Трактат о Явлениях Ангелов, Демонов и Духов

Одежда шаманов описана в «Буддизме» Нила, Архиепископа ярославского. Барабан был особенно устроен; но, к сожалению, мы не знаем этого устройства.

Посредством насильственного потрясения нервов, одуряющих напитков и чада, музыки и пляски, изнурительного поста и т. п., волшебник производит в себе то напряженное состояние духа, которое часто переходит в судороги, помешательство, падучую болезнь, и которое, как думают, наиболее благоприятствует целям колдовства. Не жалкое ли это состояние? Через пользование упомянутыми средствами ничего не в состоянии заколдовать: но что он с каждым разом слабеет физически, тупеет умственно и растлевается нравственно, в этом нет никакого сомнения. Фетишизм с его представителями-кудесниками существует еще и теперь у многих языческих народов. В некоторых странах волшебство весьма развито. Там, где масса нисколько не развита, суеверна, заражена предрассудками, — там, говорим, волшебников очень много и они пользуются большим почетом и значением. Напротив, где народ начинает развиваться, там кудесники постепенно падают.

ГЛАВА XIX

Магия в связи с Астрологией у Сабеистов и Персов

На дальнейших ступенях развития человечества понятие о магии, волшебстве и их характере совершенно изменяется; магия получает другое направление. Понятие о черной магии и ее чудесах, о волшебстве и заклинаниях злых духов и отшедших душ остается на долю толпы. Жрецы же, т. е. специалисты по магии, совершенно иначе относятся к магии. Вместо дурацких, ни к чему не ведущих заклинаний и бессмысленного, убийственного для жреца колдовства, каста жрецов стала изучать астрономию, физику, механику, химию и т. п., и на этом новом поприще оказала блестящие успехи. Труды на этом новом поприще, — на поприще белой или естественной магии, насколько они дошли до нас, останутся незабвенными для науки. Правда, что на первых порах было много таинственного в магии через примесь астрологии, но с течением времени эта таинственность весьма много ослабела. Этот, впрочем, недостаток бледнеет перед теми открытиями, какие сделаны магиками в этот период. Одно только в магиках ни чем не может быть оправдано, — это отношение жрецов или магиков к массе, от которой они тщательно скрывали все свои познания.

Мы видели значение жреца и его отношение к обществу — в доисторическом состоянии общества. Совсем в другое отношение к обществу становится он при дальнейшем развитии общества, когда вместо фетишизма выступает на сцену религиозных убеждений боготворение светил и сил природы. Теперь божество нельзя, так сказать, иметь под рукою, как фетиша. Нужно особенное знание и искусство отгадывать волю божества в течении светил и знамениях сил природы. Для этого нужна целая наука, особая школа. И вот является класс людей с преимущественным, почти исключительным назначением служить посредником между божеством и людьми. Это посредничество взяло на себя сословие жрецов, занимавшееся наблюдением светил и их отношения к судьбам людей, изучением сил природы и гаданием о значении и смысле их знамений. И жрецы, как мы сказали, много успели на этом поприще. Даже Индийцы, которые на свою религию и науки смотрели, как на совершеннейшие, считали Египтян самыми искусными волшебниками[284].

Сабеисты переносят свое божество от земли на небо, предполагают божество в звездах, как самых блестящих явлениях природы, видят в них особые самостоятельные божественные существа и приписывают им особенное магическое влияние на жизнь земли и ее обитателей. Эти новые божества не то, что фетиши; они гораздо выше, дальше и недоступнее для человека: здесь выступает на сцену звездная сила, явления которой, по сознанию Сабеистов, стоят в необходимой связи с целой жизнью природы и в виде неизменного закона, или рока, господствуют над самим человеком.

Все творение Сабеисты разделяли на круги, состоящие под особенным влиянием звезд и каждому небесному телу приписывали особенную силу действия; так, солнцу приписывали сухость и теплоту, луне — влажность, Меркурию — смешение тех и других свойств, Сатурну — холод и засуху, Юпитеру — умеренную теплоту, Марсу — жар, Венере — теплоту и влагу, и утверждали, что эти силы в частных кругах жизни самым правильным образом производят известные явления и изменения жизни. По этим же свойствам солнце, луна и земля считались благодетельными божествами, а Сатурн и Марс зловредными, и т. п. Халдеи думали, что заклинаниями можно вызывать души усопших и заставить их открывать живым будущую их судьбу. Аравитяне думали, что душа во сне приносит наблюдения из другого мира.

Сознание зависимости от высших сил выражалось у Сабеистов грубым фатализмом, или верованием в слепую необходимость рока; с другой стороны — при пробуждении в человеке хотя неясного чувства собственной свободы, сознание зависимости перешло в стремление до некоторой степени покорять себе природу и владычествовать над необходимостью, но не безотчетным колдовством, а некоторого рода знанием. Далее, желая вступить в живую личную связь с божеством, Халдеи измыслили для этой цели особую науку.

Таким образом, у Халдеев образовалась наука магия, как выражение стремления покорять себе природу; астрология, как выражение стремления вступить в личную связь со звездами; снотолкование и заклинание душ усопших как выражение стремления угадать будущее.

Иерархическим средоточием всего астрологического звездопоклонения был Вавилон, где Халдеи, как каста жрецов, занимались звездочетством при храме Бела (солнца). С течением времени в Ассирийско-вавилонском царстве Халдеи составили отдельный, самостоятельный элемент народа и были хранителями астральной религии, которая от грубого волшебства шаманов возвысилась до астрологической системы.

Как уважали в Персии магию, видно из слов Порфирия[285], по свидетельству которого царь Персидский Дарий имел такое высокое понятие о магии, что на монументе своего отца Гистаспа приказал надписать: «Он был главою и наставником Персидских магов».

Действительно, стремление Халдеев покорить себе природу в известной степени было удовлетворено, вследствие их познаний и опытности. Чудеса магического их искусства показывают, что они знакомы были с физикой, химией, механикой и математикой и долго наблюдали над природой. Мы приведем и, хоть приблизительно, объясним два-три чуда из магических действий Халдеев.

Известно, что Дарий Гистасп, вступив на престол Персидский, потребовал себе божеского поклонения. Подданные изумились от этого требования, потому что никто не видел ничего божественного в своем венценосце. Но скоро суеверный ужас обуял Персов. В первый раз, как только они явились во храм, чтобы исполнить требование повелителя, последний доказал, что он человек необыкновенный, восседая на золотом троне и отвечая на жертвоприношения поклонников громом и молнией. Успех был самый поразительный. Невежественная масса признавала своего повелителя за его чудеса не простым человеком, а божеством, но для магов или жрецов фокусы Гистаспа не были чудесами и потому они не считали его божеством. Подобные чудеса на театральных сценах очень нередки, хотя актеры — не божества. Мы, правда, не имеем точных сведений о том, как именно Гистасп производил гром или молнию, но мы легко можем представить себе это, если припомним, что подобные же явления молнии производятся в театре при употреблении плаунного семени (ликоподия); для произведения грома нужно только известное устройство сводов и стен, при искусном устройстве которых можно не только видоизменять, но и усиливать звуки, похожие на гром, град и пр. — с изумительной точностью. Нужно знать, как устроен был золотой трон Гистаспа, как устроены были своды и стены храма, и была ли какая-нибудь связь между троном и стенами, чтобы определить в точности, как именно производил Гистасп гром. В каждом физическом кабинете можно производить сильные выстрелы и яркие искры электрической машиной. Очень может быть, что и в храме Персидском было что-нибудь похожее.

Страбон рассказывает, что в Каппадокии жрецы Дианы в известные праздники ходили босыми ногами по раскаленным плитам. Кто незнаком с секретом этого хождения, для того рассказанный факт покажется или выдумкой Страбона, или совершенным при помощи магии, или колдовства. Чтобы удивить неопытных, мы приведем еще более поразительный факт из истории Персидской магии.

В начале 4-го века нашей эры, религия огнепоклонников, прежде столь славная, начала видимо клониться к падению. Царствовавший в это время в Персии Сапор, ревностный поклонник и благоговейный почитатель Зороастрова учения, призвал ученейших магов или жрецов и приказал им изыскать средство для поддержания господствующей религии. Жрецы очень хорошо понимали, какого рода средства для поддержания религии нужно представить суеверному большинству. Один жрец, Абурабаг-Мабрасфанд, с согласия своих товарищей, собрал народ и объявил, что он готов при всех присутствующих броситься в огонь в доказательство того, что их религия, их учение истинны. Это испытание заключалось в том, что на тело жреца нужно было вылить полпуда расплавленной меди. Столь страшное испытание было предложено так решительно, что немногие нашлись, которые отнеслись к делу скептически. Чтобы удивить большинство и убедить меньшинство, жрец бестрепетно и безвредно выдержал огненное испытание[286].

Каково? Ведь для незнающего, в чем дело, представляется, что это — или вымысел, или обман чувств, или содействие духов, или наконец чудо, совершенное богом огня. Ничего однако ж подобного не бывало. Многие философы и историки смеялись над этим и подобными рассказами, как над вымыслом, потому что не знали законов химии. Более суеверные думали, что это волшебство, магия. Но так могли и могут рассуждать только суеверные. Такие чудеса творили люди, никогда не слышавшие, а еще более никогда не знавшие секретов Персидской магии; чудеса такого рода совершали работники на чугунно-плавильных и железоделательных заводах.

Из донесения ученого Перрея парижской академии наук видно, что работник из железоделательного завода за два франка согласился ступить обнаженной ногой на раскаленную плиту. Работник подошел к чугунной плите, только что отвердевшей и еще накаленной почти добела, тщательно смел с нее все нечистоты, бывшие на ее поверхности, разулся, обтер ногу и быстро ударил по раскаленной плите обнаженной ногой, потом вскочил на нее и несколько раз прыгнул на ней. Другой работник, никогда не делавший этого опыта, счастливо повторил опыт первого. Наконец сам Перрей слегка ударил трижды по раскаленной плите обнаженной ногой, но ступить не решился, хотя и уверен был в безопасности. Таким образом, два работника и Перрей были подражателями, правда слабыми, ученым магикам древности.

Другой работник, по словам Бекмана, черпал рукой расплавленную медь. Дело было в Ауэштедте в сентябре 1765 г. Подержав несколько минут кисть одной руки под мышкой другой, работник окунул ее в расплавленную медь, зачерпнул немного этой жидкости и бросил на стену, где медь рассыпалась каплями, остывшими уже на полу. Рука работника от этой забавы нисколько не повредилась.

Французский физик Бутиньи в начале 1849 года узнал, что работники одного железоделательного завода ступают голыми ногами на раскаленное добела железо, а также опускают руку в расплавленный чугун. Бутиньи сам потом видел эти фокусы, и наконец в апреле того же года безнаказанно сам повторял эти фокусы: он рассекал обнаженной рукой расплавленный чугун толщиной до полутора вершков, а также опускал руку, конечно голую, в расплавленный чугун.

Удивленный читатель, незнакомый с такими фокусами, непременно скажет: или все это вздор, или обман, или это фокусники настоящие, как есть колдуны. Эти забавы объясняемы были различно: одни объясняли их колдовством, магией, конечно, черной, другие считали вздором, третьи объясняли чисто физически и объясняли различно. Варрон думал, что люди, ходившие, для потехи богов, по раскаленным металлам, для предохранения себя намазывали подошвы ног особенным составом, который они хранили в великом секрете. Бекман думал, что работники так безнаказанно забавляются с расплавленным металлом вследствие нечувствительности, чрезвычайной огрубелости кожи, покрывающей руки работников. Но как Варрон, так и Бекман ошиблись, по крайней мере в отношении к работникам железоделательных заводов. Как мы видели, они не натирались никакими мазями; огрубелость совершенно недостаточна для того, чтобы тело не подверглось ожогу. Итак, каким же средством как персидский маг, так работники спастись от ожога — ужели чудесным? Ничуть не бывало, а самым простым и естественным образом. Для достижения цели необходимы два главных условия. Прежде всего и важнее всего — это решимость, самоуверенность в безвредной потехе. Это — чисто психологическое условие, без которого немыслимо выполнение опыта. Напротив, трусость никогда не решится почти ни на какой серьезный опыт, — и если бы человечество состояло из трусов, то оно никогда бы не развилось так широко и глубоко, если можно так сказать; науки не добились бы до тех результатов, до которых они дошли усидчивостью, терпением, трудом и особенно решимостью многих отдельных индивидуумов Перрей и Бетиньи решились и убедились на опыте, что шалить с расплавленными металлами безнаказанно — позволительно смертным всем и каждому, исключая трусов. Это первое, чисто психологическое, внутреннее, субъективное, зависящее от характера личности, условие, — самое необходимое для опыта. Второе условие, которым обладает и трус, чисто физиологическое и по отношению к первому внешнее условие, на которое указал Бекман, хотя сам не обратил на него внимания. Физиологическое условие — это пот, которым покрыто было тело у людей, купавшихся в расплавленной меди, или черпавших руками чугун, или прогуливавшихся по накаленному добела железу. «Подержав несколько времени ладонь и пальцы правой руки, говорит Бекман, под мышкой левой, работник зачерпнул правой рукой» и т. д. Решимостью и потом спас свое тело от сгораемости персидский маг; таким образом спасли себя и работники. Жар персидский известен читателю, если только он знаком с географией, а после этого неудивительно, что тело мага постоянно покрыто было потом и притом обильным, который условливался еще и одеждой мага. Далее, перед горнами и плавильными печами, вследствие сильного жара, сильная испарина очень естественна и необходима на теле работников.

