежностью и человеческим теплом близости с природой и гармоничной жизнью в ней. Нежность ее розовых губ, освещенных вечерними лучами заходящего солнца, придавали ей окраску любви и заботы. Целеустремленный, зеленоватый цвет ее глаз расслаблял и успокаивал самые отдаленные уголки моего сердца.

Я набрался смелости и решил искупнуться в этом, небесной красоты, пруду. Сняв шорты и рубашку, я медленно зашел в воду до середины бассейна. Вода была теплой, от согревших ее, позолоченных лучей солнца. Я несколько раз опустился с головой под воду и увидел пару любопытных рыбешек, которые заметив меня, тут же скрылись из виду. Когда я вынырнул, я обнаружил, что Роза тоже решила спуститься в воду. Она медленно подошла ко мне. С каждым ее шагом я чувствовал, что вода в пруду поднимается на один градус. Причудливые тени, отбрасываемые лучами солнца, покрывали синюю гладь пруда позади нас. Ее руки коснулись моих рук, а ее нежные губы слегка прикоснулись к моим губам, я почувствовал прикосновение ее теплого тела и ласково обнявшись мы переплелись в бесконечном танце любви словно две весенние бабочки, порхая в небесном порыве гармоничного полета.

Возвращение

Обойдя гору вместе с Розой, мы поднялись почти до верхушки усыпанной снегом. Здесь на высоте соседние горы казались близкими и невысокими. Весь путь у нас занял пол дня, и надо было возвращаться. Но я хотел подняться еще выше и оглядеть всю окружающую нас местность, для того, чтобы наметить путь возвращения в цивилизацию к людям. Наверное, меня уже давно искали, а быть может и прекратили поиски, так как, по приблизительным моим подсчетам, прошло более месяца с того самого момента, как меня забросило далеко от цивилизации в самую середину дикого мира. С небольшого плоскогорья, до которого мы с Розой дошли, я не мог разглядеть весь ландшафт, окружающий нашу гору. Деревья внизу казались такими мелкими, словно точки, а извилистые речки и водопады превращались в сине-белые отрезки, которые я поначалу спутал с цветами этого живописного пейзажа. Солнце было высоко над головой, но мне все же захотелось подняться еще выше. Я вступил на снег. Верхняя часть горы была покрыта белой мглой снега подтаивающего снизу и твердо стоящего на вершине, не уступая теплым лучам и приходу весны. Огромные снежные глыбы были повсюду, когда мы осторожно пробирались по скользкому, местами подтаявшему, мягкому и шуршащему снегу.

Солнечные лучи отражались искрами от снега и слегка ослепляли зрение. Меня поражали спокойные и уравновешенные, а порой и мягкие шаги Розы. Она шла босиком, как любое живое существо, использующее лишь природные дары. Удивляло мой разум и то, что ее упругие, белые и всегда нежные ножки, ступают на холодный и жесткий снег. Вероятно, ее многолетнее пребывание здесь вдали от людей, но рядом с дикими животными и в окружении всемогущих сил природы, помогло адаптировать ее организм, повысив и укрепив основные жизненные функции. Ее очаровательные белые ножки ступали по замерзшему холодному снегу, словно не замечая изменения температуры. Я не мог привыкнуть к быстрым катаклизмам природы и потому шел медленно, часто останавливаясь для передышки, осторожно ступая на снег и тщательно выбирая путь. Иногда я шел в след Розы, но частенько мне приходилось менять траекторию, так как я чувствовал, что не смогу осилить ее путь. Я попросту обходил препятствие и продолжал следовать за ней. Роза шла впереди, она иногда останавливалась, чтобы подождать меня и вновь продолжала подниматься по отлогому снежному покрову горы.