Недавно г. Бутиньи открыл, что если какая-нибудь жидкость будет брошена на сильно раскаленное тело, то она принимает вид сплюснутых капель, быстро вертящихся на своей оси и весьма медленно испаряющихся. В этом может убедиться каждый, если плюнет на раскаленную плиту, на самовар, на дверцу печи, утюг и т. п. Это свойство жидких тел Бутиньи назвал сфероидальным состоянием. В упомянутых опытах существует очевидная, явная связь, зависимость между явлениями несгораемости человеческого тела и сфероидальным состоянием жидкостей или, проще, пота. Как только рука или другая часть тела, напр. нога, погружается в расплавленный металл, то пот, покрывающий тело, касаясь металла, принимает сфероидальное состояние и предохраняет руку от опасной жидкости металла. На это могут сказать, что пот может предохранить только частицу тела и притом от случайного, нечаянного прикосновения к раскаленному железу. Но дело в том, что рука вовсе не прикасается к металлу, будете ли вы производить опыт над несколькими золотниками или над несколькими пудами расплавленного металла. Впечатление, производимое жаром, будет одинаково в обоих случаях. Все дело в том, что раскаленные поверхности отталкивают от себя прикасающиеся к ним жидкости или положительно сопротивляются им. В этом случае мы укажем читателю на удивительные опыты Тиндаля, описанные им в его сочинении «О теплоте». В этом сочинении он самым наглядным образом доказал сфероидальность жидких тел и отталкивающую силу раскаленных поверхностей в соприкосновении их с жидкими поверхностями. Читатель скажет: а лучеиспускание разве не имеет здесь значения? На это заметим, что жидкости в сфероидальном состоянии, как давно доказано, способны отражать от себя теплород так, что никогда не нагреваются до точки собственного кипения. Напр. вода, кипящая обыкновенно при 100° по Цельсию, не доходит в сфероидальном состоянии до температуры, превышающей 96°. Пока влага не испарится, до тех пор она отражает теплород, опасный для тела, погруженного в металл. Значит, можно держать руку в металле, пока не испарится влага; а после этого времени можно повредить руку, если держать ее в металле долее. Мы привели поразительнейшие фокусы магов, пред которыми все другие бледнеют, и объяснили естественным образом. А после легко также объяснить и другие, если бы только стоило объяснять. Если читателю встретится в таком роде факт, то прежде всего он должен обратиться к физике и в ней поискать объяснения или по крайней мере возможности подобных фактов, потом обратить внимание на те факты и условия, при которых совершился подобный факт и т. д. Многого, конечно, нельзя объяснить удовлетворительно при настоящем состоянии науки, но с течением времени все фокусы, основанные на законах естественных наук, будут объяснены вполне.

Что же касается до рассказов о вызывании теней мертвых, о низведенин луны на землю и т. п., то все это чистейшие сказки, основанные на суеверии народном, над которыми смеялись впоследствии и сами жрецы, и если не разубеждали народ в его суеверии, то потому только, чтобы народ боялся и почитал их, благоговел и повиновался пм. Как средство возвысить себя пред народом, изучать как природу вселенной вообще, так и человека в частности, и извлекать из этого изучения естественную и необходимую пользу, жрецы всех народов изучали магию. Была она, как мы видели, в доисторическом состоянии человечества, существовала, как мы видели, у Шаманов и Персов. Встречаем ее также и у других восточных народов: Китайцев и Индийцев. Веды и законы Ману подтверждают это. Она была также у Хананов и других. Но особенно она процветала у Персов, о которых мы сейчас говорили, и Египтян, которых Индийцы считали самыми искусными волшебниками.

С течением времени, с развитием в человечестве новых идей, с развитием и распространением христианства, с политическим ослаблением народов древних восточных, пала и магия, которая, как наука, отжила свой век для восточных народов, у которых теперь нет почти и следов той великой науки магии, над которой столько истратило сил, средств и времени древнее жречество древних предков современных восточных народов. На долю современных восточных народов осталось только суеверие. По свидетельству путешественников, на востоке суеверие, стремление к магии и чародейству и по настоящее время весьма развиты, а особенно в той стране, в которой некогда процветала особенно магия — в Персин как между огнепоклонниками, происшедшими от древних Халдеев, так и между Персами, последователями Магомета.

Еще и в настоящее время близ Баку, на полуострове Апшерон, у Каспийского моря, горят пары горного масла, просачивающегося на поверхность земли и близ этих вечных огней живут огнепоклонники — жалкие остатки древних магов, прославивших некогда учение Зороастра («Рассказы о темных предметах» М. С. Хотинского, стр. 416).

ГЛАВА XX

Магия у Индийцев и Китайцев

Для народов, обожающих силы природы, говорит Крейцер в своей символике, физические явления служат знаками, в которых природа сама говорит с людьми; но этот язык могут понимать только люди сведущие[287]. В Индии, как и в Персии, такими сведущими людьми считались жрецы. В Индии одни жрецы занимались науками, и одни они взялись истолковывать народу все непонятное. «Одни из них (жрецов), облеченные в белую хлопчатобумажную одежду, говорит Вебер, и сопровождаемые учениками, обходят города и торговые рынки и вопрошающим дают советы и наставления, другие управляют государственными делами и служат царям советниками; в новый год они собираются в царский дворец для сообщения гаданий и наблюдений об урожайности года и других общеполезных делах (очевидно, дело идет об определении календаря браминами и о занятиях их астрономией и гаданием по звездам; иные посвящают себя медицине; иные прорицатели и волшебники, нищенствуя, ходят по городам и селам и, как знатоки похоронных формальностей и обрядов, отправляют похороны и жертвоприношения по усопшим. Все брамины в высоком почтении у народа и царей»[288]. Такое отношение общества к браминам, естественно, возвышало их; и брамины умели воспользоваться этим уважением общества своей пользы. Отделившись от общества и присвоив себе одним религию и знание, брамины запретили прочим индийцам всякое и умственное и нравственное развитие и поставили в безвыходную от себя зависимость. Брамин заботился только о своей касте и постоянно старался об ее выгодах и возвышении. И возвыситься брамину было нетрудно, потому что на его стороне было весьма много оснований, говоривших в его пользу. Священные книги Индийцев — Веды ставили касту браминов выше всех других сословий, для которых истолкователями Вед были брамины. Их дело распространять и толковать слово Брамы, потому что чтение Вед принадлежало только жрецам; другие же не имели права читать их, и за ослушание подвергались жестокому наказанию: им вливали в рот кипящее масло[289]. Только к брамину было близко божество, — и только жрецы-брамины могли изучать волю божества и сообщать ее людям: другие лишены этого. Таким образом, жрец, захватив в свои руки истолкование религии, сделался тайновидцем, которому одному открыта воля божества. Но как скоро жрецы успели приобресть это драгоценное право, то им легко было приписать воле божества все, что только могло придумать их изобретательное своекорыстие. И жрецы, основываясь на этой привилегии, захватили в свои руки все, что только способствовало к их возвышению и пользе. Толкуя религию по своему усмотрению, сословие жрецов занималось наблюдением светил небесных и их отношения к судьбам людей, изучением сил природы и гаданием о значении и смысле их явлений. Они занимались астрономией, медициной, физикой, и эти науки изучали для своих целей, называя свое знание сообщением свыше, сообщением божества, которое открывает свои повеления и желания, свои наставления и вещания людям через жрецов и только через них за их святость и добродетели, за их тяжелые подвиги и благочестие — за такие качества[290], перед которыми все изумлялись и, естественно, принимали все изречения и все действия жрецов за волю и наставления божества. Мы уже сказали, что читать священные книги было строжайше запрещено Индийцам; одна только каста жреческая посвящена была в таинственное ведение Вед. Пользуясь этой привилегией, жрецы все свои познания по медицине, физике и астрономии изложили в особых книгах и последние присоединили к Ведам, чтобы скрыть эти познания от других. Четыре Упаведы (прибавления к Ведам), в которых говорится о медицине, механике и проч.; шесть Анг или Веданг (т. е. 6 членов Вед), в которых между другими знаниями излагаются сведения по астрономии — все эти книги считались священными и подобно настоящим Ведам считались для других неприкосновенными. И действительно, по свидетельству истории, Индийцы имели правильное понятие о движениях солнца и тел небесных, о вращении земли около оси, о солнечных и лунных затмениях. Это показывает, что, судя по тому времени, о котором мы говорим (в 6 в. по Р. Х. Индийцы особенно познакомились с упомянутыми знаниями от сношений с Греками, Китайцами и Халдеями), Индийцы достаточно были знакомы с астрономией. По медицинским наукам они хорошо знали анатомию, хирургию, физиологию и проч. Сами Греки удивлялись искусству Индийских врачей в вылечивании от укушения змей[291]. Но особенно у браминов было развито знакомство с механикой и физикой. Устройство Индийских храмов и истуканов богов ясно говорит о развитии архитектуры и скульптуры. Появление богов в блестящей одежде с лучезарными венцами среди мрачного святилища, указывает на знакомство жрецов с оптикой, посредством которой (конечно, брамины не знакомы были с оптикой в такой степени, в какой она известна в настоящее время) они производили и другие фокусы, которые толпе невежественной казались чудесами, сверхъестественными явлениями, явлением богов, у подножия которых приносились жертвы и воскурялся фимиам. Из биографии Аполлония известно, что когда Индийские жрецы ввели его во храм, земля поколебалась под ногами Грека, как волнующееся море. Между тем это колебание земли и другие подобные землетрясения жрецы производили не посредством сношения с подземными силами, а при помощи механики, которая известна была жрецам Индийским. Посредством механики объясняется и другое явление, виденное Аполлонием в том же самом святилище, в котором поколебалась земля. Говоря это, мы имеем в виду самопроизвольное движение жертвенников, на которых сжигались жертвы и курился фимиам[292]. Все такие действия невежественная толпа принимала за чудеса, за содействие и пособие сил подземных и богов, за магию, тогда как на самом деле, здесь — в этих фокусах — ничего не было чудодейственного, сверхъестественного. Итак, в познаниях астрономических, которые толпе казались сообщением богов, в познаниях медицинских, которые масса считала волхованием, и сведениях механических, принимаемых народом за действия сил подземных и богов, не было ничего ни магического, ни сверхъестественного. В этом убеждены были и жрецы и для своих целей тщательно скрывали это от массы, невежество которой было весьма полезно для их своекорыстия.

Но господство над природой, над стихиями выражалось не в упомянутых познаниях, а, по убеждению самих браминов, в особенных подвигах (йогистических) отшельников. Известный немецкий демонолог, доктор Георг-Конрад Хорст[293], говорит, что в Ведах заключается целая наука волшебства. А «в законодательстве Ману перечисляются все формулы магических заклинаний, позволенных или запрещенных для брамина. В Индии верили, что с помощью постов и других лишений можно приобрести таинственную силу и власть над стихиями, силами природы и даже над невидимым миром духов. В бесчисленных легендах Индийской мифологии мы беспрестанно встречаем отшельников, которые, приобретя чародейскую силу, владычествуют даже над богами»[294].

Основание для волшебства, магии, чародейства заключается в самом религиозном воззрении Индийцев, по мнению которых великие подвижники (напр. Атри, Ангира, Васишта, Бригу и другие) приобретали такую магическую силу, что даже небесные существа не могли противиться им. По мнению Индийцев, последняя цель всякого земного стремления, спасение и блаженство, к которому стремится всякая тварь, есть исчезновение индивидуума в Браме, «слитие капли с океаном». Но этого исчезновения, этого погружения в Браму можно достигнуть только совершенным освобождением от всего нечистого, вещественного, чувственного. Только тот приобретает божественную силу, силу, равную силе Брамы, кто погружает себя глубоко в божественное и его я вовсе исчезает в первобытном Браме, соединяясь в совершенном самоуничтожении с сущностью божества. Чтобы достигнуть этого, Индиец должен расторгнуть все связи, приковывающие его к земле и как бы стать выше земли. Только посредством умерщвления плоти и удаления от мира можно подавить страсти и удалить от себя рассеянность. «Коль скоро старый брамин, говорится в Ману, увидел детей от сыновей своих, он должен один, или в сопровождении жены своей, удалиться в лесную пустынь со священным огнем, чтобы строгой жизнью приготовить себя к погружению в Браме». Отшельник, живущий на голой скале и возвышающийся над поверхностью земли, лишающийся всех приятностей здешней жизни, отказывающий себе в самых необходимых потребностях и подвергающий себя самым жестоким подвигам покаяния — такой человек может достигнуть чудодейственной силы. «Кающийся должен валяться по земле, говорится в Ману, или весь день стоять на пальцах, или попеременно то вставать, то опять садиться. В знойное время года он должен сидеть в жару четырех огней, под жгучим солнечным лучом, в дождь мокнуть нагим под облачными потоками, в холодное время года носить мокрое платье. От постоянно усиливаемой жестокости истязаний да истощится его смертное вещество. И когда слабость овладеет им, он должен отправиться в путь и идти в прямом направлении на северо-восток, питаясь водой и воздухом, пока его смертное тело не разрушится, а душа не соединится с Брамой», пока он не приобретет той чудодейственной силы, которой подчинено все. То же говорится о подвижнике и в Рамайяне. «Подвижник, сказано в Сакунтале, да покрывает тело свое кучами муравьев, колкие растения да обвивают и уязвляют его шею и птицы свивают гнезда свои вокруг плечей».

Это — чисто внешние истязания, чувственные испытания, которые, ослабляя тело, укрепляли дух. Но для полного усовершения, для полной свободы духа необходимы испытания чисто внутренние, духовные.

Для свободы духа, для достижения магической силы, отшельник должен непременно пройти четыре ступени духовного развития, усовершения, освобождения. Первая ступень есть познание не внешнее, приобретаемое посредством опыта или наблюдения, но непосредственное, духовное, внутреннее познание самого себя, убеждение, что наше я не есть индивидуальная самость, как самостоятельная, но есть часть бескачественного, первобытного Брамы, есть действительное истечение из этого «мирового зародыша», как истечение «капли из океана»; что, далее, природа со всеми своими явлениями есть только призрак, обман (тауа). Вторая ступень есть успокоение, тишина чувств и страстей; мудрец, достигши духовного ведения, должен оставаться спокойным и равнодушным ко всем явлениям чувственной природы. «Он, подобно слепому, сказано в Упанишадах, не видит, не слышит, подобно глухому и, подобно дереву, не чувствует и не движется». Его не должны тревожить ни надежды, ни страх, ни счастие, ни несчастие, ни радость, ни печаль. «В дремоте внутреннего созерцания» он должен размышлять только о Браме. Третья ступень — добродетель внутренняя, нравственная, а не обрядовая, состоящая в исполнении предписанных Ведами обрядов. В силу этой добродетели отшельник не должен обращать внимания на следствия своих действий, потому что в мире все есть дело самого Брамы, а человек есть только орудие божества. Кто достиг этой добродетели, тот в самом действии уже не действует и это бездействие есть верх деятельности. Это дремота духа в непрерывном созерцании Брамы, это сон духа, добытый силой воли в бодрственном состоянии. Этому умерщвлению плоти, этому погружению своего я в первобытного Браму брамины придавали такую важность, что на отшельников смотрели, как на святых, которые получали долю от силы и естества Брамы, или почитались выше древних богов и своими святыми делами достигали необыкновенной, магической, чудодейственной силы вибути (vibbouti) — перерождения ясновидения. В этом состоянии всякий предмет, на который обращена мысль, становится для духа отшельника ясным. Самые мысли других для них ясны. Пред ним открываются самые сокровенные помыслы, самые таинственные изгибы сердца. Дух созерцателя видит даже внутреннее устройство своего тела. Обладая этой необыкновенной силой, дух может выходить из своего тела и возвращаться в него, вступать в другие тела и действовать в них, как в собственном теле. Углубив свою мысль в жизненный дух, душа отшельника может, подобно легкому дереву, плавать по воде, ходить по волнам, углубиввшись в эфир, может подыматься в воздухе и летать; углубившись в тончайшие элементы, душа, подобно солнечному лучу, может подняться до луны или до солнца. Такие отшельники приобретали магическую силу в такой степени, что самые боги не могли противиться им, потому что сила их равнялась божественной силе Брамы. В народных легендах многие отшельники и святые представляются обладающими такой необыкновенной силой. Впрочем, не одни отшельники только отличались этим даром: он усвоился и многим жертвенным жрецам, потому что жертвы, правильно выполненные, имеют на богов понудительное действие, которому противостоять они не в силах, как думали Индийцы; боги должны оказывать готовность, помогать и быть признательными. «Кто исполнит асва меда (asvamedha)[295], тот стяжает все миры, победит смерть, изгладит свои грехи и преступления», говорится в Ведах. И ныне большей частью случается, что отшельник по целым годам лежит на постели с острыми иглами, или качается в воздухе на железном крючке, пробитом сквозь его спину. И ныне Индия считается страной волшебства: и ныне в ней считаются очень многие обладающими волшебной силой; особенно многие искусно заговаривают от укушений змей.

Что же это за чудодейственная, магическая сила, которой достигали такими жестокими подвигами? В этой силе нет ничего чудесного. Прежде всего нужно обратить внимание на то, что собственно духу отшельника принадлежит магическая сила, что дух может возноситься до луны, переходить воды и пр. Это явление может быть отчасти объяснено чисто физиологическим состоянием организма с одной стороны; с другой, психологическим настроением, или, правильнее выражаясь, психической болезнью. Известно, что нормальная, здоровая деятельность организма условливается нормальной, взаимной деятельностью трех главных систем организма: желудочной, мускульной и мозговой. Ненормальная деятельность зависит от преобладания одной системы над другой. Опытом дознано, что атлеты, у которых развиты мускулы, большей частью тупоумны и с тощими желудками; обжоры тупоумны и слабы, ученые люди большей частью тощи и слабы. И чем слабее желудочная и мускульная деятельность, тем напряженнее мозговая. При сильном истощении желудка, при совершенном ослаблении мускулов, при совершенном почти бездействии того и других, напряжение мозга бывает так сильно, что в нем совершаются самые ненормальные явления; фантазия, вследствие мозгового расстройства, рисует самые неестественные, самые странные картины. В этом состоянии возможны галлюцинации, кошмар и т. п. У Индийских отшельников, которые питаются очень редко, желудок совершенно истощен, мускулы также ослаблены оттого, что не подкрепляются пищей. Деятельность остается на долю фантазии, представления которой направлены чисто на Индийский лад. Отшельник стремится к самоуглублению. Вследствие этого, при ненормальном состоянии мозга, фантазия представляет то, к чему стремился отшельник. Он хотел самопознания, познания своих помыслов и помыслов других, он хотел носиться по воздуху, ходить по волнам, и фантазия в этом случае его покорная слуга. Отшельник (подобно сумасшедшему, воображавшему, что управляет царством, что он понимает речь собак, что он видит скважины своего сердца и т. п.) представляет под влиянием фантазии, что он достиг той магической силы, о которой мы говорили выше. С другой стороны, эта магическая, чудодейственная сила, или внутреннее просветление, способ достижения которого описывается в Ведах, есть не что иное, как явления животного магнетизма[296]. Вибути есть то же, что ясновидение сомнамбулов. Наш взгляд подтверждается исследованием Виндишмана, который в своем сочинении «Die Philosophia im Fortgang der Weltgeschichte» — доказал, что явления животного магнетизма были весьма известны в Индии, особенно в касте браминов. Приводить подлинные слова г. Виндишмана мы не считаем нужным как потому, что его исследование заняло бы слишком много места: об одних степенях, посредством которых достигается вибути, у него 45 страниц, от 1546 до 1491 стр.[297], так и потому, что мы в кратких, но точных словах изложили то же, что он излагает на нескольких десятках страниц.

Таким образом, замкнувшись в самом себе, йогист или отшельник в этом состоянии создает для себя особый мистический мир и думает, что восторжествовал над природой, тогда как на самом деле он наслаждается только собственным самообольщением. Явления животного магнетизма несомненно истинны, но они возможны только в болезненном состоянии; между тем, йогисты принимают эти явления за сверхъестественное и вместе за самое нормальное состояние души, самоуглубленной в самое себя для победы над действительной природой: разрушительное влияние физической силы на человека, подверженного припадкам сомнамбулизма, они принимали за необыкновенную, чудодейственную силу, посредством которой душа по своему желанию распоряжается всей природой; обманчивые видения напряженной фантазии приняты за действительное внутреннее озарение; мистическое исступление и совершенная бессознательность считаются высочайшим блаженством.

Несмотря на неосновательность этого учения о степенях для достижения магической или чудодейственной силы (vibbouti)[298], оно принято новейшими сектами Буддистов: Йогачарьями и мистиками или тантристами (волхвами).

Буддийский мистицизм состоит в стремлении разума в те высшие и отвлеченные идеи, которые он создал о высших мирах. В этом состоянии, по мнению мистиков, в духе рождаются новые силы и способности, более и более возвышающие его в пределы очищения. Силы духа никогда не обладают таким могуществом, как в то время, когда они сосредоточиваются на одном пункте. Это сосредоточение, это углубление есть погружение в Самади, которое имеет две степени, Дьяны или созерцания (чувственного) и Самапатти или самопогружения (духовного); каждая из них разделяется на четыре степени или вида, соответственно известным сферам высших миров, так что существа, находясь на этих степенях, еще в чувственном мире, постепенно как бы утончают свою природу до образа высших небесных существ и, проявив в себе самую высшую степень утончения Сансары, они свободно могут перейти уже в мир Нирваны. Созерцающий Дьян во всех видах испытывает блаженство, анализирует ли его ум созерцаемое, или сосредоточивается на одном пункте, или же равнодушно относится к радости и не испытывает никаких ощущений. Самопогруженный Самапатти чужд всех представлений чувственных, обладает безграничным знанием, в котором сливается прошедшее, настоящее и будущее. Погруженный в Самади производит удивительные вещи, нет ничего недоступного для его произведений посредством такого сосредоточенного духа; он (погруженный в Самади) может освещать все миры и отражать их в самом себе и т. п. Он может делаться невидимым и делать невидимыми других и пр. Кто уяснит себе идеи до того, что сливается с ними, пред тем вдруг раскрываются сокровенные таинства и силы. А это и составляет вступление на путъ прозрения. Состояние Самади достигается не только выполнением известных умственных и нравственных условий, но и есть плод изучения известных приемов и искусства; так, наприм., один из низших приемов заключается в счете дыханий и выдыханий.

Эти средства для достижения необыкновенной силы ясновидения и возникающая отсюда сила ясновидения или высшие чудотворные качества, наприм. способность летать, знать чужие земли и проч., известны были, как сознавались Буддисты, и Тиртикам, т. е. иноверцам, или еретикам буддийским. т. е. Йогачарьям.

Таким образом, учение о Йогах повторилось и в буддийском мистицизме. Браманский отшельник считал природу небытием, призраком; новый Буддизм пустотой, а потому как тот, так и другой отвергли реальность мира чувственного и удовлетворялись только внутренним, духовным знанием. Как Йогисты, так Йогачарии признавали реально существующей только душу. Как в Санкия Сесвара, так и, по мнению Йогачариев, душа должна освободиться, для достижения ясновидения, от мира чувственного. Как в Санкия Сесвара, так и в Буддийском мистицизме главное занятие духа есть сосредоточенное в самом себе созерцание или самоуглубление. Как там, так и здесь человек должен пройти известные степени для достижения ясновидения. Как Йогисты, так и мистики буддийские равно признают чудодейственную силу и притом признают за ней одни и те же действия.

Понятно после этого, что как сила ясновидения вибути браманских отшельников, так и сила ясновидения буддийских одно и то же и происходят из одних и тех же причин. И потому, объяснив, в чем состоит ясновидение браманских отшельников, мы не считаем нужным повторять здесь вышеприведенные объяснения.

Говоря о буддийском мистицизме, мы считаем нужным сказать несколько слов о Дарани, или о мистических формулах и выражениях, посредством которых, думают мистики, можно производить все. Посредством этих формул может быть выражено всякое понятие и всякое существо, и кто усвоил эти формулы неоднократным повторением или даже созерцанием букв, из которых состоят эти формулы, тот приобретает огромную власть над всеми. Этими формулами можно вызывать самих Будд и покорять духов и самих богов и проч. Занимающийся чарами должен быть чист, чтобы чрез это быть способным к восприятию тайн сосудом. Человек, которого дух занят постоянно созерцанием Будды, а язык постоянным повторением заклинаний, приобретает верховную Сидди, или ту сверхъестественную силу, которая даруется чарами. Сидди состоит из трех степеней: низшая степень Сидди заклинаниями и лекарствами доставляет владычество над богами, драконами и якшами, власть над их наваждениями, над ядами и ядовитыми животными; средняя степень — богатство, долгоденствие, знатность и почтение; верховная Сидди, или высшая ее степень, доставляет прозрение, невидимость, способность принимать различные видоизменения, покоряет демонов, светила, богов и пр. Словом, Сидди, по мнению мистиков, становится божеством и потому приобретает такое могущество. Очевидно, что это жалкое самообольщение, обязанное своим происхождением несчастному состоянию ясновидения или животного магнетизма.

Вследствие гонения со стороны Браманства с одной стороны и вследствие уступчивости и пассивности своей, а также индифферентного отношения к другим религиям с другой стороны, Буддизм распространился во многих соседних странах: в Монголии, Китае, Тибете, на острове Цейлоне, Японии и других местах.