Неожиданно я остановился, увидев преграду в виде большого снежного образования, углубляющегося внутрь горы. Я решил обойти, как это сделала Роза. Снег здесь был скользким и тонким, а главное, мне пришлось пойти по узкой полоске – границе овальной выемки с радиусом в несколько метров. Неожиданно я потерял равновесие и упал, но вовремя схватившись за выступ по которому шел, начал подтягиваться наверх. Мои ноги спускались в эту снежную яму, которую я безуспешно пытался обойти. Ноги скользили по стенкам, и я решил подозвать Розу, чтобы она помогла мне. Я громко выкрикнул ее имя, и через некоторое время услышал снежный хруст и шаги. Я вновь попытался подтянуться к краю ямы. Опираясь предплечьем, я смог увидеть в десяти метрах силуэт Розы. Снег ослепил мое зрение, поэтому я не разглядел ее фигуры. Но по ее размахиванию руками я понял, что мы находимся в опасности. Я уже давно начал знакомиться с ее жестами, также как она с моими словами. И я угадывал многие ее молчаливые знаки, поэтому я с уверенностью констатировал печальный факт. Роза сообщила мне об опасности. Но какой, я не знал, так как моему взору мешали стены снежной ямы. В конце концов, ничего страшного со мной не произошло. В худшем случае, я бы оказался в неглубокой яме, из которой, с помощью Розы и моего ножа, я мог бы без особых затруднений выйти. Но ее знаки говорили мне об опасности. Почему? Я вновь позвал ее и сообщил ей о том, что нахожусь в яме, а также о том, что яма эта не глубокая. В ответ на мои призывы и разъяснения она еще больше была взволнована. Почему? Что ее беспокоит? Мой мозг лихорадочно вертел эти вопросы, задавая их под разными углами разрешения. Мне также было непонятно, почему Роза осталась на своем месте и почему не пришла на помощь? Неожиданно, я каким-то шестым чувством вспомнил тот странный приглушенный хруст, который раздался, сопровождая мое падение. Я задумался об этом, пытаясь определить дальность и угол, под которым мой слух определил этот хруст.

Внезапно я услышал едва заметный шорох, мне даже показалось, что это были тревожные шаги Розы. Но, выглянув из ямы, я обнаружил, что Роза замерла на своем прежнем месте в какой-то странной позе, словно она держалась за гору, пытающуюся ее сбросить в бездну. В этот момент мои окоченевшие пальцы не выдержали и расцепились, и я оказался на довольно мягкой подушке на дне неглубокой ямы. Я лежал на спине и уже успокоился, так как главная опасность, грозившая мне, как я полагал, случилась, и теперь меня ожидает нелегкий, но вполне возможный подъем из этой дьявольской ловушки. Не успел я подняться на ноги, как почувствовал, а затем и услышал тот самый хруст, который сопровождал меня во время моего падения, на этот раз он был значительно тяжелее и дольше. Его звук был необычен, он напоминал хруст позвоночника какого-то огромного существа. За этим чудовищным звуком, загоняющим мое сердце в пятки от страха, мне послышался какой-то глухой и отдаленный треск. Спустя мгновение все исчезло – и треск, и хруст. Воцарилась тишина. Эта была необычная тишина. Мне не удалось услышать птиц и шума деревьев, который всегда присутствовал в этих местах. Словно все существа по невидимой команде спрятались и затаились, ища спасения от грозного владыки. Не прошло и минуты тишины и покоя, в котором я пребывал сидя на коленях внутри ямы, как неожиданно все вокруг меня завертелось и поднялось куда-то вверх. Огромной силы ветер, превращаясь в ураган, проносился мимо ямы, забирая и унося с собой все, что ему попадется по дороге. Меня спасло от этого дикого ветра, мчащегося с огромной скоростью лишь то, что я находился внутри ямы. Вскоре, вслед за ветром опустилась, как это бывает с погодой, внезапная смена света. Все вокруг забелело, снег пролетал мимо меня, унося огромные валуны окаменевших кусков. Один такой белый камень опустился мне на голову и, расколовшись на мелкие части, сбил меня с ног. В этой белой мгле и ураганном безумии я, из последних сил, цеплялся за стенки и днище ямы, пытаясь остаться в ней. Совсем недавно я хотел выкарабкаться из ямы и проклинал ее. А теперь хочу в ней задержаться хоть на секунду, чтобы не оказаться легкой пушинкой среди тонн могучего снега, уносящегося с огромной скоростью в пасть белого чудовища, покоряющего и демонстрирующего свою силу и мощь, доказывая всем, как мало они значат в этом страшном и коварном мире. Окруженный белой мглой, я перестал держаться, так как понял, что моя бесполезная борьба за жизнь, не дающая ни единого шанса на выживание, была бессмысленна. Мое тело перемешивалось с тысячами снежных комков и льдинок. Я крепко сжал глаза и закрыл рот, прижав руки к туловищу, я попытался сгруппироваться, но неведомая сила влекла меня в бездну, разрывая меня на части. В моей голове мелькали самые затаенные страхи, которые выползали из своих темных и скрытых уголков моего сознания, при виде опасности, грозившей мне. Не знаю почему, но в эти секунды, казавшиеся вечностью, я вдруг вспомнил лицо старого погибшего монаха, чью мумию я встретил на вершине скалы в храме. Его спокойное и умиротворенное лицо стояло передо мной в приятно розовом свете, падающем из ниоткуда. Это выражение на его лице помогло мне окунуться и подняться высоко за облака в небесные просторы, зависающие над остроконечными верхушками скал и горных хребтов. Мое тело словно приобрело необходимую легкость, и я летел сквозь пушистые облака, рассекая пространство и вздымаясь куда-то ввысь. Наконец-то я перестал ощущать свое тело, и лишь мое умиротворенное сознание напоминало мне, что я еще жив.