Но особенно легко было Буддизму в Китае ужиться подле государственной религии и быть терпимым, при недостатке воодушевлеиия и энергии, при равнодушии ко всему идеальному Китайцев. Только некоторые восприимчивые натуры, имевшие высшие понятия о жизни, приняли Буддийское учение и вместе с ним заблуждения о чарах; другие Китайцы остались равнодушными к новому учению. Как бы то ни было, волшебство или, правильно выражаясь, убеждение в возможности волшебства распространилось и в Китае, через Буддизм.

Впрочем, чародейство и волшебство было известно в Китае гораздо прежде Буддизма. Оно возникло в Китае из религиозного учения, основанного Лао-це, одним из старейших современников Конфуция. Лао-це, подобно индийским браминам, жил в уединении, и потому он учит, по словам Wuttke[299], что «мудрец заключается в самого себя, погружается взором в глубину мысли пустого первобытия, не хочет иметь никакого дела с миром, не заботится о государстве и об истории мира, спокойно живет в уединении, равнодушный к радости и печали; настоящие мудрецы живут как пустынники в лесах и пещерах, или как нищие, и отрекаются от мира. Через такое отчуждение от мира, лжи и наружного блеска и обращение к вечному единству, мудрец приобретает себе долгую жизнь на этой земле, т. е. живет или без смерти в не стареющем никогда теле, или в виде переселения душ, пока не возвратится к первобытию, из которого он произошел». Через это человек делается господином всего в природе и даже приобретает власть над смертью. С помощью «напитка бессмертия» святой может сокрушить даже силу смерти. Это мистическое учение со временем породило весьма распространившуюся веру в чары и волшебство, и содействовало к тому, что прорицание, чародейство и заклинание духов развились до чрезвычайных размеров (особенно в шаманстве народов Алтая). Согласно с этим учением, шаманы имеют власть и силу заклинать духов, укрощать стихии, наделять здоровьем и болезнью, счастьем и несчастьем, вообще освобождать людей из оков сил природы и противодействовать злым духам. Прорицательство и толкование знамений с древних времен играют важную роль в Китае, а также объяснения хороших и худых дней и т. п.

* * *

Таким образом, как в Индии, так и в Китае верили, что с помощью постов и других подвигов можно приобретать таинственную власть над стихиями, силами природы, над невидимым миром духов и даже над самими богами.

Когда мы излагали учение Браманских отшельников, то мы в то же время старались показать несостоятельность этого учения. Йогисты думали, что теми подвигами, которым они подвергали свое тело, они достигали высокой степени нравственного совершенства, результатом которого была необыкновенная магическая сила (vibbouti) ясновидения. Мы с своей стороны показали, что это не более, как жалкое самообольщение, что это соединенное с совершенным органическим расстройством болезненное состояние души, что это не что иное, как явления животного магнетизма, а совсем не то озарение со стороны Брамы, достижение которого Йогисты полагали в своих подвигах. Как сам Брама есть продукт религиозной фантазии и, следовательно, не может удовлетворить религиозной потребности, так и самое озарение свыше невозможно, потому что Йогисту не от кого получить реально это озарение.

Мнение Китайцев о возможности чародейства, заклинания духов, господства над стихиями и проч. мы не опровергали в настоящей главе, потому что неосновательность и шаткость такого мнения, выродившегося из незнакомства с законами природы и явлениями ее, выходящими из обыкновенного ряда вещей, мы показали в предыдущих главах — особенно, когда говорили о заблуждениях шаманов, секта которых была и в Китае.

Что же касается до ученых сведений Индийских браминов, которые для народа казались магией, сообщением свыше, сообщением Брамы, или господством над подземными силами, то мы показали что в этих сведениях не было ничего чудесного, волшебного или магического, что в этом случае жрецы пользовались невежеством народа, вполне им преданного[300].

ГЛАВА XXI

Магия у Египтян

Магия, говорит Плиний, в течение многих столетий во всем мире пользовалась большим почетом. Она до того распространилась, что и ныне еще господствует у большей части азиатских народов[301]. Но особенным уважением она пользовалась в Египте. Путешественник Марсгам (Marsham) доказывает, что самая древняя школа в Египте — магическая, что из Египта магия распространилась между Халдеями, Вавилонянами, Греками и Персами. Но совершенно нельзя доказать, что магия получила свое начало именно в Египте, и оттуда уже распространилась между другими народами. Возможность самостоятельного развития магии у каждого народа мы доказали, когда говорили о магии у фетишистов, — и наш взгляд подтверждается тем фактом, что магия была и у тех народов, которые не могли заимствовать ее из Египта ни непосредственно, ни посредственно. Когда Индийцы познакомились с Греками, то последние удивлялись их искусству лечить от укушения змей. Мы говорили также, как Индийские жрецы приняли в храме Аполлония. И если Индийцы заимствовали у Греков многие сведения по астрономии, то из этого еще нельзя заключать, что Индийцы заимствовали и магию у Греков. Индийцы, по свидетельству Вед, гораздо раньше знакомства с Греками знали вибути или ясновидение. Еще менее могли заимствовать магию у Греков или у Египтян Китайцы, которые ни с кем не хотели знакомиться, а особенно заимствовать ученые сведения у кого бы то ни было. А между тем и им известна была магия, достигаемая посредством постов. О народах доисторического состояния, знакомых с магией, и говорить нечего. Они совсем не могли научиться магии у Египтян. И потому, если Диодор Сицилийский[302], говоря о Египтянах, замечает, что Халдеи, жившие в Вавилоне, заимствовали у Египтян астрологию и через нее так прославились, то мы вправе думать, что Халдеи, при содействии Египтян, только усовершенствовали магию. Само религиозное учение Сабеисстов о солнце и звездах, как жилищах богов и потому имеющих влияние на судьбу вселенной и человека, естественно породило астрологию, как мы это показали, когда говорили об астрологии Сабеистов и Персов.

Как бы то, впрочем, ни было, магия в Египте весьма была развита. Говоря это, мы имеем в виду белую магию, основанную на законах естественных наук. Слишком раннее знакомство с магией и ее развитие объясняется характером страны Египетской и религиозных воззрений Египтян. «Так как весь быт Египтян, говорит Вебер[303], обусловливался свойствами их страны, то и духовная их жизнь находилась в теснейшей связи с природой. В длинном оазисе Нильской долины жизнь и смерть соприкасались так близко, что все мысли народа были устремлены на эти необъяснимые в далеких причинах своих явления, и важнейшее желание и задача Египтян состояла в том, чтобы ослабить могущество смерти и укрепить и возвеличить животворные силы природы. Так как по этой причине и в быту гражданском главнейшая деятельность Египтян устремлена была на борьбу с губительным влиянием степей, их удушливыми жарами и песчаными ураганами, и так как они постоянно силились исторгнуть мертвые тела у сокрушающего могущества послесмертного тления, то и богослужение их было почти исключительно обращено к той силе природы, которая в своем постоянном круговращении даровала египетской земле жизнь и плодородие — к солнцу». Культ солнца в Египте — самый древнейший; другие местные культы были второстепенные и зависели от культа солнца. Все другие боги были подчинены солнцу. С поклонением солнцу тесно соединено было и изучение его законов. Наблюдение составляло религиозную обязанность жрецов; потребность наблюдения, кроме того, что вызываема была естественными законами природы, окружавшей Египет, вытекала из религиозных принципов Египтян.

По учению египетских жрецов, из первобожества, заключающего в себе все составные части будущей вселенной, мир произошел через внутреннее развитие. Мир не относится к первобожеству, как творение к творцу: напротив, мир и божество суть одной и той же сущности, с тем только различием, что первобожество есть совокупность безвидных, и потому непостижимых, во мраке сокрытых, не произошедших богов, а мир есть совокупность божеств образовавшихся и сделавшихся видимыми, Hori. Мир имеет вид шара. Солнце с пятью планетами и луна вращаются около земли, и потому все боги, в них обитающие, не только надземные, но и подземные. Все боги участвуют в различных должностях мироправления и господства над живыми существами, а в аментесе (преисподней) произносят суд над умершими. Даже общественные учреждения не суть человеческие изобретения, но, подобно природе, произошли от богов. Вселенная, с земным шаром в ее средоточии, существует как бы в лоне первосущества и находится под постоянным и непосредственным влиянием его; со всех сторон шарообразного небесного свода оно направляет свое влияние на землю — последнюю цель его деятельности. Земля есть страдательная, приемлющая часть вселенной, между тем как небесный свод со звездами и великие небесные тела — как бы посредствующие существа, через которых первобожество управляет землей. Движения и явления небесных тел и зависящая от того смена дней и ночей, месяцев и времен года, производит прежде всего изменения в физических состояниях и произведениях земли; но как звезды суть божественные духи и демоны и великие небесные тела суть великие божества, то все движения и явления неба суть непосредственные действия богов, суть выражение божественного мироправления. Наблюдение неба, таким образом, было нравственной потребностью, религиозным долгом[304]. Поэтому Египтяне, естественно, должны были обратить благоговейное внимание на светила небесные, чтобы открывать взаимные отношения между явлениями земной жизни и движениями небесных светил. С другой стороны, наблюдение за течением светил необходимо было для земледелия, для определения разнородных занятий и празднеств и вообще всего, что относится до календаря. Таким образом, астрономические занятия Египетских жрецов столько же были связаны с их религиозной созерцательностью, сколько удовлетворяли и потребности человеческой жизни, потому что, наблюдая течение солнца, луны и планет для измерения времени, для исчисления и определения года в его различных явлениях, они вместе с тем старались проникнуть и в тайны божественного мироправления, так что наблюдение неба составляло часть их теологии.

Когда же Египтяне заметили, что таинственная сила природы, обнаружившаяся в правильном обращении физической жизни, стояла в тесной связи с солнцем и звездами, то это взаимное отношение, эта тесная связь земных и небесных явлений, влияние неба на жизнь природы, естественно, могли вызвать в Египтянах предчувствие и пробудить веру в подобное же влияние звезд на судьбы человеческой жизни, переход, таким образом, от астрономии к предрассудкам гадания по звездам и астрологии — весьма естественный, понятный и незначительный, при окружающей Египтян природе, при религиозной их настроенности и при младенческом развитии астрономии. Когда Египетская образованность достигла высокой степени развития, тогда наблюдение над небом, изучение его законов сделалось исключительным занятие особого класса жрецов и гороскопов. Они определяли перемены времени, определяли и распределяли ежегодно занятия, обязанности, торжества, предопределяли и предсказывали человеческую судьбу. Астрология у Египтян имела весьма важное влияние на действительную жизнь. Не только все общественные предприятия, но и все частные важнейшие дела начинались по звездам. Родившемуся дитяти тотчас составляем был гороскоп, с предсказанием его судьбы, времени и образа его смерти, его характера, несчастных и счастливых случаев в его жизни и т. п. Жрецы тщательно замечали движения, время обращения и точки стояния планет, равно как их целительные и вредные действия. Диодор[305] говорит: «Часто они очень верно предсказывали людям их будущую участь»[305]. Выражение «часто» показывает, что почти всегда гадатели судьбы ошибались; если же и предсказывали верно, то это было простой случайностью, стечением случайных обстоятельств, а совершенно не следствием предсказания гороскопов, которые никогда не должны бы были ошибаться, если бы только расположение и течение звезд действительно имели влияние на судьбу человека. Но жрецы предсказывали верно только иногда, и этим самым подрывали доверие к астрологии, неверность и неразумность которой осознана только в позднейшее время.

Несмотря однако ж на неверность и неосновательность астрологии, как науки, как гадания о судьбах человека, стремление египетских жрецов расширить круг ее сведений имело благодетельное влияние на развитие астрономии, как науки. Свидетельства древних и современные исследования доказывают, что сведения Египтян по астрономии были весьма обширны, что астрономия Египтян имела научный характер. «Египетские жрецы, говорит Диодор Сицилийский[306], имели астрономические таблицы с незапамятных времен и занятие этой наукой было у них наследственно. Они изучали влияние планет и определяли добро и зло, которое они возвещали людям». «Если где-либо у какого народа делались точные наблюдения над положениями и движением светил небесных, то это было у Египтян». «У них есть каталоги всех отдельных наблюдений за невероятное число лет, потому что они с самых древних времен трудились над этим с особенным усердием». «В пособие для предсказаний звездогадатели имели с точностью составленные таблицы констелляций на все часы года»[307]. Эти таблицы имели весьма важное значение; при помощи их Египтяне составили постоянный календарь и верно вычислили времена года, который жрецы старались определить с особенной точностью, и этим самым Египтяне опередили в астрономии все другие народы. Египтяне первые разделили год по звездам на 12 времен, как уверяет, по крайней мере, Геродот. Для точнейшего определения они производили постоянные наблюдения и исследования; строили дорогие здания, которые были видимыми изображениями известных астрономических кругов и вместе с тем служили средством к сохранению сведений. По объяснению Гаттерера, знаменитый лабиринт с его 12 дворцами был не что иное, как символическое изображение годичного солнечного пути через 12 знаков Зодиака и назначен собственно для астрономических наблюдений. Во дворце Рамзеса II Миамуна, по свидетельству Диодора Сицилийского[308], при входе наверх, на памятнике, находится золотой круг, имеющий 365 локтей в окружности и 1 локоть в толщину. На протяжении каждого локтя, на которые разделен круг, написаны дни года; тут же означено естественное восхождение и захождение звезд, а также значение и влияние этих явлений по Египетской астрологии. Понятно, что Египтяне не вдруг узнали солнечный год, состоящий из 365 дней, равно как не вдруг заметили они, что через каждые четыре года в году один лишний день, из-за которого гражданский год не совпадал с действительным, и религиозные празднества мало-помалу стали несовпадать с временами года. Но, заметив ошибку, звездочеты установили тоже, что теперь у нас три года в 365 дней, а четвертый в 366 дней — год високосный. Польза такого строгого вычисления времени для хронологии, истории и проч. понятна для всякого. А между тем эти строго научные исследования, эти наблюдения неба, изучение течения звезд и их законов вызваны и порождены стремлением звездогадателей, к которым обращались все без исключения, определить по звездам судьбу человека и состояние физической природы, окружающей Египтян. Словом, астрология дала сильный толчок развитию в Египте астрономии; иначе и быть не могло. Мы сказали: наблюдение неба было религиозной обязанностью, с другой стороны вызываемо было потребностями жизни и условиями страны, населяемой Египтянами, — которые объяснялись таким или другим влиянием неба на страну. Мы сказали, что астрономия обязана своим происхождением астрологии, но последней первая обязана своим развитием, своей определенностью, своей точностью.

Мы уже объяснили переход от астрономии к астрологии, а теперь укажем, как астрология способствовала развитию астрономии. По мнению Египтян, все мироправление имеет двоякий характер: частью есть свободно действующий промысел, частью неизменная необходимость. Промысел, завися от доброго духа (Амуна-кнефа), объемлющего мир, действует по разумным целям; необходимость, выражающаяся в природе вещей, зависит от хранительницы (Пагит) неизменного порядка.

Изучение необходимости, наблюдение над неизменным порядком, изучение его законов, чтобы по состоянию законов и течению явлений природы, подлежащих неизменному порядку, заключать о течении явлений в будущем — предугадывать чисто астрологически— это, говорим, наблюдение над неизменным порядком и есть подготовка к астрономии. Неизменный порядок состоит, по мнению Египтян, в нормальном, неизменном течении по небесной тверди слуг и орудий, хранительниц неизменного порядка, звезд — жилищ божеств и великих небесных тел. Земные божества и великие небесные тела имеют различные свойства, частью благодетельные, частью зловредные: от них-то зависит в мире физическом холод, теплота, засуха, влажность и состояние растительности. Этого мало. От них зависели и все события человеческой жизни от рождения до смерти, которые можно предугадывать, судя по тому, в каком знаке Зодиака находятся солнце и луна во время рождения человека, какие планеты видимы на небе, какие звезды в это время восходят или заходят, и особенно, какого духа-хранителя получает душа под влиянием звезд. Понятно после этого, что изучение неба было в высшей степени необходимо для Египтян. Чтобы верно определить будущую судьбу человека по местостоянию звезд, солнца и луны, чтобы определить с точностью состояние воздуха в будущем, необходимо было хорошо изучить законы движения планет небесных; нужно было внимательно следить за каждым движением, за каждым изменением местостояния небесных планет; нужно было постоянно следить и наблюдать за всеми явлениями на небесном горизонте. Чего стоило наблюдать за небесными явлениями, видно и из того, что многие, составившие особый класс жрецов и гороскопов, посвящали всю жизнь только этому специальному занятию, и что прошли целые столетия, пока Египтяне добились до определенных и более или менее точных сведений по астрономии.

Что цель звездочетов, имевших в виду астрологические наблюдения, не достигла желаемых результатов, виновно не то благородное научное стремление, которое имелось в виду при астрономических наблюдениях, а виновна сама задача. Предположив узнать в течении звезд будущие судьбы человека, астрологи нисколько не успели в этом, потому что сама задача была неверна. Зато их благородное научное стремление увенчалось успехом в том, что, наблюдая небесные явления, они хорошо познакомились с астрономией и развили ее, как науку, хотя имели в виду совершенно другое, — предсказание судеб человека — астрологию.

В связи с астрологией стояла медицина. Дело в том, что, по мнению Египтян, судьба человека зависит, как мы сказали, от такого или другого течения звезд. Не весь, однако ж, человек принадлежал данной звезде, напр. Сатурну, Юпитеру. Но каждая часть человеческого организма имела своего особенного астрологического бога, ему была посвящена и от него зависела. По числу деканов Зодиака (каждый из 12-ти знаков Зодиака заключал под собою по 3 декана, всего 36 деканов), тело человека разделяется на 36 частей; каждая часть тела находится, как мы сказали, под влиянием известной планеты, или звезды; напр. левое ухо и почка находятся под влиянием Сатурна; правое ухо и печень — под влиянием Юпитера; правый глаз, дыхание и голова — под влиянием солнца. Здоровье и болезнь каждой из этих частей зависят от звезды, управляющей этой частью. После этого лечение данной части от известной болезни зависит от астрологического бога, или от звезды, заведующей этой частью. В силу этого астрологического закона, этого разделения частей человеческого тела, для каждой части и ее болезни назначен был особенный врач. Под покровительством известного бога, он только и занимался лечением известной части; с Диэтетикой и болезнями других частей он был незнаком и не должен был лечить других частей. После этого неудивительно, что в Египте было очень много врачей, так как для каждого человека нужно было тридцать шесть врачей. «Вся страна (Египет) наполнена, говорит Геродот, врачами, потому что каждая болезнь и каждая часть тела человеческого имеют своих особых врачей». «В походах, по свидетельству Диодора, особые военные врачи следовали за войском». Медицина Египтян состояла более в Диэтетике. Чистота тела, пища и образ жизни известного рода были главными чертами во внешнем характере Египетских жрецов. Геродот говорит, что они более всего заботились о чистом белье; они брили себе волосы и купались по два раза в день. Для простого народа был также предписан образ жизни — пища, питье, средства очищения, что требовало многих местных сведений. Диэтетика Египтян вполне соответствовала климату, свойствам и особенностям страны. По свидетельству Геродота, Египтяне были самым здоровым народом после Ливийцев. А это и показывает, что Египетские жрецы хорошо знакомы были с местными условиями страны, — изучили климат и все изменения температуры, изучили потребности здорового организма. Это знакомство Египетских жрецов с условиями страны и потребностями организма тем замечательнее, что они, особенно во врачебном искусстве, привязаны были к старине, на всякое нововведение смотрели недоверчиво. Диодор уверяет, что врачи обязывались при лечении в точности соблюдать предписанные правила. Ежели они следуют законам священных книг, то не считаются виновными и ограждены от всякого упрека, хотя бы и не спасли больнаго. Если же они врачуют против правил, то их можно обвинить и в жизни и в смерти. Ибо законодатель думал, что никто не может знать более целебных лекарств, как опыт, основанный на многолетних наблюдениях и утвержденный первейшими знатоками искусства. Кажется после этого, что Египетские врачи должны быть самыми плохими врачами, так как их медицина нисколько не подвигалась вперед, а руководилась старыми сведениями. На деле, однако ж, видим противное. Мы уже сказали, что Египтяне были самым здоровым народом. Далее, Египетские жрецы славились своим врачебным искусством во всей древности до тех пор, пока их не вытеснили Греки.

Кроме астрологии, астрономии и медицины, тесно связанных между собой, были в Египте и другие науки, которые хотя и не считались магическими, зато знакомство с этими науками так же, как и с вышеупомянутыми, было недоступно для народа. Говоря это, мы имеем в виду геометрию, законоведение и историю. Геометрия была дочерью земледелия, которое жрецы издревле считали основанием политического образования, и первым правилом их политики было содействовать успехам земледелия, как это видно во всех их учреждениях, в их религии и мифологии. Напр., Озирис (бог солнца) есть образ Нила, выступающего из берегов и оплодотворяющего почву и т. п. При земледелии Египтян геометрия была необходима.

При ежегодных наводнениях постоянно изменялось распределение участков земли; каждый год возникали тяжбы по распределению участков, разбираемые жрецами, и потому каждый год, для прекращения тяжб, необходимы были новые измерения, которые производимы были жрецами посредством геометрии. Юриспруденция была изучаема почти всеми жрецами, как потому, что они было высшим и привилегированным дворянством, если можно так выразиться, так и потому, что они занимали все высшие государственные должности и все судебные места. Напр., жрецы были непосредственными, прямыми советниками царя во всех политических предприятиях, решали тяжбы и т. п. Египтяне изучали также историю, которая тесно связана была с памятниками, которые были главными источниками и сделались впоследствии главными основаниями истории Египтян. Известно, что жрецы Египетские только по памятникам могли рассказывать Геродоту историю своего отечества; при этом они ничего не могли сказать о тех царях, которые не оставили по себе памятников. Как пособие для истории была у Египтян география, которая причислена даже к священным книгам Египтян.

Египетские памятники: дворцы, колонны, обелиски и т. п. доказывают, что Египетские жрецы, чертежами наставлениями которых руководились работники при постройках, хорошо знакомые с геометрией, успели хорошо изучить и некоторые законы физики и механики, как это мы постараемся доказать некоторыми фактами, тем более важными, что они подтверждены свидетельствами многих писателей. Колоссальные здания удивительной крепости и прочности, поражающие не столько изящностью формы и искусством отделки, сколько громадностью и трудностью выполнения, воздвигнуты по таким точным архитектурным законам, опираются на такие крепкие фундаменты и построены по таким верным планам, что заставляют предполагать не только долговременную опытность и механическую сноровку, но и знакомство с геометрическими отношениями, которыми могло обладать только жреческое сословие. Жрецы, без сомнения, чертили планы, руководили исполнением и наблюдали за работами. Говоря о египетских зданиях, мы имеем в виду пирамиды, громадные четвероугольные здания, кверху постепенно суживающиеся, а оканчивающиеся площадкой, назначаемые для погребения царей; обелиски (колонны, кверху заостренные и высеченные из цельного гранита, воздвигаемые в память царей и других знатных покойников), дворцы, храмы, статуи и сфинксы (каменные изваяния львов с человеческими головами).