Неожиданно я почувствовал под собой, хотя и мягкий грунт, но все же опору. До моего слуха ничего не доносилось. Я лежал, не чувствуя тело, мой слух не мог уловить ни малейшей вибрации. Тишина. Я попытался приоткрыть глаза, и передо мной открылась черная бездна. Из последних сил я попытался пошевелиться, чтобы растолкать снег, окружающий меня со всех сторон. Это оказалось мне не под силу. Все, что я мог сделать – это размышлять и надеяться на спасение. Я вспомнил о Розе. Как она? Уцелела ли она? Мне ужасно сильно захотелось выкарабкаться из снега, накрепко сковавшего меня, и помочь ей. Но, увы, я был бессилен, и всякие попытки приводили меня лишь к мысленным напряжениям с сопровождением жутких гримас мышц, бесплодно сокращающихся.

Внезапно, я начал замечать, что не могу дышать. Мне не хватало кислорода. Весь крошечный запас, который невольно оказался погребенным вместе со мной под снегом, подходил к концу. Я уже втягивал углекислый газ собственных испарений и паров. Я внимательно следил за своим состоянием разума и тела, точнее той части, что еще могла судорожно и бесполезно, из последних сил, в предсмертных конвульсиях, но все же подавать признаки жизни. «Движение, еще движение, любое движение», – смутно думал я, борясь со смертельным отравлением, наполняющим мои легкие собственными парами выдыхаемого углекислого газа. Я вновь, но уже туманно, вспомнил лицо монаха, теперь его темный силуэт был прикрыт капюшоном и желтой мантией, в которую он был облачен, и которую мне так и не суждено было приоткрыть, чтобы заглянуть внутрь, в самую середину, и постичь тайну его гибели, или добровольного ухода в небытие. «Почему?», «Зачем?», – думал я. Передо мной, словно по отдельным эпизодам, урывками собранным невидимым оператором, промчались самые интересные, волнующие моменты моего пребывания в дикой природе.

В вечернем, слегка затуманенном свете, я увидел прекрасное лицо Розы. Оно пылало свежестью растущей и распустившейся розы, излучая тонкие, теплые и ароматные лучи любви и небывалого счастья, которое казалось, длилось вечность.

Неожиданно для моего затемненного и уходящего сознания, когда мое сердце начало биться в груди еще слабее, я увидел над собой какие-то причудливые тени, словно кто-то наклонился надо мной, и пытался добраться сквозь непреступную стену снега, разгребая его. Чьи-то руки, а точнее тени безудержно трудились, не уставая, надо мной. Казалось, еще мгновение, и я увижу эти руки. Но вдруг, все прекратилось, тени исчезли неожиданно, как и появились. Я потерял сознание и оказался один в окружении уже белого, но непреодолимого безмолвия.

Очнувшись и придя в сознание после тяжелых и необычных душевных странствий в мире грез, я приоткрыл глаза и не поверил картине, которая возникла передо мной. Я лежал на койке в небольшой, но уютной комнате. Белый свет, который мучил меня во сне, все это время преследовал меня и здесь. Все стены и потолок, были белыми, даже кровать и простыня, накрывающая мое тело, выделялись белизной. Я вновь закрыл глаза, пытаясь окончательно прийти в себя, но вскоре открыл их и не хотел уже закрывать. Я боялся, что вновь провалюсь куда-то и окажусь в мире грез. Моя голова немного кружилась, я пытался вспомнить, что в последнее время со мной произошло. Мне вспоминалась какая-то небывалой сказочной красоты молоденькая девушка с рыжими, словно окрашенными солнечными лучами, вьющимися волосами и горящими, ярко зелеными, как озеро, глазами. «Кто она?» – думал я, – «Может это был сон, и мне все это приснилось»? Я вспоминал отдельные моменты, быть может, своей жизни с этой девушкой. «Роза» – неожиданно мне подсказали какие-то отдаленные уголки моего сознания и памяти. «Нет, я не мог этого придумать», – подумал я, напрягая память. Но сколь сильно я ни напрягал серое вещество моего уставшего и затуманенного разума, я так и не мог разделить реальность и сон. Что это? Неожиданно мои мысли были прерваны вошедшей в комнату китаянкой, одетой в белый халат. Она подбежала ко мне и с радостью произнесла:

– Он открыл глаза!

В комнату вбежали, как по команде, еще какие-то люди и суетливо засуетились вокруг меня. Их лица были незнакомы мне. В них было одно общее сходство, которое бросилось сразу же мне в глаза: они были все с узкими глазами. Я закрыл глаза, чтобы передохнуть от напряженной, и уже изрядно измотавшей меня, работы моего сознания.

Я приоткрыл глаза, когда почувствовал нежные и теплые лучи солнца, падающие мне на лицо. Они словно хотели меня разбудить, играли на моем лице, пробуждая во мне мой сонный разум и зарождая новые мысли. Кто-то коснулся моей руки. Я поднял голову с подушки и увидел знакомое мне лицо.

– Эрик, – тихо и непроизвольно вырвалось у меня из груди.

Эрик сидел на стуле рядом с койкой и держал меня за руку.

– Положи голову, Вильям. Все страшное позади, ты в безопасности. Врачи не рекомендуют тебе напрягаться, – произнес голос сидящего парня, довольно оглядывающего Вильяма. – Ты жив и невредим, это главное, – с ноткой радости произнес Эрик. – Жизненно важные органы не задеты. Все хорошо. Тебе очень повезло. Врач сказал, что ты “родился в рубашке”.

В этот момент в палату вошел мужчина в белом халате. Он что-то произнес на китайском языке, обращаясь к Эрику. Эрик привстал и повернулся к лежащему больному.

– Это твой доктор, – сказал Эрик, обращаясь к Вильяму. – Я временно побуду переводчиком для тебя.

Доктор подошел к койке, на которой лежал Вильям, и произнес что-то на китайском.

– Доктор спрашивает, как ты себя чувствуешь? – сказал Эрик, обращаясь к Вильяму.

– Немного голова шумит, – произнес Вильям.

Эрик перевел для доктора, а затем врач кивнул головой и что-то пролепетал, взяв Вильяма за запястье и прислушиваясь к пульсу, одновременно смотря на свои наручные часы.

– Это нормально. Дело в том, что твой организм, и в частности мозг, изголодался по кислороду. Еще бы несколько секунд и клетки мозга погибли. Начался бы необратимый процесс, – произнес Эрик.

После проверки пульса доктор поднялся и обратился к Эрику, затем вежливо с добродушной улыбкой попрощался с Вильямом и покинул палату.

– Доктор сказал, что у тебя основные функции в норме. Сердце слегка встревожено, но это нормальное состояние после перенесения кислородного голодания, гипоксия, – сказал Эрик, присаживаясь на стул рядом с койкой.

– Он считает, что тебе нужен свежий воздух и хорошее питание.

– Я чертовски рад тебя видеть, дружище, – произнес Вильям.

– Теперь все будет хорошо, – сказал Эрик, добродушно улыбаясь, – Тебе не нужно волноваться…

– Сколько же я пролежал здесь? – спросил Вильям, перебив Эрика.

– Недолго. Около недели, с учетом дороги, – ответил Эрик.

– Где же мы сейчас?

– В Сянгане. Здесь хорошая клиника. Я даже не ожидал, что здесь в глуши…

– Ты знаешь, – начал Вильям, не дослушав Эрика.

– Да, да. Говори, – с нетерпением сказал Эрик.

В этот момент в палату вошла молодая китаянка, по виду медсестра. Она улыбнулась и поприветствовала присутствующих, затем подошла к окну и приоткрыла его. После этого, легким шагом удалилась.

– Вот видишь, – сказал Эрик, выполняют поручения доктора. Здесь хороший воздух. В этих местах много гор и лесов, воздух насыщен кислородом, и медсестры здесь симпатичные.