Это те памятники, которые испещрены различными надписями, которые, как мы заметили выше, служат главными основаниями для истории Египта. Пирамиды созидались царями в течение всего их царствования. «Если бы с течением времени, говори Лепсиус, не осталось других определительных указаний, то по слоям пирамид можно было бы, как по древесной коре, считать годы правления царей, строивших эти пирамиды». Как пирамиды, так и обелиски доказывают, что Египетские жрецы хорошо знакомы были с механикой и располагали значительными механическими пособиями, хотя механические орудия и машины были в то время тщательно скрываемы от взоров толпы, которую этим самым заставляли веровать во всемогущество жрецов. Если колоссальные пирамиды и обелиски свидетельствуют о знакомстве жрецов с механикой и геометрией, то храмы и дворцы, статуи и сфинксы доказывают, что жрецы знакомы были и с законами физики, акустики и оптики, живописи и ваяния. Говоря о храмах, Шназе замечает: «Все носит выражение торжественной важности, благоговейного приближения к жреческим таинствам, сперва приготовляя и возбуждая ожидание, потом вселяя почтительное уважение, потом все более и более углубляя в мистический мрак, и наконец вводя к самому таинственному месту освящения и богопочтения». «Цари за царями и поколения за поколениями трудились над украшением высокоуважаемых святынь новыми и блистательными постройками, поэтому они возросли на огромном пространстве громадностью до поражающих размеров». Развалины храмов еще и теперь возбуждают чувство неожиданного изумления в путешественниках. «Невозможно, говорит Бельцони, вообразить себе картину, открывающуюся здесь, не видав ее. Самые высокие идеи, какие только возможно было бы составить себе по великолепнейшим памятникам нашей архитектуры, дали бы одно только легкое понятие об этих развалинах, потому что различие весьма значительно не только в величине, но и в форме, размерах и конструкции и даже кисть в состоянии нарисовать только слабую идею целого. Мне показалось, что я вошел в город гигантов, которые погибли все вместе после долгой войны и оставили эти развалины храмов, как исполинские памятники своей давно минувшей жизни». «Вокруг святилищ богов, говорит Вебер, коих изображения украшают внутреннее пространство, находятся бесчисленные покои, залы и гостиные удивительной величины и красоты… Стены с богатыми барельефами и надписями возвещают велики подвиги царей и их строгую, богобоязненную жизнь: гигантские статуи, воспоминания и обелиски присоединяются к ним, как дополнение. Высокие башнеобразные пилоны, восходящие пирамидально, и ворота, усеченные сверху широкой площадью, уже издали указывают величественный вход. Ряды лежащих животных-сфинксов, в чудных формах, украшают священный путь, ведущий к входу. Во внутренности двора находяттся преддверия, к сторонам которых приклонены человеческие изображения. Барельефы на поверхностях внутренних пространств, символического или исторического содержания, изобилуют повсюду пестрыми красками, которые и теперь еще отчасти блестят живостью[309]. Из статуй особенно известна статуя Мемнона, сына Авроры, приветствовавшая каждое утро восходящее солнце. История этой статуи весьма неопределенна и запутана. Она лежала погребенная несколько столетий в египетских песках. Страбон и Вебер утверждают, что статуя упала вследствие землетрясения, бывшего в 27-м году до Р. X., что после разрушения статуи обнаружилось весьма нередкое явление природы скачущих и звучащих камней, и что вследствис этого произошел миф о звучащей статуе Мемнона. Напротив, Схолиаст и Ювенал, на которых ссылается Кассемус в своей диссертации «О говорящих камнях», приписывают низвержение статуи Мемнона Камбизу. С мнением Ювенала и Схолиаста скорее можно согласиться, чем с мнением Страбона и Вебера, потому что в Египте не было землетрясений. Что же, спрашивается, издавала эта статуя, т. е. простое ли это эхо, или звуки, и если звуки, то какие? Статуя, как свидетельствуют греческие и римские писатели, издавала звуки рано утром, когда горячие лучи солнца падали на твердый памятник, увлаженный холодною росою ночи. Филострат говорит, что статуя Мемнона была обращена лицом к востоку и начинала говорить, как только лучи солнца касались ее губ. Павзаний, наблюдавший статую после уже низвержения ее, утверждает, что то был истукан солнца, известный у Египтян под именем Фаменозиса, а не Мемнона, и что ежедневно, при солнечном восходе, он издавал звуки, которые можно сравнить со звуками лопающихся лирных струн. Страбон упоминает об одном только звуке; Ювенал же, долго в Египте живший, утверждает, что статуя издавала различные звуки: «Dimidio magicae resonant ubi Метпопе chordae»[310]. Таким образом, «многочисленные свидетельства греческих и римских посетителей, особенно тех, которым удалось слышать этот утренний звук, начались только со времени Нерона и простираются до времен Септимия Севера, когда началось восстановление статуи. Вследствие переделки верхней части, в отдельных камнях этот звук если не совершенно исчез, то по крайней мере начал проявляться очень редко и слабо»[311]. Как же объяснить эти звуки? Вебер называет рассказ об этих звуках мифом[312], но неосновательно уже потому, что их происхождение объясняется законами физики. Лепсиус и Партей хотят, кажется, объяснить эти звуки свойством камней: «Удивительно, как еще многие из отколовшихся и новейших обломков, говорит Лепсиус, производят чистый металлический звук, когда по ним ударяют, между тем как прочие издают совершенно глухой звук». «Кто бы рано утром, при восходе солнца, в египетских храмах, говорит путешественник Партей, тот знает этот нежный звук, пробегающий по стенам, когда их верхняя часть согревается солнцем». Из слов Партея видно, что даже стены египетских храмов издавали звуки. Не отвергая как свидетельства Партея, так Лепсиуса, мы заметим здесь, что издаваемые звуки зависели не от свойства самых камней, а от их расположения и от устройства всей статуи. По исследованию новейших ученых, эта статуя издавала звуки вследствие своего устройства. Смит, подробно осматривавший статую Мемнона, сам слышал издаваемые звуки и думает, что они происходят от струи воздуха, вырывающейся из пустой внутренности статуи. Воздух, наполнявший внутреннюю пустоту статуи, согреваясь посредством каменной оболочки, накаленной солнечными лучами, расширялся и вырывался наружу сквозь скрытые щели и открытые отверстия, производя те знаменитые звуки, о которых столько было говорено и древними и новыми писателями. Этот взгляд подтверждается исследованием знаменитого естествоиспытателя нашего времени Гумбольдта, который видел на берегах Ориноко скалы, которые издавали, от действия солнечных лучей, странные звуки, которые принимаемы были туземцами за голос злых духов. Исследование доказало, что внутри этих скал существуют обширные пустоты, из которых, через скрытые щели, вырывается нагретый солнечными лучами воздух и производит странные звуки.

В это же время, как Гумбольдт был на берегах Ориноко, Жомар, Девилье и Жаллуа среди знаменитых развалин Египетской деревни Карнака, которая некогда была «гигантским, возбуждающим удивление», храмовым городом[313], открыли гранитный памятник, который издавал звук при солнечном восходе, похожий на звук лопнувшей струны. Понятно, что причина звуков как в скалах, исследуемых Гумбольдтом, и в гранитном памятнике Карнака, так и в статуе Мемноновой одна и та же. Могут при этом спросить некоторые: почему Мемнонова статуя издавала звуки только при восходе солнца, а не среди дневного жара, когда статуя накалялась сильнее, чем рано утром? Гранитный памятник села Карнака издавал такие же звуки, как и статуя Мемнона и притом при солнечном восходе. Для объяснения этого явления достаточно припомнить сильные африканские жары, которые в Египте и по утрам очень сильны, так что палящие лучи восходящего солнца до того накаляют камни, что к ним опасно прикасаться. Сильно нагретый воздух стенками статуи, поры которых наполняются жаром солнечных лучей, слишком расширяется, стремится высвободиться из тесной темницы и, прорываясь в скрытые щели и открытые отверстия, с визгом и свистом, которые образуют различные звуки, до того разрежается, что в статуе его остается слишком мало в полдень; и потому он или остается в статуе, или выходит сквозь щели без напряжения и вследствие этого не производит тех звуков, которые издают статуи по утрам. Ночью роса и воздух холодный, и потому сжатый, наполняют статую и, вследствие этого, утром повторяется та же история, о которой мы сейчас говорили.

После нашего объяснения, статуя Мемнона не представляет собой ничего чудесного; она говорит только об искусстве жрецов, знакомых с законами физики. Сами звуки, издаваемые статуей, не что иное, как дрожание, свист и визг расширенного воздуха. Может быть, эти дрожания воздуха образовывали какие-нибудь более или менее определенные звуки, но совершенно нельзя доказать, что эти звуки составляли определенное сочетание слов, заключающих в себе определенный смысл. После этого совершенно ложно свидетельствует Греческая надпись, на левой ноге статуи находящаяся, будто статуя, подобно оракулам, изрекала предсказания, и притом предсказания не простые, а состоящие из семистиший. Очевидно, что семистишные изречения статуи не что иное, как проделка жрецов, которые, для большей достоверности, сделали греческую надпись, не сообразив даже того, что очень редкие оракулы изрекали свои предсказания посредством стихов и особенно в Греции, в которой только первая Дельфийская пифия Фемомоное для своих предсказаний должна была изобрести гекзаметр. Предсказания других оракулов, изрекаемые без всякой связи, объясняли или жрецы, или присутствующие.

Если и стены Египетских храмов были внутри пусты и со щелями, то свидетельство Партея, приведенное нами выше, вполне справедливо, а нежные звуки, пробегающие по стенам, объясняются так же, как и звуки статуи Мемноновой.

Если мы здесь припомним рассказы о языческих богах или, правильнее выражаясь, об идолах, которые не только издавали звуки, но и произносили слова, предсказывали и приказывали, то звуки статуи Мемнона нисколько не будут казаться чудесными. А между тем устройство этих истуканов самое нехитрое. Статуи эти делались пустыми внутри и притом столь великими, что в них мог свободно помещаться человек, и произносить предсказания или приказания, которые невежественная толпа принимала за действительные изречения богов; так устроялись одни статуи; у других были проведены трубочки от рта до стены, к которой они были прислонены: трубочки проходили через стену в соседний покой или скрытое помещение, где спрятавшийся жрец через одну трубочку выслушивал вопросы, а через другую давал ответы, причем звук голоса выходил из отверстия рта истукана, рта, иногда даже открывавшегося. Подобные фокусы Египетских жрецов подтверждены историей. Вот что говорит Феодорит в своей церковной истории об Епископе Александрийском Теофиле: «Он-то освободил, говорит Феодорит, город Александрию (в Египте) от идольского заблуждения: ибо не только разрушил до основания идольские капища, но и открыл обольщенным хитрости обольщавших жрецов. Устраивая из меди или из дерева пустые места внутри статуи и прилаживая их спины к стенам, они делали в стенах тайные ходы. Потом через недоступные места, проникая туда и скрываясь внутри статуи, приказывали через них все, что хотели, и слушавшие, вдаваясь в обман, исполняли приказания. Мудрейший Архиерей, при разрушении капищ, открыл это обольщенному народу. Вошедши в храм Сераписа, — а это был, по словам некоторых, самый огромный и прекрасный храм на всей земле, — (Теофил) увидел статую чрезвычайной величины, которая своей величиной пугала жителей. Да и кроме величины, ходила ложная молва, будто кто приблизится к этой статуе, — тотчас потрясется земля и все подвергнется совершенной гибели. Но почитая такие рассказы бреднями…. и презирая огромность статуи, как бездушного тела, Теофил приказал одному, державшему в руках топор, живо рубить Сераписа. Когда тот ударил, все завопили, испугавшись известной каждому молвы. А Серапис, приняв удар, и боли не почувствовал, потому что был деревянный, и даже не испустил голоса, как тело бездушное. Как скоро потом отсечена была ему и голова, изнутри его выбежала целая стая мышей; значит, бог Египтян был жилищем этих животных. Наконец, рассекли его на малые части, предали их огню, а голову влачили по всему городу. Поклонники Сераписа смотрели на это и смеялись над слабостью того, кому прежде поклонялись»[314].

После сделанных нами замечаний не может быть сомнения в том, что статуя Мемнона не была изобретением черной магии, как некоторые думали, а еще более не изрекала изречений семистишных. Ювеналу, думавшему, что Мемнонова статуя звучит волшебными струнами, может быть прощена его ошибка только как поэтическая вольность. В статуе Мемноновой, при нашем объяснении, ничего волшебного не могло быть потому уже, что волшебство, не говоря о его недействительности, в звуках статуи совершенно было неуместно. В звуках подобного рода действует или природа одна, без всяких посторонних участий, или при содействии искусства.

В первом случае, звуки зависят от случайного расположения частей отдельных, образовавших целое: напр., расположение камней, образовавших скалы на берегах Ориноко (в Америке); во втором случае звуки зависят от намеренного сопоставления частей данного тела, созданного искусством, которое для своих целей с умением воспользовалось знанием законов природы, напр. в статуе Мемнона и в Карнакском гранитном памятнике, а также в упомянутых истуканах языческих богов.

Кроме храмов и статуй, у Египтян были и другие достопримечательности, которые доказывали, что Египетские жрецы хорошо знакомы были с законами архитектуры и физики. Об этом знакомстве жрецов особенно свидетельствует устройство знаменитейшего из дворцов Египетских, «Лабиринта».

Можно было бы указать на многие дворцы, которые вполне достойны удивления, но для нашей цели достаточно сказать здесь несколько слов о лабиринте, в устройстве которого жрецы высказались, как отличные знатоки своего дела. Лабиринт, по описанию очевидцев, греческих и римских писателей, есть самое замечательное произведение искусства. «Все это, говорит о лабиринте Геродот, я видел сам и нахожу выше всякого описания. Если бы кто-нибудь собрал все произведения Эллинов по каменной работе и строительному искусству, тот бы сознался, что они в труде и издержках далеко уступают лабиринту, а храмы в Ефесе и Самосе все-таки достойны замечания. Было уже много прекрасных пирамид выше всякого описания, из коих каждая равнялась множеству наибольших греческих произведений, но лабиринт превосходит даже и все эти пирамиды». Лабиринт состоял из 12 дворцов, по числу прежних номов (округов), как замечает Страбон[315]. «Ворота дворов, говорит Геродот, находятся одни против других: шесть дворцов к северу, шесть к югу один подле другого. Их окружает одна общая стена. Покоев числом три тысячи, они двух родов: одни из них подземные, другие надземные, того и другого рода по тысяче пятисот. Верхние покои я сам видел и сам ходил по ним; следовательно, говорю, как очевидец; о находящихся же под землею я говорю только по слухам. Египтяне, смотрители лабиринта, не хотели мне ни за что показать их, потому что, как они говорили, в них находились могилы царей, современников основания лабиринта, и священных крокодилов. Верхние покои, которые я видел, мне кажутся сверхчеловеческими произведениями, потому что бесчисленные выходы через ряды комнат и змееобразные ходы через дворы представляют тысячи чудес». «Перед входами в дворы или галереи, говорит Страбон (сар. VI), находится много длинных запутанных ходов, которые до того между собою запутаны, что без путеводителя ни один посетитель не может найти входа во дворец или выхода из него. Потолки каждого покоя состоят из одного цельного камня, нигде не было употреблено дерева или другого какого-нибудь материала, кроме камня». «Кроме покоев в лабиринте, по словам Плиния[316], находятся храмы всех богов Египта и заключается более пятнадцати тысяч переносных часовен. В нем находились также картины, статуи богов, портреты царей и изображения разных чудовищ». «В углу лабиринта, говорит Геродот, стоит пирамида в 280 Ф., на которой высечены большие изображения животных». «В отношении к скульптурной работе и прочим украшениям, говорит Диодор[317], нельзя было ожидать от позднейших художников ничего лучшего». Всего этого мало. В известных местах этого лабиринта своды и стены были так искусно и с таким пониманием законов природы устроены, что даже самые слабые звуки раздавались внутри покоев страшным гулом, громоподобным грохотом. Во время Плиния, как видно из его естественной истории, нельзя было отворить некоторых дверей покоев без того, чтобы внутри их не раздались перекаты грома. «Некоторые покои расположены так, говорит он, что тот, кто отворит дверь, вызывает тем как бы раскат грома»[318]. Как производились эти раскаты грома в лабиринте, об этом писатели-очевидцы не оставили никаких сведений. Несомненно, однако ж, то, что в этих раскатах грома не было ничего чудесного или волшебного. При искусном устройстве сводов нетрудно усиливать и видоизменять звуки для подражания громовым раскатам. В лабиринте, кроме искусного устройства сводов, которые в каждом покое состояли из цельного камня, расположение покоев, галерей и ходов также могло благоприятствовать громоподобному грохоту. «Со двора входят в покои, из покоев в галереи, из них опять в те же покои и в те же ряды комнат; бесчисленные выходы через ряды комнат и змееобразные ходы чрез дворы», — говорит Геродот. То же подтверждает и Страбон (с. 17). Несомненно, что такое расположение покоев, галерей и ходов вполне благоприятствовало сильному грохоту, который еще более усиливался от того, что лабиринт не был жилищем живых, движущихся существ, которые могли бы своим шумом, говором и движением ослаблять грохот в лабиринте. Пусть читатель припомнит, какой грохот раздается в большом нежилом здании с длинными коридорами, если только ему приходилось быть в таком здании. По крайней мере мне очень памятен грохот, гул, раздававшийся по длинным коридорам огромного, в течение тридцати лет необитаемого, после изгнания из России иезуитов, здания, в которое переведено было училище. В первые три дня нельзя было сделать по коридору двух шагов без того, чтобы от этого слабого стука сапогов не раздавался по всем углам смежных коридоров сильный гул. Скрип туго затворенной и отворяемой двери производил в самой комнате какой-то визг, а в огромной — звон, смешанный с шумом. Все это в высшей степени неприятно действовало на барабанную перепонку непривычного уха. Этот шум происходил от длины соединенных коридоров и от аркообразных сводов, а также от необитаемости. Конечно, гул в здании иезуитов, которые не имели в виду фокусов лабиринта при устройстве корпуса, далеко был не то, что грохот лабиринта, но ведь самое здание в сравнении с лабиринтом было ничтожно. Говоря, впрочем, это, мы вовсе не имеем в виду сказать, что мы решили вопрос о грохоте лабиринта. Для верного решения вопроса необходимо иметь более точные сведения об устройстве лабиринта, чем какие дошли до нас.

Из сделанных нами замечаний о науках и искусствах Египта видно, что Египетские жрецы обладали многими сведениями по астрономии, физике, механике, медицине, архитектуре, живописи, скульптуре, что они серьезно, внимательно изучали природу и хорошо знакомы были с ее законами, и что они с умением прилагали к практике свои познания.

Чтобы их познаниями и изобретениями не воспользовался народ, который оставлять в неведении для жрецов было выгодно, жрецы прибегли к самым хитрым средствам. Все свои сведения по естественным наукам они отнесли к знаниям божественным и включили эти сведения в священные книги. Эти священные книги, в которых заключалась мудрость жрецов, назывались герметическими, потому что они приписывались Гермесу или Таате, который, по уверению Египтян (которых убедили в этом жрецы), написал их еще до появления рода человеческого. Книг этих было 42: они разделялись на шесть отделов: первый отдел, состоящий из десяти книг, собственно так называемых иератических, заключал в себе юриспруденцию и учение о богах, или теологию; второй отдел — из десяти книг, содержал законы о богослужении; третий — опять десять книг, содержал в себе круг наук, каковы: геометрия, астрономия, география, космография и иероглифика; четвертый — из четырех книг, содержал в себе низшую часть астрономии, календарную науку и астрологию; пятый — две книги молитв богослужебных; шестой отдел, состоящий из шести книг, содержал в себе медицину.

Таким образом, чисто естественные и гражданские науки поставлены были наряду с богослужебными и священными (напр., юриспруденция и теология) и так искусно перемешаны (наприм., второй отдел — законы о богослужении, третий — естественные науки, в четвертом — астрономия, а в пятом — богослужебные молитвы), что неопытный читатель не знал, чему отдать предпочтение: юриспруденции или законам о богослужении, астрономии или богослужебным молитвам. Заподозревать в таком распределении книг уловку жрецов Египтяне не могли, потому что, по уверению жрецов, такое распределение принадлежит автору.

Заключив свои познания по наукам естественным в священные книги, жрецы запретили народу читать священные книги, запретив в то же время народу учиться читать, по свидетельству Диодора[319]. Это одно средство, которое преграждало народу все пути, посредством которых народ мог выведать тайны жрецов. Другое средство для целей жреческих — еще более изобретательное. «Различные виды языка и письмен, говорит Геродот[320], берегли тайны жречества в Египте». Говоря это, Геродот имеет в виду иероглифы. В чем состояли эти иероглифы? Климент Александрийский так говорит о письменах Египетских: «Воспитывающиеся у Египтян учатся прежде всего письму, которое называется эпистолографическим; во-вторых, иератическому, которое употребляют священные писатели, а наконец иероглифическому». Эпистолографическое письмо, называемое еще энхорическим и демотическим, введено в позднейшее время для скорого письма для употребления народа (вероятно, для воинов и царей и для повседневной жизни). Оно носило характер простонародного письма. Думают, что оно принято как попытка заменить иероглифы буквенным письмом с звуковыми знаками. Понятно, что не демотическим письмом, которое изобретено поздно, писаны священные книги. Иератическое письмо, употребляемое, по словам Климента, священными писателями, возникло из сокращения и замены образов более легкими знаками. Оно гораздо древнее демотического и употреблялось вместе с письмом иероглифическим. «Иероглифическое письмо, по словам Климента, есть или кириологическое посредством первых элементов (per prima elementa), или символическое. Символическое или посредством подражания, или посредством тропов, или посредством загадочных аллегорий. Если они хотят, например, изобразить солнце посредством подражания, то делают круг тропически, то переменяют, заменяют, или совершенно преобразуют; так, если они хотят воздать похвалу своим царям, то пишут ее такими анаглифами. А третьего письма посредством загадок, вот пример: кривое течение звезд изображают они змеею, а течение солнца жуком».

Под p r i m a e l e m e n t a, без сомнения, разумеются первые буквы имен, или фонетические (от φωνή) знаки. Напр., букву а изображали орлом (ахем, achem) или тростниковым листом (ак) и т. п. Плутарх говорпт: «Гермес (Έρμης), говорят, изобрел сначала письмо в Египте. Потому Египтяне делают первой буквой ибиса, как ему принадлежащего».

Понятно, что иероглифы, по своей запутанности, неопределенности, неясности, не могли быть понятными для народа, которому запрещено было чтение священных книг, содержащих, между прочим, иероглифику. Впрочем, иероглифы известны, кажется, были людям образованным; зато анаглифы были тайным письмом, которое известно было только жрецам.

Понятно, что обставленная такими условиями мудрость жрецов никак не могла быть доступной народу, который, естественно, принимал мудрость жрецов за магию, за откровение свыше, за близость к богам (напр. Апису) и общение с ними. На самом же деле в этой мудрости жрецов, кроме полезных знаний по естественным наукам и астрологических гаданий, ничего магического, волшебного не было.

Кроме астрологических гаданий, которые были жалким заблуждением Египетских жрецов, вводивших в обман простых смертных, которые обращались к жрецам за советом, было у жрецов еще одно заблуждение, которое свойственно было младенческому уму древних народов, еще мало знакомому с естественными явлениями природы. Мы говорим о заблуждении Египтян относительно теургии, или таинственного знания, которое заклинаниями может вызывать духов-хранителей или другие божественные существа и души умерших и заставлять их отвечать на предлагаемые вопросы, а также отгадывать будущее или вообще неизвестное. Сомнительно, чтобы сами жрецы убеждены были в действительности этого знания. По всей вероятности, они пользовались только доверием невежественной толпы. Рано или поздно они должны были убедиться в нелепости этого знания. Как бы то впрочем ни было, Египетские жрецы считались самыми искусными волшебниками даже в самой Индии[321].

До сих пор мы говорили о магии у народов Востока, у которых жрецы захватили в свои руки все, что может быть дорогого для человека. Жрецы захватили в свои руки умственное и нравственное развитие, религию и богослужение, а на долю общества оставили безмолвное выслушивание и беспрекословное повиновение и исполнение их предписаний. Взяв на себя истолкование религии, жрецы объяснили ее по-своему. Главный предмет религии — божество, именем которого они господствовали над обществом — они применили к своим целям. Божество, понятное только жрецу, приняв страшную, чудовищную форму, стояло неизмеримо высоко над обществом, которое должно было приходить в трепет при виде божества, напр. индийской богини Кали[322]. Обществу запрещено было жрецами приближаться к божеству, грозному и ужасному: только жрецы осмеливались приближаться к божеству, приносить ему жертвы, выслушивать его веления и толковать их народу. К Серапису или его истукану запрещено было в Египте приближаться, под угрозой погибели всего мира[323]. Приносить жертвы и заправлять ими никто не имел права, кроме жреца. Приносивший жертву в Египте без ведома и участия жреца наказывался смертью[324]. А между тем жертва имела благодетельное влияние и вместе понудительное действие на самих богов. Жертва, по мнению Индийцев, придает богам бодрость и энергию: она увеличивает их силы, помогает богам «расти». Жертва и дары имеют на богов понудительное действие, и потому жрецы, приносившие жертву, имели, по понятию народа, власть над небожителями[325]. Только брамины-жрецы могли выслушивать волю божества и толковать ее народу. Понятно, что божество после этого могло быть употреблено жрецами, как орудие, как средство, для их возвышения. Жрецы это понимали и с умением воспользовались этим. Прежде всего, жрецы раскассировали общество на касты и, запретив всякий вход другим кастам в касту жречества, возвысили ее в глазах общества и этому возвышению, равно как и распределению каст, усвоили характер божественного определения. «Брама, видя землю ненаселенной, создал из своих уст сына и назвал его Брамином, который сделался родоначальником касты браминов. Брамин должен был толковать и передавать другим слово Брамы, заключенное в Ведах. Кшатрия — воин, обязанный быть защитником Брамы, создан из правой руки. Он был праотцом воинов. После воина создан из правой голени Брамы Вайсия, обязанный обрабатывать землю для пропитания браминов и кшатриев. Наконец, для самых низких работ создан из правой ступни Брамы Судра»[326]. Таким образом, на свое злоупотребление брамины положили печать божественного определения священных Вед. Прибегнуть к такому средству было естественно, потому что другие касты не согласились бы поддаться жрецу, который, по божественному определению, должен занять первое место в обществе. Такое разделение общества было не только в Индии, но и в Персии и Египте. Несомненно, что жрецы возвышались постепенно, мало-помалу захватывая в свои руки толкование воли богов. Этого возвышения жречества общество не могло не заметить и, конечно, долго отстаивало свои права. Темные предания древних народов говорят, что каста жреческая слишком дорого купила право первенства. В Персии существовал праздник избиения магов, стремление к первенству которых было замечено обществом[327]. В Индии борьба кшатриев с браминами составляет эпизод Магобараты, где брамины торжествуют кровавую победу и жестоко наказывают восстание[328]. В глубокой древности Египта, во время царствования богов, каста воинов восстала против касты жрецов[329]. Вероятно, эта борьба за права заставила жрецов ссылаться на божественность распределения каст, которая придумана самими же жрецами. Восторжествовав над врагами, жрецы постарались закрепить за собой все основания, благоприятствующие их возвышению. Жестокая казнь ожидала ослушников жрецов в загробной жизни. «Когда браминов ученик, сказано в законах Ману, порицает своего учителя, то, хотя бы он был и прав, возродится ослом; собакой, ежели он клевещет; маленьким червем, если употребит его вещь без позволения; большим насекомым, если завидует его заслуге.» «Лисица ест падаль; обезьяна спрашивает ее: за что она, будучи прежде человеком, сделалась низшим животным? Лисица отвечает, что, будучи человеком, она обещала дары брамину и забыла исполнить свое обещание»[330]. Таким образом, на стороне брамина и вообще жреца было сами божество, пред участием и проклятием которого преклонялся всякий.

Сделавшись владыками мира, жрецы, как мы сказали, взялись истолковывать народу волю божества. Но для этого необходимо было вложить в уста божества такие веления, которые бы благоприятствовали жрецам, потому что божество, как изваяние или статуя, не могло изрекать само от себя ничего. И жрецы придумали средства заставить божество говорить. Поселившись внутрь статуи бога или посредством трубок (об этом мы говорили выше), жрецы изрекали устами божества такие веления, которые вполне возвышали жрецов над обществом, которое не могло уличить жрецов в обмане, потому что божество, служившее орудием жрецов, всегда грозное и ужасное, сокрыто было в мрачном и таинственном святилище (в каком-нибудь алькове), к которому никому не позволялось приближаться, кроме жрецов. Этого мало. Божество, под влиянием изобретательного жречества, стало появляться, в мрачном святилище, в блестящей одежде и с лучезарными венцами, освещать ослепительным светом весь храм и тем самым поражать изумлением невежественную толпу; оно стало производить громоподобные раскаты, разливавшиеся по всем углам храма, и приводило в трепет благоговейных поклонников; наконец, оно производило землетрясение во храме, так что поклонники в трепете невольно падали ниц на землю. Но все это могло быть вызвано многочисленными жертвами, часто кровавыми, на жертвенниках самозагорающихся и самопроизвольно движущихся, и после долгих воскурений фимиама. Под влиянием дыма фимиамного, при виде кровавых жертв, при виде горящих жертвенников, религиозная фантазия благоговейной толпы, естественно, возбуждалась с особенным напряжением, которое усиливалось по мере явлений новых и новых чудес, производимых божеством. Опомнившись от сильных потрясений фантазии и чувств, вследствие стольких разнообразных чудес, народ уходил из капища с полным убеждением в божественности истукана и в божественном могуществе его. Как же не исполнять после всего этого его велений, которые он произносил во время грома и молнии, которые приводили в трепет толпу? Но в то же время народ убежден был, что виновниками этих чудес были жрецы, хотя, как невежественный, не понимал, каким образом жрецы побуждали богов к совершению чудес. Он рассуждал очень просто. «Жертвы и молитвы жрецов, угодивших божеству своей жизнью, заставляют божество являть свое могущество грешному человечеству. Понятно, что после этого жрецов необходимо было уважать, как людей святых и близких к божеству, которое легко могло наказать непокорных жрецам». На самом же деле жертвы нисколько не могли побудить статую производить рассказанных нами чудес: все они производились жрецами, изобретавшими самые разнообразные средства для своего возвышения.

Таким образом, религия в руках жрецов приняла желаемую ими форму. Подчиняя себе общество, жрецы в тоже время подчинили себе и божество, принявшее в их руках особенный характер. Божество близко только к жрецу и грозно к остальному люду, между которым и божеством неизмеримая бездна расстояния. Так далеко поставить божество от общества было необходимо для жрецов, которые имели в виду при этом господство над обществом. Понятно, что такая религия, где действует не святая любовь и утешение, а своекорыстие и властолюбие людей, не могла приносить отрады человеку. Руководясь личными, самолюбивыми и своекорыстными целями и подчинив себе божество, жрецы торговали религией, которая была тяжелым бременем, гнетущим человека.

Как бы то впрочем ни было, жрецы, для достижения своих властолюбивых замыслов, из религии сделали для себя науку, вполне пригодную для жрецов и положительно вредную для народа.

Сдав на руки жрецов религию, народы язычества передавали им и науку, которая, как и религия, сделалась промыслом для жрецов. Для диких и потом несколько оцивилизовавшихся народов были непонятны явления природы, их окружавшей. Во всех естественных явлениях они видели сверхъестественное, чудесное. Жрецы взяли на себя труд объяснять это непонятное народу, и этим самым опять возвышались над народом. Результатом стремлений жрецов объяснять для народа непонятные явления природы были те научные сведения по естественным наукам, о которых мы говорили и которые для невежественной массы казались магией, волшебством, сообщением божества, господством над подземными духами, силами природы и стихиями. Таким образом, жрецы для науки сделали очень много, но более всего сделали пользы для себя; напротив, для народа, который призвал их быть служителями божеству и посредниками между божеством и народом, и избрал их своими наставниками, они принесли положительный вред. Они торговали самым дорогим для человека, — его религиозным чувством и, пользуясь дарами, приносимыми им народом, держали намеренно его в невежестве.

IV О КОЛДОВСТВЕ

Слово ведовство, ведство, происшедшее от ведать и означающее знание, опытность в чем-нибудь, в средние века (да и теперь в простонародье) было синонимом колдовства и волшебства. Искусники, прославившиеся в ведстве, называлось ведунами, знахарями, — женщины — ведьмами, знахарками, как будто всякое знание и мудрость, все непонятное для необразованных, должно было происходить от диавола! Ведьм и колдунов везде было очень много. К нам перешли они со времен идолопоклонства и язычества, когда предки наши в числе своих божеств считали Бессмертного Кощея, Болотного волхва, Перуна и Бабу-Ягу — эту прародительницу всех ведьм, которая едет на ступе, по воздуху метлой погоняет, помелом след заметает. Заметьте это — ступу, метлу, помело — необходимые принадлежности простой деревенской жизни, и это заметание следа в воздухе, как будто бы на песке — какое топорное изобретение, какой грубый знак невежества! Верили, как в древности, так и в средние века, что ведьмы, намазавшись известными им мазями и перекувырнувшись через 12 ножей, оборачиваются во всяких зверей и птиц, могут посредством отравы оборачивать людей в волков, свиней, птиц и т. п. Верили, что ведьмы и колдуны повелевают ветрами, производят ветры, бури, молнию, дождь и град, что они заколдовывают поля и скот, так что первые лишаются плодородия (в Белоруссии завитки или завивки лишают поля плодородия и пр.), а последний сохнет и издыхает; что они посредством чар могут лишить человека жизни и проч. и проч. и проч. Словом все, что есть злого в мире, — все это могут совершать колдуны, знахари, ведьмы, знахарки.

ГЛАВА XXII

О шабашах

Нигде так наглядно и ясно не выражалось могущество нечисто й силы, как в рассказах о шабашах, на которых будто бы сам сатана принимает клятвенные заверения от всех, которые предались ему духом и телом, т. е. всем существом своим. На шабашах, по словам колдунов и ведьм, демон является во всем своем величии и силе; он является с гордым, презрительным видом, со страшным и мрачным лицом, в странном наряде, всегда является с печальной и мрачной церемонией, и притом всегда является в отдаленных, уединенных местах — лесах, пустынях и т. п. Князь тьмы принимает поклоненья от преданных ему с гордостью и презрением. На обеде кушанья всегда безвкусны и совершенно непитательны; пляска происходила без всякого порядка, искусства и приличия.

Описанием шабаша хотят подтвердить действительность того, что существовало только в расстроенном воображении колдунов и ведьм, которые воображали, будто они верхом на метле или коле свободно переносились по воздуху туда, где предназначалось празднование шабаша.

На шабаш обыкновенно собирались в какие-нибудь отдаленные или уединенные места — в отдаленный лес, или в пустыню, или в болота — всегда ночью с среды на четверг или с четверга на пятницу. Самым торжественным праздником считался шабаш накануне праздника: Рождество Иоанна Предтечи (24 июня): к этому времени каждый колдун и каждая ведьма должны натереться непременно жиром, если хотят присутствовать на торжестве. На этот праздник должны были являться все колдуны и ведьмы; неявившийся получал выговор, или даже наказание. Что касается частных собраний, то демон был снисходителен к тем, которые не являлись на них по достаточным причинам.

Иоанн Бапт. Порта и Иоанн Вириус[331] говорят, что они знают, как приготовляется жир, которым натирались колдуны. Жир этот, говорят они, есть смешение многих наркотических веществ, употребление которых повергает человека в состояние обморока, во время которого он воображает, что будто он вылетает из комнаты через трубу, что будто в конце трубы встречает его черный человек с рогами, который переносит его куда угодно, и потом опять через трубу приносит домой. Рассказы о шабашах людей, подвергавшихся этому состоянию, отличаются неопределенностью и отсутствием взаимного согласия.

Демон является на шабашах или в виде козла, или в виде большой черной собаки, или в виде вороны необыкновенной величины, обыкновенно сидит на возвышенном троне и принимает от присутствующих уверения в преданности.

Можно бы подумать, что на шабаши привлекает людей надежда на временное счастье, на получение богатства, — и демон действительно постоянно дает им блестящие обещания, — так говорят, по крайней мере, сами колдуны, конечно, обманутые своим собственным воображением. Но опыт доказывает, что люди, будто странствующие на шабаши, всегда бывали презренные и несчастные бедняки, и всегда оканчивали жизнь самым печальным и позорным образом.

В первый раз явившихся на этот шабаш демон вносил в свой список и заставлял их подписываться в этом списке, потом заставлял их отвергнуть миропомазание и крещение и отречься от И. Христа и Его Церкви. Потом, чтобы отметить своих приверженцев, демон запечатлевает на какой-нибудь части тела их ногтем своего мизинца особенный знак, от которого то место, на котором он делал этот знак, делалось нечувствительным Утверждают даже, что демон запечатлевает этот знак на трех различных частях тела, и не в одно и то же время, а в три раза. Впрочем, он делает это не иначе, как с теми, которым не менее двадцати пяти лет.

Все это, конечно, не заслуживает ни малейшей веры. И у мужчин и у женщин какие-нибудь части тела могут быть и бывают нечувствительными или вследствие болезни, или вследствие употребления каких-нибудь ядовитых лекарств, или даже от природы, — совершенно независимо от участия демона. Некоторых обвиняли в колдовстве, но на теле их, при самом тщательном осмотре, не находили нечувствительных мест и никакого клейма. Другие из уличаемых в колдовстве уверяли, что демон не делает никаких знаков на их теле. Королевский врач Андре во втором своем письме[332] очень подробно говорит обо всем, что рассказывается об этих демонских знаках.

Название «шабаш» в том смысле, какой оно имеет в приведенных рассказах, — у древних не встречается. Ни у Евреев, ни у Египтян, ни у Греков, ни у Римлян оно не было известно, хотя древние писатели часто упоминали о чародеях и колдунах, как таких людях, которые, вследствие своей связи с демоном, имели особенное влияние на животных, на воздух, на жизнь и судьбу людей.

Гораций[333] ночные собрания колдунов называет словом Coticia (котиция), которое происходит от слова Cotys (котис) или Cotto (котто) — названия богини блуда, — богини тех ночных собраний, на которых вакханки предавались всевозможным бесстыдствам. Это, впрочем, совершенно не то, что шабаш колдунов.

Некоторые производят название шабаша от Sabbatius (саббатиус) — одного из эпитетов бога Бахуса, в честь которого совершались ночные безнравственные пиршества. Арповий и Юлий Фирмик Мотериус говорят, что на пиршествах этих клали посвященным за пазуху золотых змей, и потом опять вынимали их оттуда. Но эти этимологические объяснения слишком далеки от того, как дело произошло на самом деле. Народ просто заимствовал название «шабаш» от Иудейских собраний и религиозных занятий в синагогах по субботам и в насмешку приложил к сборищам колдунов.

Древний памятник, в котором весьма ясно упоминается о ночных собраниях колдунов, представляют капитулярии (собрания законов)[334]. Здесь говорится, что какие-то женщины, под влиянием производимого в них демоном помрачения, воображали, будто они путешествовали с богиней Дианой и множеством других женщин по воздуху на различных животных, будто они в немногие часы, повинуясь Диане, как своей царице, пролетали огромные пространства. Значит, они чтили богиню Диану, а не Люцифера.

Знаменитый Агобард[335], Архиепископ Лионский, современник Людовика Благочестивого, написал сочинение против известного суеверия своего времени, будто колдуны производили бурю, град и грозу; колдуны эти назывались поэтому производящими непогоду (Wettermacher) — Тempestarii. Необыкновенные дожди, которые, по мнению суеверов, производились этими колдунами, назывались avra levatitia (авра леватиция). Этом названием хотели выразить ту мысль, что будто эти дожди производились в высших слоях воздуха волшебной силой. Еще и по настоящее время простой народ в этой стране проливные дожди называет alvace (альваце). Некоторые были так тверды в этом суеверии, что уверяли, будто они лично знали этих производящих непогоду колдунов, которые будто бы могли как производить непогоду везде, где им было угодно, так и прекращать ее. Агобард многих расспрашивал относительно этого предмета, и все сознавались, что сами никогда не бывали очевидцами таких случаев, когда бы колдуны производили непогоду.

Агобард утверждает, что подобные вещи, как производить непогоду, может совершать один только Бог или же святые при Его помощи; демоны же и колдуны не могут совершать ничего подобного. Он говорит, что в простонародье есть такие суеверы, которые очень исправно уплачивают так называемый canonicum (каноникум), своего рода подать, производящим непогоду колдунам, чтобы эти последние не делали им никакого вреда; между тем как не дают десятин священникам, не помогают вдовам, сиротам и другим действительно нуждающимся в помощи. Агобард рассказывает также, что незадолго до его времени некоторые рассказывали, что будто Гримоальд, герцог Беневентский, посылал во Францию людей с каким-то особенным порошком, который они рассыпали по полям, лугам, горам и источникам, отчего погибло в этой стране очень много скота; что будто многие из этих людей были схвачены, и при допросе сознались, что они действительно принесли с собой такой порошок, и даже тогда, когда увидели, что им предстоит наказание, все-таки не отказывались от своих слов.

Другие, по свидетельству Ангобарда, уверяли, что будто существует страна под названием Мангония, где есть такие корабли, на которых колдуны плавают по воздуху и привозят на них плоды, которые, по их воле, падают с дерев в их корабли. При этом Агобард рассказывает, что к нему однажды привели трех мужчин и одну женщину, которые будто бы упали с этих воздушных кораблей; что эти люди были несколько дней продержаны в оковах, и что когда с ними поставлены были в очную ставку их обвинители, эти последние, после долгих прений, должны были наконец сознаться, что они не знают никаких доказательств на то, что обвиненные действительно путешествовали по воздуху и упали с воздушных кораблей.